Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

Соавторы: Кит Даффилд,Бенедикт Браун,Сандроне Дациери,Сандра Блок
сообщить о нарушении

Текущая страница: 207 (всего у книги 225 страниц)

Глава 26

Якоб

Еще когда он издали увидел красно-белую оградительную ленту у въезда, он понял, что произошло. Жилой фургон и всё его содержимое исчезли. Разлетелись в щепки. Но он не знал, какие чувства должен испытывать при виде этого зрелища.

Ни страха, ни нервозности он не ощущал. Он знал, что любые улики, которые могли бы вывести на него, уничтожены, ведь заряды взрывчатки он разместил с предельной точностью. Из родительского дома на Борнхольме он вынес мало полезного, но за годы вынужденного прослушивания лекций по взрывному делу за семейными ужинами кое-какие знания в его голове всё же отложились. Вес фургона, материалы, горючесть... Он учел всё до мельчайших деталей. Самые мощные заряды он заложил под сиденья – при взрыве фургон, должно быть, буквально подбросило в воздух. Заряды поменьше были аккуратно распределены с обратной стороны доски объявлений.

Якоб вышел из машины. Натянул шапку на самые брови, чтобы скрыть волосы и сойти за обычного рабочего. Он припарковался среди густых сосен в паре сотен метров ниже по дороге. Если полиция всё еще вела работы у дома Асгера и Лизе, он намеревался спокойно пройти мимо, заложив руки за спину и вежливо кивнув, как образцовый местный житель.

Он приложил руку к груди, прислушиваясь к себе. Может быть, в глубине души он всё-таки чувствовал тоску при мысли о том, что последняя ниточка, связывавшая его с Асгером и Лизе, превратилась в пепел? Мать всегда ворчала, что он возвел «этих старых хиппи» на пьедестал. Якоб знал, что это была чистейшая ревность с ее стороны, но тогда эти слова приводили его в ярость. И сейчас, глядя на сломанный забор и свежие, широкие колеи от колес, ведущие за дом Асгера и Лизе, он почувствовал, как гнев снова овладевает им.

В правом кармане зажужжало. Он взглянул на экран с брезгливостью и раздражением. Как по заказу: стоило ему раз в год вспомнить о матери, как эта женщина тут же объявилась.

– Что? – резко бросил он в трубку.

– Я не помешала? – раздался робкий голос на том конце. Вечно этот притворно-виноватый тон. «Почему ты никогда не звонишь?» – вот что на самом деле скрывалось за этим вопросом.

– Вообще-то помешала, – ответил он. Проще всего было сказать правду.

– Отец просил передать привет, – продолжила мать. – Ему совсем плохо. С легкими беда. – Ее голос задрожал. – Врач говорит, надежды больше нет.

Якоб пошел по следам шин за дом Асгера и Лизе. Здесь проезжало что-то тяжелое, скорее всего, полицейский эвакуатор, увозивший то, что осталось от фургона. А остаться от него могло разве что металлическое шасси.

– И? – спросил он.

Мать помедлила. – Я подумала... может, тебе стоит приехать навестить его?

– У меня нет времени, – Якоб окинул взглядом заросший сад Асгера и Лизе. Он уставился на выжженный прямоугольник земли в глубине сада. Взрывная волна была мощной, с удовлетворением отметил он: земля вокруг была буквально перепахана. Серо-белые обломки обшивки кузова, словно неровные снежинки, разлетелись по опушке леса.

– Я же говорю, отец умирает, – в голосе матери послышалось нетерпение. – Даже братья навещают его каждую неделю, хотя у них самих проблем выше крыши.

Якоб промолчал. Его старший брат стал инвалидом: артрит суставов плеч и спины подкосил его в сорок пять лет, и теперь самые оптмистичные прогнозы на его будущее сводились к инвалидному креслу и горстям обезболивающих. Средний брат вылетел из карьера почти сразу после юбилея двадцатилетней службы и теперь, по словам матери, летом возил туристов на автобусе по острову. Всей этой гнилой семейке удалось разрушить собственные жизни гораздо быстрее и надежнее, чем это мог бы сделать Якоб.

Дикие заросли в саду были полностью вытоптаны. Судя по всему, здесь перебывала уйма криминалистов. Впрочем, по сообщениям криминальной хроники, дверь фургона дернул не кто-нибудь, а сотрудники полиции. Прогремевший взрыв был слышен даже в Тисвильде. Говорили, пострадали двое полицейских.

