Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

Глава 23. Павел и Анна

Работа спасала. Всегда спасала. В неё можно было уйти с головой, отключить, если не на совсем, то хотя бы на время, страх и тревогу, не думать о дочери, прекратить разговор с собственной совестью – отмахнуться, сказать «потом, всё потом», зная, что когда оно придёт, это «потом», и спросит по всем счетам, то ему, так же, как и теперь, нечем будет ответить.

Павел всё это понимал, но всё равно прибёг к единственному средству, которое знал и которым всегда спасался, благо именно в этом средстве здесь на АЭС недостатка не было. Работы хватало, и Павел погрузился в неё – включился в процесс, и почти сразу его охватил привычный азарт, который всегда охватывал его, ещё с юности, когда он брался за любимое дело. Очень скоро его азарт передался остальным, и всё завертелось, понеслось, набирая обороты, и ритм, привычный ритм его рабочего дня подхватила вся станция. Ещё вчера люди с некоторой опаской и недоверием посматривали на него, и в их глазах отчётливо читался вопрос: «Кто же ты такой, Павел Григорьевич Савельев, чего от тебя ждать?», а сегодня это отчуждение исчезло, лица, окружающие Павла, прояснились, а он сам как-то совершенно естественно вошёл, вклинился в мощный рабочий механизм, заняв положенное ему место. Да, он всё ещё ловил полунасмешку-полуулыбку, прятавшуюся в пышных, седых с жёлтыми кончиками усах Устименко, замечал пристальный интерес на худощавом лице бригадира мотористов Николаева, слышал саркастические нотки в коротких, рубленных фразах Селиванова, натыкался на восторженно-вопрошающий взгляд Гоши Васильева и видел сотни других улыбок, усмешек и вопросов на разных лицах, старых и молодых, мужских и женских, но это уже не задевало, потому что он знал: они приняли его, они готовы слушать его, идти за ним, все они – и хитроватый Устименко, и недоверчивый Николаев, и влюблённый в него Гоша, и даже Селиванов, желчный и вечно всем недовольный. И единственный человек на станции, с кем он боялся и не решался встретиться глазами, присутствие которого напрягало и вызывало странное чувство, которому не было названия, человек, с кем Павел не знал, как себя вести, была Маруся. Его сестра.

Как назло, она всё время находилась рядом. Всё время. Не специально, а потому что дело, которое они делали, было одно на двоих, и даже если бы они захотели разбежаться по разным углам станции – если бы они вдруг действительно этого захотели, – у них бы всё равно не получилось, ведь это общее дело было уже вшито в них, и оно было сильнее родства и общей крови.

Он старался не смотреть в её сторону – даже когда приходилось обращаться к ней, задавал вопросы и выслушивал, не поворачивал головы и не поднимая глаз. Он забыл её мягкое имя Маруся и называл теперь только Марией Григорьевной, подчёркнуто официально, и ни разу за весь остаток дня не перепутал её отчество, ведь оно тоже было одно на двоих. А она отвечала ему тем же, и отчего-то это вежливо-равнодушное «Павел Григорьевич» било сильней всего остального.

Под конец рабочего дня он так устал, что не выдержал, всё-таки гаркнул на неё: «Идите уже к себе, Мария Григорьевна, ваша смена давно закончилась», а сам засел в кабинете Васильева, уткнувшись в Гошины сводки и цифры, бестолково мельтешащие перед глазами. Таким – уставшим, очумевшим от всего, что свалилось на него за день, его и нашёл Борис, заглянувший в приоткрытую дверь.

– Я так понимаю, Паша, ты решил ускорить свою кончину, не давая себе продыху? Ну всё правильно, лучше помереть героем на рабочем месте, чем в потных ручонках твоего кузена.

– Иди ты, – привычно отмахнулся от Бориных насмешек Павел.

– Пойду. Только вместе с тобой. Поднимайся, – скомандовал Борис. – И поживей, Павел Григорьевич, не заставляй меня применять к тебе насилие и силком затаскивать в койку.

Пока они шли по коридорам станции, спускались из машинного зала вниз к складам и хозяйственным помещениям, опять поднимались на административный этаж, Борис неутомимо сыпал шуточками. Павел его почти не слушал, шагал чуть впереди, чувствуя, как с каждым шагом ноги наливаются свинцом, а усталость уже опустила тяжёлые ладони на его плечи, придавила к земле.

«Да, Борька прав, сейчас только в душ и спать, – думал он. – Чего я в самом деле. Словно последний день живу».

– Так, всё. Прибыли, – Борис дёрнул его за рукав, затормозив у одной из дверей.

