Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"
Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен
Соавторы: Кит Даффилд,Бенедикт Браун,Сандроне Дациери,Сандра Блок
сообщить о нарушении
Текущая страница: 204 (всего у книги 225 страниц)
Якоб
Редактор положил руки на письменный стол, словно спринтер на старте. В его позе сквозила агрессия, совершенно не вязавшаяся с мягкими, снисходительными складками его лица.
– Я понимаю, что музыка – твоя страсть, Якоб, но в нашей редакции мы ориентируемся прежде всего на интересы читателей. И скажу тебе прямо: никто не просил твоих фичеров о классической музыке.
– Но... – Якоб сам услышал, как жалко и оправдывающе прозвучал его голос. – Наши читатели – люди образованные. Было бы странно, если бы никто из них не слушал классику.
Он сидел в низком кресле по другую сторону редакторского стола и чувствовал себя подозреваемым на допросе, хотя сам же и настоял на этой встрече.
Двенадцать лет он проработал в газете «Моргенависен». На бумаге он не был звездой, в отличие от ведущих колумнистов, которых приглашали на теледебаты, но за всё время службы он брал самые неудобные дежурства, по первому зову мотался по всей стране и вел темы, к которым никто больше не желал прикасаться. Месяц назад он набрался смелости и написал редактору. Он попросил... нет, потребовал перевести его в отдел культуры и отдать ему направление, для которого он был рожден: классическую музыку. В Дании вряд ли нашелся бы журналист, знающий эту тему лучше него, а поскольку Олаф Нюруп – коллега, занимавшийся этим направлением целую вечность, – лежал в больнице Биспебьерг с инсультом, вакансия сейчас была свободна.
– Знаешь что? – редактор приподнял брови. – За тридцать лет в этой сфере я хорошо изучил людей. Им нет дела до всей этой высокой культуры. Им подавай истории об инфляции, погоде и тех, кого они видели по телевизору.
Якоб поднялся, чтобы оказаться на одном уровне с редактором, но его ноги задрожали, словно под ними поплыла земля.
– О чем вообще речь, Якоб? – редактор скользнул взглядом по сжатым кулакам Якоба. – Ты переутомился? Хочешь сократить часы работы?
– Нет, я...
– Ради бога, ты можешь сменить отдел, но тогда тебе придется писать о том, что нравится публике, или о том, от чего у людей подгорает. Шоу «Свадьба вслепую»... или о Тейлор Свифт. Справишься?
– Но Олаф никогда так не пресмыкался перед читателями. Должен же быть...
– Олаф Нюруп – это личность, Якоб, – перебил его редактор. – Читатели любят его просто за то, что он Олаф. К тому же у него за плечами консерватория. А у тебя что есть? Кроме этой твоей странной привычки постоянно напевать под нос?
Якоб опустил глаза. Он и не знал, что другие это замечают. Тихое напевание было жизненной необходимостью, оно поддерживало связки в рабочем состоянии и служило невидимыми наушниками, делавшими окружающий мир хоть сколько-нибудь выносимым.
– Может, у тебя в прошлом карьера скрипача-виртуоза? – на губах редактора заиграла усмешка.
– Мальчиком я учился в школе Лаврентия. Меня считали самым талантливым сопрано (высоким певческим голосом) за всю историю школы.
Ухмылка редактора переросла в откровенный смех:
– Да ладно тебе, парень. Я в детстве едва не попал в сборную U11 (сборную до одиннадцати лет), но это, черт возьми, не делает меня спортивным журналистом.
– Я просто...
Редактор оборвал его тяжелым вздохом:
– Послушай, Якоб. Когда в нашей профессии доживаешь до определенных лет, нужно трезво оценить ситуацию и сказать себе: «Моего таланта хватило лишь на это. Такова моя жизнь». И чем ты, собственно, недоволен?
– Я... – начал было Якоб, но редактор взмахом руки велел ему замолчать.