– У тебя нет времени для отца в его смертный час? – раздался в трубке дрожащий голос матери. Она всё еще питала наивную надежду помирить мужа с младшим сыном, но Якоб не видел ни братьев, ни отца уже двадцать лет и не собирался ничего менять. В подростковые годы он бесчисленное количество раз умолял родителей показать его специалистам. Были ведь логопеды, физиотерапевты, преподаватели вокала, врачи-отоларингологи, готовые помочь. За границей хирурги проводили операции на голосовых связках, возвращая людям голос. Но отец всякий раз отмахивался, называя это глупостью.

– С какой стати я должен тратить свои кровные, заработанные тяжелым трудом деньги на то, чтобы возить пацана по всему свету, лишь бы из него сделали профессиональную визжалку? Хватит с меня этих глупых капризов! Довольно! В нашей семье мужчины занимаются настоящим делом. Мальчишка должен научиться работать руками, – подслушал Якоб однажды разговор отца, лежа в своей кровати.

И он действительно ждал, что теперь Якоб примчится к нему с сочувствием и заботой?

А мать?.. Пять лет назад она без предупреждения завалилась к нему на квартиру в Ванлёсе с дешевым бисквитным рулетом из супермаркета. Больше таких неловких встреч ему не хотелось. Особенно теперь.

– На этой неделе я работаю, – сказал он.

– Ну а на выходных?

Темнота постепенно опускалась на сад в Ассербо, и Якоб в последний раз окинул взглядом дом Асгера и Лизе. Больше он никогда сюда не вернется. Идут ли двое пострадавших здесь копов по его следу, полиция не сообщала. Но кольцо вокруг него сжималось, и это происшествие лишь укрепило его решимость. Здесь его больше ничего не держало, ждать больше нечего. Он доведет начатое до конца, а в субботу...

– В субботу я уезжаю, – ответил он в трубку.

Проще всего было сказать правду. В субботу вечером начнется его новая жизнь. Он уже забронировал билет на ночной поезд из Гамбурга в Вену. Там он зайдет в общественную баню, побреется налысо, купит подержанную машину, уедет в горы и двинется дальше на юг, когда придет время. Лучше всего – в Южную Италию. Если самые разыскиваемые мафиозные боссы умудрялись годами скрываться в этой стране, то и он – без пяти минут бывший журналист с пятью миллионами крон в кармане – как-нибудь справится.

– Уезжаешь? На море собрался? – в голосе матери послышалась зависть.

– Вроде того, – Якоб стал пробираться сквозь кусты к лесу, где тени под хвойными деревьями сливались в сплошной мрак. На всякий случай он решил идти к машине вдоль опушки.

– И когда ты вернешься? Неужели твой отец не заслужил даже простого прощания?

У Якоба не было сил отвечать. Во-первых, она пыталась взывать к совести, которой у него по отношению к ним не осталось. Во-вторых, весь этот разговор напоминал дешевый спектакль.

– Ты самый эгоистичный человек из всех, кого я знаю, Якоб, – голос в трубке зазвучал со злобным рычанием. – Вечно ты воображаешь себя лучше нас. Благороднее своей собственной семьи. Всегда так было. Но кто ты на самом деле? Обычный ленивый придурок, который только и делает, что хнычет из-за своей несостоявшейся певческой карьеры!

Свет фар проезжающей машины скользнул по дороге, и Якоб замер, укрывшись за широким стволом сосны.

– Только и слышно: «я, я, я, бедный непризнанный гений». – Мать буквально брызгала слюной в трубку. – Ты, черт возьми, думаешь только о себе!

Якоб проводил взглядом красные габаритные огни машины, скрывшейся за поворотом. Он хотел пойти дальше, но слова матери сдавили ему горло. Ему хотелось крикнуть ей в ответ, проорать в трубку, что, конечно же, он думает только о себе – а кто еще о нем подумает? Кто его когда-нибудь защищал и поддерживал, кроме Асгера и Лизе? Ему хотелось послать мать куда подальше, но в памяти внезапно всплыло воспоминание, заставившее его замереть.

«Ты думаешь только о себе».

Это был не первый раз, когда он слышал эту фразу.