– В смысле прибыли? – Павел недоумённо уставился на друга. Комната, в которой они с Борисом ночевали вчера, располагалась намного дальше, почти в самом конце длинного коридора общежития.

– Да вот, Павел Григорьевич, решил я, что негоже начальнику станции и главе Совета, пусть и в изгнании, делить комнату с приятелем, как какому-нибудь мальчишке-стажёру. Не солидно. Комендант общежития в этом вопросе проявил со мной удивительную солидарность, так что вот ваши отдельные апартаменты, вещички перенесены, иди и устраивайся.

– Какие вещички? Ты чего несёшь, Боря? – Павел устало посмотрел на Литвинова.

– Комендант распорядился выделить со склада запасную одежду, бельё, комплект мыльно-рыльных принадлежностей. Слушай, Савельев, – Борька прервал свой монолог и вскинул на Павла хитрые глаза. – Надоел ты мне. Давай дуй уже.

И Борис раскрыл дверь и почти силой втолкнул туда Павла.

Анна заправляла кровать – большую, двуспальную. Павел, проведший прошлую ночь на узкой неудобной койке, от которой, казались, задеревенели все мышцы, даже не предполагал, что здесь, в спартанских условиях, можно найти такую роскошь.

Кровать стояла посередине стандартной, квадратной комнатки. У изголовья кровати, обтянутого светло-серой мягкой тканью, лежали две подушки, в чистых белых наволочках, лежали небрежно, слегка примятые женской рукой. Анна, склонившись над кроватью, надевала на казённое синее одеяло пододеяльник, тоже белый, чистый, от которого исходил уже давно забытый им запах свежего белья, почти домашний, почти…

Он шагнул и в нерешительности замер.

– Тебе помочь?

– Помоги, – Анна разогнулась и повернула к нему голову. Мягкая улыбка тронула тонкие, красиво очерченные губы. – Берись за этот край, Паша…

* * *

Он спал, и его лицо, с которого сон согнал усталость и тревогу, разгладил морщины на лбу и возле глаз, выглядело моложе, словно он разом скинул лет десять, а то и все двадцать, превратившись в того Пашку, который прибегал к ней в больницу, торчал в ординаторской, распивая чаи с толстой Галей (так за глаза они звали старшую медсестру Галину Александровну) и мужественно выслушивая Галины жалобы на бестолкового зятя. Анне тогда доставляло какое-то детское удовольствие не сразу входить в ординаторскую, а некоторое время стоять под дверями, давясь от смеха и слушая густой бас толстой Гали, перечисляющий очередные огрехи «этого остолопа», и Пашкины короткие да и угу, которыми он умудрялся разбавлять Галин гневный монолог. И только когда в Пашкином голосе начинала звучать ничем не прикрытая мука – только тогда она входила в ординаторскую нарочито неторопливо, а он вскидывал на неё свои серые глаза, в которых явственно читалась мольба: «Спаси меня, Аня».

Это было давно, ещё до Лизы, в той прошлой жизни, где Анна была почти счастлива, и сейчас та прошлая жизнь шагнула ей навстречу, перечеркнув долгие и мучительные семнадцать лет – семнадцать, господи, – и слилась с днём сегодняшним, вернув ей после всех потерь и ошибок её Пашку. Насовсем вернув.

Он заворочался, что-то пробормотал, нахмурился, и снова на переносице залегла морщина. Анне захотелось протянуть руку, разгладить её, но она не решилась, побоялась его разбудить.

Смешной, какой же он всё-таки смешной. Она улыбнулась сама себе и покачала головой.

…Когда Анна умудрилась наконец-то вырваться из его объятий (в этот раз он никак не хотел отпускать её, то ли боясь, что она опять сбежит, то ещё чего), сказав: «Паш, я быстренько в душ, десять минут, хорошо?», он пообещал, что будет ждать и не заснёт, но вырубился, наверно, сразу, она ещё воду включить не успела, и теперь спал и был во сне похож на мальчишку, может быть, даже на того, который однажды в ночном полумраке сонной квартиры тихо попросил её: «Не уходи сегодня ночью. Останься здесь. Давай мы просто… просто полежим рядом».

Затея поселить их вместе была, конечно, Борькина.