– Твоя беда в характере, Якоб. Ты... – Редактор потер пальцы друг о друга, подбирая слова. – Ты как прямая линия на кардиографе. Пи-и-ип, понимаешь? Технически мертв. За те пять лет, что я здесь работаю, я постоянно вижу, как ты бродишь тут, словно зомби. Ни разу не улыбнешься, ни разу не разозлишься. Никаких друзей среди коллег. В профессиональном плане ты не безнадежен, этого не отнимешь, но, если честно, ты ведь и не незаменим, верно? В тебе нет азарта. Ты не приносишь нам новых подписчиков. – Он устало откинулся на спинку кресла.
– И то, как ты сейчас пытаешься прибрать к рукам место Олафа, пока человек лежит в реанимации и борется за жизнь, пожалуй, самое яркое проявление инициативы за всё время твоей работы у нас. – Он указал на дверь. – Закрой с той стороны.
Ручка выскользнула из влажной ладони Якоба, когда он притворил дверь редакторского кабинета. На секунду он замер у входа, чувствуя себя полностью раздавленным посреди этого шума, стука клавиш и сербанья кофе заполнивших зал коллег.
Гул их дружеского общения казался осязаемым и давящим, он обволакивал его, точно тяжелый спертый воздух. Тогда Якоб достал наушники и надел их. Короткое нажатие на правый амбушюр – и мягкие звуки струнных заиграли в ушах мотивом Laudate Dominum («Хвалите Господа»). Этот шедевр Моцарта подействовал как внутривенная инъекция душевного покоя. Он прибавил громкость, полностью отключаясь от происходящего в офисе, включая Пиа, которая, точно королева, вершила судьбы мира за редакторским столом. Она наверняка хотела спросить, не может ли Якоб провести вечер у пекарни на Эстербро, где нашли убитую женщину. Черт с два, подумал он, пока чистый детский сопрано заполнял его уши.
«Lau-u-uuu-daa-te Do-oo-minum...», – звучало в наушниках, пока Якоб пробирался к своему месту у окна спиной к коллегам. Подумать только, когда-то он исполнял это соло (сольную партию).
Его голос тогда был подобен тренированному телу атлета. Сильный, гибкий и глубокий. Обычные люди понятия не имели, сколько усилий требует это «славьте Господа» от маленького мальчика. Нужно было обладать превосходной физической формой, чтобы хватало дыхания на музыкальные фразы длиной в четыре-пять тактов. Требовалось полностью контролировать голос, язык и мышцы гортани. Понимать латинский текст. Нужно было петь самой душой!
Он потер горло. Оно ныло еще со вчерашней репетиции в мужском хоре.
С годами он вернул способность говорить более-менее чисто. При желании он мог даже петь долго и громко, если заставлял себя, но тембр был уже не тот. Голос лишился былой гибкости и послушности, он больше не контролировал его полностью. К тому же за это приходилось расплачиваться в течение нескольких дней: першением в горле, привкусом крови во рту и голосом, который при обычном разговоре дрожал и срывался, будто он вот-вот расплачется.
Сколько унижений он перенес из-за своих наивных, глупых надежд на то, что его голос может стать прежним? А ведь когда-то он звучал так же прекрасно, как этот детский сопрано в его наушниках. Ничуть не хуже!
– Laudate Dominum omnes gentes, Laudate eum, omnes populi. Quoniam confirmata est... («Хвалите Господа, все народы, славьте Его, все племена. Ибо утверждена...»), – беззвучно шевелил губами Якоб, пытаясь вспомнить следующую строку. – Et veritas, veritas Domini manet, manet in aeternum («И истина, истина Господня пребывает вовек»). Нет. Он раздраженно тряхнул головой. В школе Лаврентия за такую забывчивость наказывали со всей строгостью.
Одна репетиция, случившаяся через несколько месяцев после его поступления, стала среди учеников притчей во языцех. А началось всё с того, что хормейстер сел за рояль и велел им исполнить как раз Laudate Dominum.
Спустя несколько тактов он убрал руки с клавиш.