Перед глазами пронеслось лицо утонченной женщины лет сорока пяти с каштановыми волосами, аккуратно уложенными в пучок. Затем другое видение: та же женщина открывает дверь виллы. Она постарела, сгорбилась, ее кожа стала тонкой и пергаментной в бледных лучах ноябрьского солнца.

Она была легкой как перышко, когда он поднял ее на руки и понес по лестнице в подвал. Ее взгляд был мутным и растерянным, но прическа... волосы были уложены в тот же безупречный пучок.

Якоб шел сквозь тьму, ветки и колючие кусты цеплялись за ноги, словно тонкие костлявые пальцы.

Всё пошло наперекосяк с той самой секунды, как он переступил порог дома. В глазах больной деменцией женщины на мгновение промелькнула ясность, и она громко, отчетливо произнесла: «Сольвиг!».

Она узнала его.

Ему до сих пор было трудно в это поверить. Столько людей сломали его тридцать лет назад, растоптали его жизнь и напрочь забыли о его существовании. Но она... она его помнила!

Якоб добежал до машины и рванул дверцу. Помедлив секунду, он стянул шапку. Лоб был мокрым от пота, сердце бешено колотилось от избытка адреналина – казалось, он только что спасся от дикого зверя. Он постоял немного с закрытыми глазами в прохладе октябрьского вечера, вдыхая запах влажной лесной земли и пытаясь унять бешено скачущий пульс.

– Ты там, Якоб? Да ответь же наконец! – кричала мать в трубку.

Он сел в салон и захлопнул дверь. Телефон в руке казался обжигающе горячим, и в этот миг до него дошло осознание: это был их последний разговор.

Он поднес трубку к губам.

– Прощай, мама, – сказал он и сбросил вызов.

«Ты думаешь только о себе».

Кто-то уже говорил ему это когда-то, и он точно помнил, когда именно. Он помнил дату, день недели и точное время.

Глава 27

Якоб. Апрель 1989 года

Голоса мальчиков из хора он услышал еще за несколько сотен метров. Стоял теплый весенний день, окна были распахнуть настежь, и их чистый вокал лился навстречу, подобно пению сирен. Якоб бросился на этот звук. Сначала он бежал медленно, не веря своим ушам, но затем его охватила паника, и он помчался по коридору со всех ног. Добежав до двери, он распахнул ее и застыл на пороге как вкопанный: в классе ровными рядами стояли хористы с открытыми папками и распевали «Утреннюю песнь» из хорового произведения «Дочь альва» Нильса Гаде.

Хормейстер вскинул правую руку, и хор послушно смолк. Якоб испуганно уставился на свои синие часы «Свотч», которые на Рождество ему подарили Асгер и Лизе. Было 10:25.

– Это что еще за время для прихода? – Оле Хорстен сделал три шага вперед, нависая над Якобом. – Мы занимаемся уже целый час.

– Но... мне же сказали, что репетицию перенесли? – Якоб посмотрел на Берга и Конрада, которые стояли плечом к плечу в самом последнем ряду. На губах Берга играла ехидная усмешка, а во взгляде Конрада читалась смесь тревоги и любопытства.

– Что за чушь! – фыркнул Хорстен. – За всё то время, что я руковожу хором в школе Лаврентия, субботняя репетиция всегда начиналась в половину десятого. И никакие болезни или сони этого не изменят.

По рядам пробежал ропот. Якоб видел, как мальчишки начали перешептываться друг с другом.

– Но мне правда сказали, что сегодня сбор в половину одиннадцатого, – Якоб почувствовал, как к горлу подкатывают слезы. Он учился здесь уже девять месяцев, и его еще ни разу не ругали.

– Кто это тебе внушил? Время сборов определяю только я, – Хорстен высокомерно задрал подбородок.

Якоб перевел взгляд на Берга. Тот смотрел на него прищуренными, колючими глазами. Он прекрасно понимал, что означал этот взгляд. Берг позвонил ему сегодня рано утром и попросил позвать Якоба к телефону.

– Репетицию перенесли на час позже, встречаемся в половину одиннадцатого, – сказал он тогда.

– Кто это сказал?

На памяти Якоба жесткий график хормейстера сдвинулся лишь однажды – когда кортеж королевы опоздал на шесть минут на праздничный концерт в дворцовую церковь Фреденсборга.

– Это от самого Конрада информация. Ты мне не веришь? – удивился Берг. – Его отец велел нам обзвонить всех по цепочке.