Они ужинали втроём: она, Борис и Маруся, всё в той же отдельной комнате, которую Борис упорно именовал вип-залом. Анна никак не могла отделаться от мучительных мыслей – её волновал рабочий Гаврилов, его рана была, пожалуй, самой тяжёлой. Пуля скорее всего задела правое лёгкое, точнее Анна без рентгена сказать не могла, но то, как Гаврилов долго и мучительно кашлял, и пятна крови на салфетке, которую Катюша прикладывала к синим губам этого уже немолодого мужчины, говорили сами за себя. Да и у Руфимова за ночь резко поднялась температура, а область возле ранения в ногу, воспалённая и горячая на ощупь, Анне решительно не нравилась. Фельдшер Пятнашкин её волнения разделял и вечером, придя на смену, отозвал её в сторону и сказал тихо: «Надо резать, Анна Константиновна». Надо, а как? Ни анестетиков, ничего толком нет.

Погружённая в свои невеселые мысли, она почти не обращала внимания на подколки и подначивания Литвинова, которыми тот изводил Марусю. То, что Маруся оказалась сестрой Павла, Бориса явно забавляло. Он то притворно ахал, то требовал, чтобы Маруся улыбнулась, потому что «улыбка у неё, Ань, скажи, точь-в-точь Пашкина!» Маруся на его шуточки велась слабо, её тоже то ли что-то тревожило, то ли она сильно устала, и, когда Борис уж особенно сильно досаждал ей, она только сердито морщилась. Правда под конец она всё же не выдержала, попросила отстать от неё, назвав при этом Литвинова Борисом Андреевичем, чем, кажется, обидела его, потому что Боря наконец-то заткнулся.

Оставшуюся часть ужина они бы так, наверно, и просидели в тишине, если б до Анны, внезапно вынырнувшей из своих забот, не дошло, что Павел к ним так и не присоединился.

– А что… Паша? – она обратилась к Марусе. – Он не придёт? Он что ужинать не собирается?

– О, спохватилась, – к Борису тут же вернулся прежний насмешливый тон. – Я уж думал, ты о нём и не вспомнишь. Паша решил помереть геройской голодной смертью.

– Не помрёт ваш Павел Григорьевич, не беспокойтесь, – буркнула Маруся, не отрывая носа от тарелки. Сейчас она была особенно похожа на Пашку – такая же поза, такое же упрямство в словах, даже такая же растрёпанная светлая макушка. – Ему Гоша Васильев бутербродов приволок, наверно, тонну.

– Гоша? – Анна вспомнила мальчика, возникшего вчера на пороге их с Марусей комнатки, высокого, тонкого, с нежным, как у девочки лицом.

– Да. У Гоши теперь новый предмет обожания – Павел Григорьевич. До этого он был долго и безнадежно влюблён в Марата Каримовича.

– Даже так? – Борис ещё больше оживился, и Анна подумала, что всё – Пашке теперь не жить, изведёт его Борька своими насмешками.

– Гоша Васильев ещё на Южной станции за Маратом Каримовичем как привязанный ходил, в рот смотрел. Он же буквально выпросил Руфимова взять его сюда, хотя Марат Каримович не хотел – Гошка учёбу-то даже не закончил, – нехотя пояснила Маруся. – Но Гоша, когда надо, мёртвого достанет. А теперь вот, пока Марат Каримович болен, он на вашего Павла Григорьевича переключился.

Маруся зло выделила «вашего», ткнула этим Анну и Бориса так, что они переглянулись, и Борькины зелёные глаза на миг стали совершенно серьёзными. Что-то там у них не ладилось, у Павла с Марусей, и Анна, зная Павла, понимала, что скорее всего причина в Пашке, хотя… она внимательно посмотрела на Марусю, на упрямо сдвинутые к переносице тонкие тёмные брови, на сердито блестевшие серые глаза и подумала, что упрямство у Савельевых всё же семейное, и как брат и сестра с ним справятся – тот ещё вопрос.

– Надеюсь, этим двоим, чтобы сойтись, не потребуется двадцать лет, как некоторым, – хмыкнул Борис, безошибочно угадав, о чём она думает. – Потому что я столько не выдержу.

– Кому это «этим двоим» и кто такие «некоторые»? – тут же взвилась Маруся.

– Этим двоим – это вам, Марусенька, и вашему дундуку-братцу, – спокойно пояснил Борис, не отводя взгляда от гневного Марусиного лица. – А некоторым…

Борис помедлил, выдержал фирменную паузу – вот, позёр, – достал из кармана два ключа, скрепленные общим колечком, на котором болтался стандартный квадратный номерок, и бросил их перед Анной.

– Это что? – поинтересовалась она, хотя уже догадалась о Борькиной затее – уж слишком весёлые чертенята заплясали в сверкнувшей зелени Литвиновских глаз.