– Стоп, стоп, стоп! – оборвал он их. – Что за рваное пение? Лучше вообще не дышите, чем так. – Он в упор посмотрел на самых маленьких мальчиков: – Придется послушать каждого по отдельности.
По рядам пробежал шепоток тревоги.
– Матисен, начни ты, – хормейстер указал на рыжего мальчика в первом ряду. Тот несмело запел. – Ты не знаешь партии. Следующий, – перебил его учитель и указал на соседа.
Второй мальчик не успел допеть и до слов Laudate Dominum omnes gentes («Хвалите Господа, все народы»), как сбился с дыхания и тихо пролепетал:
– Я не могу...
Хормейстер с силой грохнул кулаком по крышке рояля:
– Мне надоели ваши жалкие оправдания, почему вы не сделали домашнее задание. Кристиансен, вон из класса. – Он указал на дверь, и бледный мальчик вышел, прижимая ноты к груди.
– Томми, теперь ты, – учитель ткнул пальцем в сторону робкого паренька во втором ряду. – Подойди к роялю.
Томми застыл с полуоткрытым ртом.
– Быстро встань сюда и докажи, что знаешь текст. Живее. – Повелительный жест хормейстера заставил Томми медленно подняться со стула. Якобу казалось, что в наступившей гробовой тишине он слышит стук сердца товарища.
– Спину ровнее! Грудь вперед, давай. – Хормейстер взял первый аккорд, и Томми, запинаясь, выдавил из себя: Quoniam confirmata est, Super nos misericordia eius... («Ибо велика милость Его к нам...»), но тут учитель резко поднялся.
– Твой голос дрожит от неуверенности! – Он навис над Томми всей своей внушительной фигурой. – Послушайте меня, мальчики. Вы должны знать текст назубок. Петь уверенно! Своей халатностью вы позорите меня. Меня!
Никто из ребят не осмеливался поднять глаза.
– Томми! – Хормейстер снова повернулся к стоявшему у рояля мальчику. – Попробуем без музыки. Просто читай текст.
– Петь? – растерянно спросил Томми.
– Нет. Говори! Я хочу услышать, знаешь ли ты слова.
Якоб попытался поймать взгляд Томми. Он мог бы беззвучно подсказывать ему слова одними губами – устроить суфлерскую помощь с этой латинской тарабарщиной. Но Томми безучастно смотрел прямо перед собой.
– Laudate Dominum omnia... Нет, omnes gentes («Хвалите Господа, все народы» – лат. песнопение)... – начал он.
– Ты даже первую строчку не в силах повторить? Какая прелесть. – Хормейстер повернулся к классу, театральным жестом разведя руками, словно артист варьете. Но никто не засмеялся. Все сорок пять мальчиков сидели молча, уставившись на Томми. По его джинсам расползалось темное пятно. Прямо между ног. Моча стекала по брючине вниз, образуя маленькую лужицу у ботинка. Глаза мальчика остекленели.
– Кто-нибудь хочет сделать мой день хотя бы сносно терпимым? – спросил хормейстер, совершенно не заметив состояния Томми. – Да, Берг?
Берг поднялся в последнем ряду:
– Разрешите выйти в туалет, – сказал он и, не дожидаясь ответа, подошел к Томми и увел его из класса.
Хормейстер в растерянности посмотрел им вслед:
– Вы должны понимать, что это проявление любви к вам, – произнес он. – Любви и уважения. Представьте, если бы Томми бламировал[412] себя вот так на глазах у ваших родителей. Или самой королевы! Моя работа – выжать из вас самое лучшее.
Якоб чувствовал, как дрожит его сосед по парте. Он покосился на лицо Ванга. Мальчик, который был немного старше его, кусал губы.
– Нельзя выставлять нас на посмешище вот так, – прошептал он. – В других школах так не делают.
– Что? – Якоб не понял, о чем говорит его товарищ.