Якоб тогда ушам своим не поверил от радости. Лизе и Асгер еще неторопливо пили утренний кофе в своей квартирке над аптекой. По радио передавали музыкальную передачу, в камине потрескивали дрова, а из кухни доносился тонкий аромат свежевыпеченных булочек. Провести здесь еще один лишний час было для него пределом мечтаний.

– Как здорово, что у тебя появились такие хорошие друзья, – сказала Лизе, когда он зашел в гостиную, и Якоб кивнул. Главным образом потому, что ему очень хотелось быть в глазах Лизе и Асгера именно таким ребенком: мальчиком, который легко заводит друзей.

– Отвечай же, Сольвиг. С какой стати время сборов должно было измениться? – Хормейстер подошел на два шага ближе, буравя Якоба взглядом. Уголок его рта нервно подергивался, и Якоб интуитивно понимал почему. После рождественского концерта он стал ведущим солистом хора, любимчиком учителя, которого тот обычно осыпал похвалами. Но сейчас возникла ситуация, требовавшая строгости: проявление мягкости другие мальчишки сочли бы за сигнал, что пунктуальностью и дисциплиной можно пренебречь.

– Факт остается фактом: ты опоздал. А я не потерплю подобной расхлябанности. Сегодня ты в репетиции не участвуешь. – Хорстен резко развернулся на каблуках.

– Но... – Якоб едва соображал, что происходит.

– Выйди вон, – хормейстер указал на дверь, даже не глядя на Якоба. – Иди и подумай над своим поведением.

Через секунду Якоб уже сидел в коридоре перед школьной канцелярией. Он не знал, что делать. Лизе и Асгер уехали и должны были вернуться только через три часа. Даже будь у него монетка в одну крону для автомата – а у него ее не было, – он всё равно не смог бы до них дозвониться.

Он снял куртку и уткнулся в нее лицом. Теперь его наверняка не возьмут на гастроли во Францию в следующем году. А что если школа лишит его стипендии? Неужели за ним приедут родители и отправят обратно на Борнхольм?

Цоканье тонких каблуков по кафельному полу заставило его поднять голову. Перед ним стояла женщина с темно-каштановыми волосами, уложенными в безупречный пучок. Это была Йетте Хорстен, супруга хормейстера и мать Конрада, которая несколько часов в неделю помогала в школе с бумажной работой. Она наклонилась и заглянула в его покрасневшие от слез глаза.

– О чем ты тут плачешь, Сольвиг? – спросила она так мягко, что слезы хлынули у него с новой силой. Она полезла в сумочку, достала приятно пахнущий духами платок и промокнула ему щеки. – Ну-ну. Расскажи мне, что случилось.

Она молча слушала, пока Якоб, всхлипывая, пересказывал утренний телефонный разговор и то, как на него накричал ее муж.

– И кто же тебе звонил? – тонкие, аккуратно подведенные брови Йетте Хорстен сошлись к переносице.

– Берг. И... и Конрад... Берг сказал, что Конрад просил его передать.

– От моего сына? – Йетте Хорстен несколько секунд заманчиво смотрела на закрытую дверь репетиционного зала, а затем снова провела платком по его щеке.

– Понимаешь, в чем дело... – ласково заговорила она, и Якоб на мгновение замер, наслаждаясь этим почти материнским теплом. – Проблема в том, что ты думаешь только о себе.

Якоб удивленно поднял глаза. Йетте Хорстен смотрела на него со странным выражением лица, которое совершенно не вязалось с ее вкрадчивым, ласковым голосом.

– Конрад рассказывал мне, как ты на занятиях... скажем так, выставляешь себя напоказ за счет других.

– Выставляю напоказ? – Якоб не знал этого слова.

Йетте Хорстен натянуто улыбнулась:

– Да. Другим ребятам и слова вставить не дают, когда ты так выпячиваешь свои способности.

– Но... – возражение застряло у него в горле. Разговор окончательно потерял для него всякий смысл.

– Конрад занимается ровно столько же, сколько и ты. Может, даже больше, ведь подхалимством он ничего не добьется – отец такие штуки видит сразу. – Йетте посмотрела на него. – У Конрада скоро начнется мутация голоса. У Берга тоже. Будь ты хорошим товарищем, ты бы уступил им дорогу, чтобы они успели напоследок насладиться выступлениями, разве нет? У тебя-то времени впереди полно. Сколько тебе лет? Восемь?