– Хватит, Аня, и себя, и его изводить. Не дети уже. Бери.

И она под его пристальным взглядом спокойно взяла ключи и также спокойно убрала их себе в карман халата.

* * *

Она всё же не выдержала – провела, пробежалась пальцами по его щеке, почувствовав едва проклюнувшуюся щетину, жёсткую, колкую, и эта колкость, которую она ощутила самыми кончиками пальцев, отозвалась во всей ней, прошлась тонкой дрожью, завибрировала и откликнулась острым желанием. Она хотела испуганно одёрнуть руку, словно девочка, словно ничего между ними по-прежнему не было, но не успела – он поймал её ладонь и с силой прижал к своей щеке, потом поднёс к губам, коснулся мягким и нежным поцелуем.

– Ты не спишь?

– Уже нет, – покачал он головой. На лице гуляла улыбка – шальная, юная, так не вязавшаяся с седыми висками и паутинкой глубоких морщин, притаившихся в уголках родных серых глаз. – Аня…

Он не договорил, обхватил её обеими руками и резко привлёк к себе. Перевернул на спину, чуть навалился, накрыл своим большим и сильным телом…

– Вот что про нас, Паш, люди скажут?

– А? – он посмотрел на неё, чуть удивлённо, словно не понимая, о чём она спрашивает.

– Ну тут чёрт знает, что происходит, а мы… а я тут с тобой…

Он засмеялся, коснулся пальцами её волос.

– Смешная ты. А что они должны вообще говорить… о моей жене.

Эпилог

– Иди, Машенька, перекуси, я тут посижу. Ты же не обедала?

Машенька, медсестра, которая помогала ему при операции, всё ещё мялась на пороге и неодобрительно смотрела на Егора Саныча.

– Егор Саныч, вы же тоже не обедали. Давайте, я девчонок из сестринской позову.

– Не надо, у них и так полно работы. Не надо. Иди, Маша. Я сам.

Медсестра качнула головой, показывая всем своим видом, что ей всё это не нравится, но настаивать на своем не стала и вышла.

Егор Саныч проводил её усталым взглядом, потом повернул голову и уткнулся в прозрачную трубочку от капельницы, висящую прямо перед ним, машинально проследил как трубочка, наполненная прозрачной жидкостью, змейкой спускается вниз, впиваясь в худую мальчишечью руку. От этой безжизненной руки взгляд его проследовал выше, к острому плечу и упёрся в круглое, в кровоподтеках лицо. Он слегка нагнулся, поправил подушку – зачем, он и сам не знал, это уже не имело никакого значения, – стараясь, однако, не коснуться рукой красных оттопыренных ушей, выделяющихся на фоне белой больничной наволочки, и светлых, почти белых волос, воздушным нимбом взлетевших над непропорционально большой головой.

Когда парня доставили в больницу час назад (патруль нашёл его валяющимся без сознания на одном из полузаброшенных этажей), Егор Саныч почти сразу понял, что он – не жилец. Слишком много крови потерял, да к тому же кто-то его отделал так, что места живого не было, скорее всего внутренние органы отбиты напрочь – били мальчишку профессионально, по почкам, рёбрам, ударов не жалели, наверняка, в живых оставлять не планировали. Ну и рана, конечно. Огнестрельная рана.

Когда медсестра, его сердитая Машенька, передавала ему рентгеновские снимки, Егор Саныч, даже не заглядывая в них, уже знал, что он там увидит – задето правое лёгкое, если бы сразу привезли, ещё можно было бы побороться, а так…

– Егор Саныч? – Маша вопросительно приподняла тонкую тёмную бровь, безошибочно угадав его мысли.

– Готовь операционную, – махнул он рукой.

Он вполне мог не делать эту операцию – никто бы его не осудил. Но разве он мог её не делать? Пацана Егор Саныч узнал сразу, несмотря на то, что тот был сильно избит – это был Лёшка Веселов с шестьдесят третьего, одного из тех этажей, где он до недавнего времени был участковым врачом, – но дело было даже не в этом. Он бы всё равно стал спасать любого, потому что это была его война. И каждый бой со смертью, в который вступал Егор Саныч, был важен для него. Хотя, не каждый бой, конечно, можно было выиграть. Этот он проиграл…

Парень ещё дышал. Молодой организм отчаянно цеплялся за жизнь, медленно вздымалась грудная клетка, лёгкие с трудом и хрипом перекачивали воздух, но черты лица уже начали заостряться – верный признак, который он, Егор Саныч Ковальков, видел много раз за свою долгую практику. Старый доктор не знал, почему он всё ещё сидит у умирающего пациента, но уйти не мог. В такие минуты врач в Егор Саныче отступал, и на первый план выходил человек, обычный человек, сострадающий и переживающий, и этот человек не мог оставить другого человека, всё ещё борющегося со смертью, но уже проигравшего ей вчистую.