Конечно, ему тоже было жалко Томми, который обмочился на глазах у всех, но хормейстер ведь был прав. Томми и все остальные просто мало занимались, и Якоб этого не понимал. Сам он считал учебу в этой школе шансом всей своей жизни. Каждый час, проведенный в этом классе, давал ему возможность вырваться из семьи, уйти из карьера и навсегда забыть о жизни, в которой его никто не замечал и не любил.
– Томми не заслужил такого позора. – Ванг сжал кулаки и зашептал прямо на ухо Якобу: – Мы должны держаться вместе. Мы не обязаны терпеть...
– Кто там шепчется?
Хормейстер посмотрел на них, и Ванг замолчал.
– Ванг? Сольвиг? – Учитель подошел на два шага ближе. – У вас, может, есть свое мнение, которым вы хотите поделиться со всеми?
Якоб почувствовал, как локоть Ванга больно ткнул его в бок. «Скажи что-нибудь», – говорил этот локоть. «Спаси нас», – говорил этот локоть. И Якоб понял, что он единственный, кто может избавить товарищей, весь хор и самого учителя от новых унижений. Он занимался. Он знал и мелодию, и слова. Он поднялся и подошел к роялю.
– Я готов спеть.
В тот же миг дверь открылась, и в класс вернулся Берг. Он резко застыл на пороге, увидев Якоба у рояля. Якоб почувствовал на себе его тяжелый, испепеляющий взгляд и подумал, что Берг, должно быть, испытал облегчение. Все мальчики в классе теперь могли расслабиться. Якоб брал этот удар на себя ради всей команды.
– Отлично, Сольвиг, – сказал хормейстер и сел за инструмент. – Показывай, на что способен.
И Якоб запел так, как не пел никогда в жизни. Он пел, не замечая одноклассников, чувствуя себя возвысившимся над землей. Его жизнь обрела цель и направление. И когда ребят отпустили на перерыв, чтобы он мог продолжить репетицию с хормейстером один на один, перед его мысленным взором пронеслась вся его будущая жизнь.
Неужели всё началось именно тогда? Неужели в тот самый день они...
– Эй? – Настойчивое похлопывание по плечу вернуло Якоба в реальность.
Внезапные прикосновения всегда раздражали его, и он с недовольством повернулся в офисном кресле. К своему удивлению, он уперся взглядом прямо в глубокое декольте, оформленное в лучших традициях оперетты. Он сдернул наушники и поднял глаза на корректора Лайлу. Как-то за обедом Пиа растрезвонила, что у Лайлы из корректорского отдела на него настоящий краш и ему стоит ответить ей взаимностью, несмотря на то что Лайла была старше его как минимум на десять лет.
«Настоящий мужчина ведь без труда справится с опытной женщиной», – заявила тогда Пиа с явным намеком на то, что сама она сильно сомневается, можно ли считать Якоба настоящим мужчиной.
– Я просто хотела показать тебе вот это. Это завтрашние полосы отдела культуры. Ты ведь учился в школе святого Лаврентия в детстве, да? – Лайла протянула ему разворот формата А3 и указала пальцем на объявление в левом углу. – «Хор мальчиков школы Лаврентия выступает в замке Кронборг[413] на следующих выходных». Написано, что это будет первый концерт нового дирижера хора. И они везут с собой целый оркестр. – Она переступила с ноги на ногу. – Я не очень разбираюсь в классике, но просто обожаю замки. И детей. Так что тут можно убить двух зайцев одним выстрелом, если понимаешь, о чем я. – Она нервно рассмеялась. – Я бы с удовольствием сходила туда с тобой, если ты...
Якоб выхватил газетный лист из ее рук, больше не слушая. Он уставился на объявление, чувствуя, как весь кошмар сегодняшнего дня мгновенно улетучивается.
Вот он. Шанс, которого он так долго ждал.