– Девять.

– Боже мой. А ты уже пел сольную партию «Хвалите Господа». Конрад правую руку отдал бы за такую возможность.

– Но они меня обманули! – Якоб отодвинулся от женщины на несколько сантиметров. То, что она сидела так близко, вдруг показалось ему чистой воды манипуляцией. В его сознании зашевелилось смутное и липкое понимание, отозвавшееся тошнотой в горле: эти мальчишки не были его друзьями. И его талант не был даром для хора – он был угрозой для них.

– Обманули тебя?! – Йетте Хорстен тихонько рассмеялась. – Какое серьезное обвинение. Думаю, это просто недоразумение, Сольвиг. Мой мальчик уж точно никого не обманывает.

Дверь в репетиционный зал распахнулась.

– Ну вот! Перерыв. Давай у них и спросим, согласны ли они с твоей версией, – сказала она, когда из класса повалили мальчишки. – Конрад? – Она помахала рукой сыну, который вышел одним из первых.

Темноволосай мальчик вздрогнул, увидев свою мать рядом с Якобом у канцелярии.

– Позови и Берга тоже, – добавила она.

Мальчики подошли ближе. Конрад двигался неуверенно, стараясь не смотреть на мать, в то время как Берг гордо вскинул голову и сердито уставился на Якоба.

– Якоб утверждает, что вы намеренно соврали ему, чтобы он опоздал на занятие сегодня. Что скажете? Конрад?

Мальчик пожал плечами:

– Я ничего такого не говорил.

– Берг? – Йетте перевела взгляд на старшего мальчика.

Лицо Берга расплылось в обаятельной улыбке:

– Сольвиг, Сольвиг, Сольвиг... Ты что, никогда в календарь не заглядывал?

Он сделал шаг назад, сорвал листок с настенного календаря и сунул его Якобу прямо под нос, так близко, что тот едва смог разглядеть огромную единицу. «Суббота, 1 апреля 1989 года», – значилось там.

– Это же была первоапрельская шутка, черт возьми! – рассмеялся Берг и быстро повернулся к Йетте Хорстен: – Простите за грубое слово, госпожа Хорстен. – Он комично поклонился, как актер немого кино, и похлопал Конрада по плечу. – Пойдем, скоро звонок. Нам-то опаздывать нельзя.

Йетте Хорстен проводила ребят ласковым смехом. Затем легонько похлопала Якоба по колену, не глядя на него.

– Ох уж эти мальчишки... – Ее улыбка угасла. – Не будь таким зацикленным на себе, Сольвиг. Ты же слышал: это просто шутка.

С этими словами она поднялась и ушла.

Понедельник, 16 октября 2023 года

Глава 28

Карл

Курсор мигал на экране. Одно мигание в секунду, и с каждым этим миганием, с каждой секундой, исчезающей в небытии, Карла всё больше прошибал холодный пот. Он застрял, даже не успев начать. За весь день он не выдавил ни одной путной строчки, хоть и просидел до вечера, тупо уставившись в пустой документ.

Почти разложившееся письмо из бутылки, найденной в Шотландии, с которого и раскрутилось дело о похищенных детях, он, конечно, помнил во всех подробностях. Но вот заставить предложения и главы изящно переплетаться друг с другом оказалось не так-то просто.

Он откинулся на спинку старого игрового кресла Людвига, которое отозвалось недовольным скрипом. Мона и Люсия ушли во двор собирать каштаны. Времени и покоя у него было предостаточно, так почему же работа не шла?

«Загляни на свой банковский счет, если тебе не хватает мотивации», – посоветовала недавно Мона, но эти слова словно остались запертыми в комнате, ключ от которой он потерял.

После того как он постоял в том унылом торговом центре, тщетно высматривая покупателей, его начали терзать сомнения. Захочет ли вообще кто-то это читать? «Женщина в клетке», по словам пиарщицы Анни, разошлась приличным для дебюта тиражом – что бы это ни значило, – но, возможно, цифры продаж объяснялись лишь банальным любопытством публики к его персоне после нашумевшего ареста в Слагельсе, а вовсе не его литературным талантом. Может, читателям в 2023 году больше по душе семейные саги, биографии и социальная критика, а не криминальные боевики и стрельба?