Четверг, 12 октября 2023 года
Глава 20Роза
Раздался писк, когда телефон Оле Хорстена наконец ожил. Роза ввела комбинацию «1234» – пожалуй, самый популярный в мире PIN-код, но вибросигнал указал на ошибку. Тогда она попробовала обратный порядок: «4321», а затем и убывающую последовательность «9876». Безрезультатно. Она отыскала дату рождения Хорстена и ввела «1304». Затем год его рождения – «1943». Снова мимо; Оле Хорстен оказался изобретательнее большинства.
– Я не помешаю? – в кабинет вошла Хелена. Она встала прямо за спиной Розы и бесцеремонно уставилась на телефон в ее руке.
– Я сейчас занята, – пробормотала Роза. Неужели эта баба не могла просто постучаться?
– Терье Плоуг скоро спустится сюда, чтобы выслушать отчет по делу Хорстенов. – Хелена бесцеремонно развалилась в кресле Розы. – Это телефон Оле Хорстена?
Роза подняла глаза:
– Ты говорила с Терье? Как я уже упоминала на днях, все контакты с руководством у нас обычно проходят через меня.
Хелена замялась:
– Нам нужно было обсудить один вопрос. Не связанный с текущим делом. – Напарница поднялась с кресла. К сожалению, не для того, чтобы уйти.
Роза почувствовала, как ни с того ни с сего покрывается потом.
– Вот как? И что же ты успела согласовать с Терье от нашего имени?
– Он сейчас приедет. Сначала у него была встреча с директором полиции.
Встреча директора полиции с Терье? Роза стерла испарину над верхней губой. Когда два начальника уединяются за закрытой дверью в старинных кожаных креслах на втором этаже, можно не сомневаться: готовится очередное урезание бюджета. И что это за посторонний вопрос, который Хелена обсуждала с Терье с глазу на глаз?
Она покосилась на француженку, которая по-хозяйски прохаживалась по ее кабинету, сканируя взглядом папки-регистраторы и доски объявлений, словно перегревшийся прибор. Хелена внезапно замерла перед фотографией четырехлетней девочки, которая бесследно исчезла уже очень давно. Сейчас ей было бы семнадцать или восемнадцать, если она еще жива. Это дело подкосило троих руководителей следственной группы в управлении полиции Южной и Юго-Западной Ютландии, а несчастные родители от горя спились и смирились с тем, что никогда больше не увидят дочь. Но Роза каждый день обещала малышке на фото, что о ней помнят. Впрочем, с тех пор как это дело о пропаже человека передали в отдел «Q», прошло уже три года и 234 дня, и Роза понятия не имела, за что зацепиться, чтобы сдвинуть его с мертвой точки. Во всяком случае, Хелене совать сюда свои руки не следовало.
– У вас во Франции нет архивов? – Роза поднялась из-за стола.
– Есть, – Хелена резко обернулась. – Но у нас всё уже давно, comment dirais-je (как бы это сказать)... в цифровом виде. В компьютере.
Роза сделала шаг к доске и сняла фотографию девочки.
– Я могу тебе чем-то конкретным помочь? Я правда очень занята. – Она прижала снимок девочки к груди.
Хелена промолчала. Она лишь окинула взглядом оборотную сторону пожелтевшего снимка и вышла из кабинета с непонятным выражением лица. Обиделась? Или расстроилась? Трудно было понять человека, которого толком не знаешь и не доверяешь – да Розе, честно говоря, было абсолютно плевать.
Она убрала снимок пропавшей девочки в ящик стола и потерла глаза. Было в этой Хелене что-то такое, чего она не могла понять, какая-то скрытность и холодная сдержанность. Все следователи, которых присылали в отдел «Q» на стажировку раньше, безбожно лебезили перед ней и хлопали Ассада по спине, как старые собутыльники в пивной. Кое-кто даже причмокивал и восторгался: «М-м-м, какая экзотика!», когда Ассад приносил рагу, от запаха которого весь Тегльхольмен начинал благоухать, точно каирский базар Хан эль-Халили[414]. Но Хелена... она ни перед кем не заискивала.
– Ассад! – крикнула Роза, надеясь, что ее верный оруженосец услышит ее через закрытую дверь. – Ради бога, прикрой дверь, – прошептала она, когда его голова показалась в проеме.