Он покусал и без того изгрызенный карандаш, пытаясь представить, что это сигарета. Может, ну его, это писательство, и пора уйти на настоящую пенсию? Спать после обеда, мазать белый хлеб толстым слоем масла, пить дешевое вино из коробок и тайком покуривать. Если подумать, короткий дневной сон прямо за рабочим столом сейчас точно не повредит. Разве он не читал где-то, что для творчества необходим отдохнувший разум в отдохнувшем теле?

Сквозь открытое окно доносились приглушенные голоса Моны и Люсии, болтавших во дворе. Осенние каникулы погрузили Данию в спячку. К счастью, неутомимая редактор издательства тоже укатила к Северному морю, в дачный домик без вай-фая, но перед отъездом успела взять с него железное обещание сдать готовый синопсис в первый же понедельник после праздников. Глаза Карла слипались от одной этой мысли, он был уже в миллисекунде от глубокого сна, когда к восторженным крикам Люсии во дворе примешался до боли знакомый голос.

– Ассад! Ты что тут делаешь? – Карл высунулся из окна. Круглая голова его бывшего напарника с трудом повернулась вверх: пятилетняя дочь Карла висела на его мускулистой руке, как ленивец на ветке.

– Ты в порядке? – спросил Карл, когда Ассад поднялся в квартиру. На его виске среди черно-серых кудрей белела повязка. Карл разговаривал с другом по телефону после взрыва в Ассербо четыре дня назад, но Ассад даже не обмолвился, что пострадал сам.

– Да ерунда, всего пять швов. Не то что тогда в Швеции, когда мне пропустили ток через большой палец.

Карл закрыл дверь в душную комнату Людвига и указал на обеденный стол на кухне.

– Присаживайся. Я поставлю кофе.

– Только завари покрепче, Карл. От этого вашего датского кофе меня в сон клонит. – Ассад со вздохом опустился на стул.

Карл насыпал в фильтр пять лишних ложек кофе, украдкой разглядывая Ассада. Его друг был невысоким и плотным, мягким внутри, но панцирно-твердым снаружи – настоящий человек-броненосец, переживший столько ранений, что медикам давно пора было забрать его в лабораторию как уникальный объект для исследований.

– Рассказывай подробно, что там стряслось, – попросил Карл, отрезая два щедрых куска испеченного Моной пирога «Мечта».

Дойдя в своем рассказе до момента, когда они с Хеленой стояли перед дверью фургона, Ассад умолк, бросил в чашку еще два кусочка сахара и принялся задумчиво помешивать кофе.

– У меня там возникло нехорошее предчувствие. Точно такое же, как когда-то в Ираке. Будто кто-то заложил мины на дороге.

– На дороге? – Карл попытался представить картину.

– Ну, в нашем случае – в фургоне. Думаю, на двери стояла какая-то растяжка. Я заметил, что снизу у порога кто-то возился. Сам фургон был серым от плесени и грязи, но на вентиляционной решетке двери виднелись свежие следы пальцев. Я пытался удержать Хелену, но она и слушать меня не стала. Шагнула к двери и... Бум! – Он округлил глаза до размеров чайных чашек.

– И как она?

– Странно она себя вела, Карл. Я никак не мог привести ее в чувство. Она лежала на земле и кричала. Снова и снова. Будто звала кого-то. Пыталась ползти к фургону, но тот ведь вовсю полыхал. А в таких домах на колесах всегда могут быть газовые баллоны – рвануло бы еще раз. Пришлось держать ее силой.

– Не знаю, Карл. Наверное, по-французски. Она кричала вот так. – Ассад вытянул губы трубочкой и издал звук, напомнивший Карлу свист. – Думаю, это было имя.

– Вот как? В твоем исполнении это больше похоже на крик больной совы. Может, она просто испугалась грохота? Или просила тебя замолчать – «шш-шш»? – Карл прижал указательный палец к губам.

Ассад усмехнулся, но его глаза оставались серьезными.

– Возможно, ты и прав, Карл. Я ведь и правда много болтаю, ты сам всегда это говоришь.

Карл пытливо посмотрел на друга.

– Сильный был взрыв, да?

Ассад осторожно почесал голову возле повязки.

– Нам с тобой много раз везло, Карл, но везенье имеет свойство заканчиваться. Будто я кошка, которая уже растратила восемь с половиной жизней. Вечно так продолжаться не может, ты и сам это понимаешь.