– Ты белая как мельник, – Ассад пытливо посмотрел на Розу.
– Всё нормально, – соврала она. Чувствовала она себя так, словно по ней проехался товарный состав. – Хелена там?
– Хелена?
– Мне кажется, она вынюхивает.
– Кушает? Что кушает? Вот это? – Он указал на пачку соленых крекеров на столе Розы – единственное, что она смогла в себя запихнуть после кишечного гриппа.
– Вынюхивает, Ассад! Рыщет в наших вещах. Проверяет мой архив. Зачем ей это?
Ассад слегка склонил голову набок и молча посмотрел на нее сквозь сеточку мимических морщинок вокруг глаз – пойди пойми, что означало это выражение его лица.
– Чего ты так уставился? Тебе не кажется странным, что она так часто говорит по телефону с Терье? О каких-то секретах. А теперь они договорились о встрече за моей спиной. Какая у нее вообще задача?
– Помогать нам с нераскрытыми делами, – тут же ответил он. Совсем не то, чего она от него ждала.
– Да господи, Ассад. Она – шпионка Терье. Терье прямо сейчас сидит на совещании у директора полиции. Думаю, они ищут повод закрыть отдел «Q», но им нужны доказательства, что мы ничего не делаем. Или нарушаем устав. Ты разве не видел, как она вчера отреагировала, когда я велела ей помалкивать о том, что это Карл подкинул нам дело Хорстенов?
Ассад почесал иссиня-черную щетину:
– То есть ты думаешь, Терье заслал к нам шпиона?
– Именно! – Роза выдохнула. Приятно, когда тебя наконец понимают.
Но закончить мысль Ассаду не дал стук в дверь. Терье заглянул в кабинет:
– Вы где пропали? Мы с Хеленой ждем вас в ее кабинете. – Он указал пальцем в сторону коридора, на комнату, которая для Розы навсегда останется кабинетом Карла.
– Опаздывать не стыдно, если тебя никто не приглашал, – резко бросила Роза и первая вышла за дверь.
– Вообще-то я только что со встречи с директором полиции, – заговорил Терье, когда они устроились в кабинете. – Грядут изменения в структуре следственных отделов, и они, вероятно, затронут и вас.
«Еще бы», – подумала Роза. Встреча начальника убойного отдела с директором полиции никогда не ограничивалась простой чашкой кофе.
– И что на этот раз, шеф? – устало спросил Ассад. Его грузная фигура глубоко вдавилась в старый диван Карла.
– Всё еще окончательно не утверждено, но буду с вами честен. Тот факт, что после ухода Карла вы не раскрыли практически ни одного крупного дела, не остался без внимания наверху.
– Да господь с тобой, мы раскрывали дела! – запротестовала Роза.
– По крайней мере, с тех пор как Карл ушел, у нас больше не гибли подозреваемые во время задержаний, – заметил Терье. – И мне бы очень хотелось, чтобы так продолжалось и впредь.
– Слушай, мне принести мою сводную таблицу, чтобы мы сравнили показатели раскрываемости? Или ты предпочитаешь лично перечитать все материалы дел от корки до корки?
– Спокойно, Роза. Я защищаю вас перед руководством как могу. Да, вы раскрывали дела, но это были не те преступления, о которых говорят в Кристиансборге. А ведь в конечном итоге только это и имеет значение, вы же сами знаете. Довольный министр юстиции – довольный директор полиции. А когда они недовольны, в их головах сразу рождаются идеи реформ и сокращения бюджетов.
Несколько лет назад политики загорелись идеей возродить покойную мобильную группу расследований под названием, которое само по себе требовало двойной порции кофеина: Отдел обеспечения качества расследований убийств... Боже правый!
Парочка ретивых молодцов оттуда как-то заявилась в отдел «Q», но Роза позаботилась о том, чтобы им на изучение дали самые безнадёжные «глухари». Полдня спустя они с унылыми лицами укатили обратно в свой «бункер среднего звена» в Эйбю.
– Мы обязаны вернуть вашему отделу былую силу. Иначе вы закончите простыми исполнителями в NSK (Национальном отделе по борьбе с особо опасными преступлениями), – предупредил Терье.
Хелена согласно кивала на каждом слове, словно игрушечная собачка, которую водители ставят на приборную панель машины. У Розы возникло стойкое ощущение, что под словом «вы» Терье имел в виду кого угодно, только не Хелену.
Ее-то уж точно никто не сошлет в Эйбю. Нет, дочь французского префекта полиции отлично знала, как лавировать в иерархических лабиринтах и заискивать перед людьми со звездами на погонах. В награду за шпионаж в подвале ей наверняка предложат теплое местечко в отделе по борьбе с оргпреступностью на Тегльхольмене, пока Роза и Ассад будут гнить на окраинах под началом какого-нибудь двадцативосьмилетнего выскочки.
– Терье, было бы просто замечательно, если бы ты уговорил Карла вернуться, – подал голос Ассад. Даже когда он молился на коврике, обратившись лицом к Мекке, взгляд его не был столь умоляющим, как в эту минуту. – Мои мозги работают куда лучше, когда Карл рядом.
– Карл? Этот новоиспеченный писатель, который со скандалом и обидой сбежал из органов? Уж прости, но такое ощущение, будто ты никогда не знал этого упрямого осла Мёрка. Вам нужно делать ставку на молодые кадры. – Он кивнул в сторону Хелены.
Роза с трудом сдержалась, чтобы презрительно не фыркнуть. «Молодые кадры»? Да они с Хеленой были ровесницами! И если бы не этот вирусный ураган, который терзал ее организм последние несколько дней, она бы выглядела точно так же хорошо. Если не лучше!
– Вчера Хелена проявила исключительную наблюдательность. Она обнаружила на месте преступления гильзу, которую проглядели эксперты. Ее уже отправили на баллистическую экспертизу. – Терье выжидающе посмотрел на Розу, приподняв брови.
Она выдавила кислую улыбку. Роза понятия не имела, какой реакции ждет от нее Терье. Сначала он подсунул им шпионку, а теперь она должна... что? Захлопать в ладоши, как дрессированный тюлень во время кормежки?
– Ну так расскажите мне подробнее о деле, которое вы упоминали вчера, – продолжил Терье как ни в чем не бывало. – Вы уверены, что на него стоит тратить силы?
– Certainement (несомненно)! – воскликнула Хелена и принялась излагать суть дела с таким видом, будто она здесь была боссом всей лавочки. Роза тем временем мысленно костерила заблокированный телефон Оле Хорстена. Пока этот аппарат лежал мертвым грузом у нее на столе, ей нечего было добавить к отчету.
– ...Таким образом, всё указывает на то, что в тот день Йетте и Оле Хорстен были в доме не одни, – резюмировала Хелена.
– Хм. – Терье нахмурился. – У вас есть идеи, в каком направлении нам искать подозреваемого?
– Сын! – почти выкрикнула Хелена. – Он страдал от нехватки отцовской любви. И у него были и мотив, и возмож... – Она осеклась и уставилась в точку за спиной Розы. Все трое проследили за ее взглядом.
В дверях стоял Конрад Хорстен. Роза сразу поняла, что это он, по галстуку-бабочке. После нескольких секунд гробового молчания он наконец открыл рот и гневно спросил:
– Вы что, сидите тут и разглагольствуете о том, что это я лишил жизни своего отца?
– Это одна из... – попыталась вставить Хелена, но Конрад выставил вперед ладонь, призывая ее замолчать.
– С меня хватит твоих разговоров, – прошипел он. – Ты абсолютно непрофессиональный и неприятный человек.