Да, Карл это прекрасно понимал. За прошедшие годы и он, и остальные сотрудники отдела «Q» не раз оказывались на волосок от смерти.

– И эта Хелена... – Ассад покачал головой. – Она проявила крайнюю неосторожность. Я не уверен, что могу ей доверять. Она что-то скрывает, Карл, теперь я в этом практически убежден. Во Франции с ней произошло что-то такое, о чем она упорно молчит. Марве это тоже не нравится. Она считает, что мне пора уходить.

– Уходить? Из отдела «Q»? – Карл ошеломленно уставился на друга. Неужели у Ассада так сильно упал сахар в крови?

– В нашем кондоминиуме открылась вакансия смотрителя. Возможно, я подам заявление, – уныло произнес он.

– Смотрителя? Да послушай меня, старина... – Большей глупости Карл в жизни не слышал. Ассад был одним из лучших сыщиков, которых когда-либо видело Полицейское управление.

– Вот именно, Карл, я и есть дряхлый старина, – вздохнул Ассад. – Может, ты вернешься, Карл? Ты единственный, кто может навести здесь порядок.

– Прошло три года, Ассад. Мое время ушло. – Карл положил руку на плечо друга. От одной мысли о будильнике, который будет звенеть каждое утро до рассвета, у него в желудке начинала противно бурлить кислота. – Нужна свежая кровь. Такие люди, как Хелена.

– Роза считает, что Хелена – шпионка, – поделился Ассад.

– Шпионка? Господи помилуй... Чья? Русских?

– Ну, Путин тут точно ни при чем. Роза уверена, что Терье прислал ее в подвал, чтобы следить за нами. Помнишь, как было с Гордоном, когда он только пришел? Всё то же самое.

Еще бы. Карл отлично помнил свой первоначальный скептицизм по отношению к Гордону. Тот молодой ретивый юрист с бледным лицом действительно был заслан в подвал шпионить для их тогдашнего покойного шефа Ларса Бьёрна.

Ассад опустил глаза:

– В том числе и поэтому я хочу, чтобы ты вернулся, Карл. Она сама не своя.

– Да о ком мы вообще сейчас говорим? – Карл с тоской подумал о послеобеденном сне, до которого так и не добрался.

– О Розе. Я ее не узнаю, Карл. Она совсем свихнулась.

В груди у Карла зашевелилось беспокойство. Розе было не привыкать бить рекорды по шкале безумия, но, к счастью, они уже давно не сталкивались с ее альтер эго или сворой воображаемых сестер.

– В каком смысле свихнулась?

– Она в последнее время невероятно злая и раздражительная.

– Роза такой родилась, Ассад. У нее заводские настройки предусматривают только два режима: «просто злая» и «очень злая».

– Да нет, сейчас всё по-другому. Всё наперекосяк. Она уверена, что отдел «Q» закроют, не хочет разговаривать с Хеленой, огрызается на каждого из нас и постоянно бегает в туалет. Сначала говорила, что отравилась моим чаем, но ведь не целую же неделю, Карл!

Вот в этот последний пункт Карл как раз легко мог поверить. Парфюмерное травяное варево Ассада уже не раз вызывало у людей затяжное несварение. Но то, что Роза вела себя ненормально так долго, из-за чего даже Ассад пал духом... это Карла по-настоящему встревожило.

– Но на работу она ходит?

– Ходит. Но сказала, чтобы завтра мы не совались к ней в кабинет, пока криминалисты не подготовят первые официальные выводы о взрыве.

Карл задумался. Пожалуй, стоит самому съездить и выяснить, что происходит с Розой. Мона, правда, уже запланировала семейный поход в Музей под открытым небом Фриландсмусет вырезать тыквы на Хэллоуин. Но, честно говоря, Карл не мог представить себе ничего более унизительного, чем сидеть на деревянной табуретке, задрав колени до ушей, с перемазанными липкой тыквенной мякотью руками. Внезапная тревога за здоровье Розы была отличным предлогом пропустить это мероприятие, против которого даже Мона не сможет возразить. План на завтра вырисовывался просто идеальный: сначала заехать в подвал Управления, а затем отправиться домой на диван и в тишине с закрытыми глазами восстанавливать творческие силы.

– Она меня вообще не слушает, – продолжал жаловаться Ассад.

Карл похлопал его по плечу:

– Всё в порядке, Ассад. Завтра я загляну к вам.