Дежурный со стойки регистрации, который проводил Конрада в подвал, поспешил ретироваться, втянув голову в плечи. Роза же, напротив, скрестила руки на груди и прислонилась к стене, искренне наслаждаясь тем, как накалилась атмосфера в кабинете. У нее впервые за три дня проснулся аппетит, и она зачерпнула горсть арахиса из стоявшей на полке у Хелены вазочки. Соленые жирные орешки показались ей божественным деликатесом.
Терье поднялся со стула:
– Терье Плоуг, начальник убойного отдела полиции Копенгагена. К сожалению, многое указывает на то, что в девятнадцатом году по делу ваших родителей были сделаны поспешные выводы. Позвольте мне принести вам свои извинения.
Конрад смерил Терье пренебрежительным взглядом с головы до ног – шеф убойного отдела и правда больше походил на потрепанного жизнью банковского клерка.
– Эти новости перевернули всю мою жизнь. Без всякого предупреждения. – Голос Конрада звучал изможденно. – Я всё объяснял, во всем содействовал и отвечал на любые вопросы, а в ответ получаю лишь недоверие и обвинения.
– В таких делах мы обязаны перевернуть каждый камень, – Терье тяжело опустил руку на плечо мужчины. – Понимаю, это неприятная процедура, но в конечном счете мы на стороне жертв. Если вашего отца действительно убили, он, ваша мать – и вы сами – заслуживаете того, чтобы виновные были найдены.
Конрад опустился на стул, с которого только что встал Терье.
– Я почти не спал и не ел последние двое суток, – пожаловался он. – Я перерыл весь дом. Обыскал чердак, гараж, просмотрел книги, открыл все ящики и шкафы, к которым никто не прикасался со дня смерти отца. Я надеялся отыскать хоть что-то, что прольет свет на случившееся. И... ну, в общем, не знаю... – Он достал из внутреннего кармана пиджака два конверта с письмами и протянул их Ассаду. – Я нашел это в самом низу выдвижного ящика отцовского стола.
– Думаю, их стоит проверить на наличие следов ДНК, – тихо заметил Ассад и жестом попросил Розу дать ему два специальных пластиковых пакета.
Конрад смутился:
– Простите, я об этом не подумал. Они лежали на самом дне ящика, так что вряд ли он показывал их маме или кому-то еще до того, как их нашел я. Чтение не из приятных.
– Что там написано?
– В первом что-то вроде: «Закрой "Харис", иначе пострадаешь ты и твоя семья». Слово «ты» подчеркнуто. Написано довольно по-детски.
– «Харис» – это та частная клиника? – уточнил Ассад.
Конрад кивнул:
– Да, где он председательствовал в правлении до самого увольнения за несколько месяцев до трагедии. Она находится в живописном местечке неподалеку от Бловстрёда.
– А во втором?
– Во втором просто распечатка фотографии отца с сайта клиники, а поверх нее надпись: «Смерть или инвалидность?».
– И ваш отец никогда не упоминал об этих угрозах? – Роза, которая уже заглатывала четвертую горсть арахиса, решила, что пора вмешаться в разговор.
Конрад покачал головой:
– Возможно, он к этому просто привык. Люди пишут безумные вещи в соцсетях. Помню, на сайтах вроде Trustpilot (Трастпилот – международный сайт отзывов) и в Facebook публиковали откровенную клевету. Но эти послания были отправлены отцу лично.
– Обратного адреса, полагаю, нет? – вставил Терье.
– Нет, ни на письмах, ни на конвертах.
– То есть вы думаете, что какой-то пациент из клиники «Харис» на него не на шутку ond i sulerne (разозлился – дат. разг. выражение)? – спросил Ассад, как обычно исковеркав датскую идиому.
– Ты, наверное, хотел сказать ond i sylten (всыпать по первое число – дат. разг. выражение)? – поправила его Хелена.
Роза раздраженно шикнула на нее.
– Кто-то из пациентов или их родственников, да, – кивнул Конрад. – Но это лишь догадка. Простите, если это мало чем поможет следствию.
– Ну что вы, это очень ценная информация, – ласково улыбнулась ему Роза. – Можете заодно подсказать код разблокировки от телефона вашего отца?