На тумбочке возле кровати лежала папка, забытая медсестрой. Надо бы передать её в регистратуру, но сначала заполнить документы и, – мальчишка дёрнулся, издал последний полузахлёбывающийся всхлип, вытянулся и затих, теперь уже навсегда, – и поставить отметку о смерти.

Он взял папку, свернул её в рулон, перед этим мельком кинув взгляд на документы внутри, засунул в карман халата. Заметил лежавший тут же пропуск – его надо тоже приложить к документам. Егор Саныч нагнулся за пропуском, собрался, не глядя, убрать и его в карман, но отчего-то задержался, словно хотел ещё раз напоследок взглянуть в лицо мальчишки, улыбающегося с маленького пластмассового прямоугольника.

Впрочем, разглядеть на пропуске Егор Санычу мало что удалось – пропуск был испорчен, залит кровью, видимо, лежал в нагрудном кармане, когда кто-то выстрелил в пацана. Тёмное пятно почти полностью закрыло фотографию, только имя и фамилию можно было прочитать. Веселов Алексей Валерьевич. Но имя Егор Саныч и так знал.

Он почти всех их знал, этих мальчишек и девчонок с нижних этажей, с его нижних этажей. Вся их суетная, бестолковая жизнь проходила перед его глазами. Бесконечные шалости, дурацкие и порой опасные игры, драки, потасовки, выяснения отношений, которые постоянно устраивали эти юные и задиристые петухи – сколько их у него побывало, не счесть, с пробитыми головами, сломанными руками, колотыми и резаными ранами, но вот чтобы огнестрел… огнестрел – это уже не пацанские разборки, тут дело серьёзное.

Егор Саныч подошёл к уже ненужной капельнице и принялся отсоединять трубку от катетера. Делал он это не торопясь, основательно, вернее, делали руки, а мозг мучительно перебирал в памяти подробности прошедшей операции – по минутам, по секундам. Никаких неправильных действий не было, ошибок тоже, рука нигде не дрогнула – сам Мельников не провёл бы эту операцию лучше, – но он всего лишь хирург, а не господь бог, и не всех, увы, можно спасти.

И, тем не менее, каждый раз, переживая очередную неудачу, Егор Саныча одолевали сомнения: а правильный ли шаг он сделал, когда внезапно решил вернуться в хирургию, после стольких-то лет перерыва. Может быть, стоило оставить всё как есть, он уже не мальчик, да и отсутствие практики сказывается. Но когда в Башне пару месяцев назад приостановили этот чертов Закон, мысли о возвращении в профессию стали приходить к нему всё чаще и чаще. Скорее всего, эти мысли так бы и остались просто мыслями, вялым, непонятным желанием, если бы не Савельев и не та безвыходная ситуация, которые заставили его снова взять в руки скальпель. Именно после того случая он вдруг осознал, что может – ещё может. А раз может, значит, должен. Хотя бы попробовать.

Как он трясся – как мальчишка, едва окончивший ординатуру, – когда пришёл к Мельникову. На поклон пришёл, понимая, что Олег вправе ему отказать: и по причине потери опыта, и по другой причине, которую оба они, и он сам, и Мельников, хорошо помнили, хотя и никогда не поминали вслух. Но Олег не отказал, направил в больницу на сто восьмой, не самую лучшую, но Егор Саныч и этому был рад. Люди везде одинаковые, всем помощь нужна, и он с готовностью и энтузиазмом неофита принялся за работу. Помогал. Когда удавалось – спасал. Сегодня вот – не смог…

Егор Саныч ещё раз взглянул в сторону неподвижно лежащего на больничной койке Веселова и не удержался от вздоха. Жалко. Ведь мальчишка совсем, девятнадцать лет. Балбес, конечно, как и большинство парней с нижних ярусов, да только что это меняет? Да и родителям каково – такое узнать. Мать, наверно, с ума сойдёт с горя, хотя… Память Егор Саныча выудила из дальних закоулков сознания всё, что он знал о Веселовых. Не сильно много, но, кажется, мать его умерла… да точно умерла, лет семь назад, рак груди, рядовая история для их мира, чёртова мира, в котором они все выживают. Скрывала до последнего из-за страха перед Законом, а потом уж, когда невмоготу стало терпеть, пришла к нему – они все к нему приходили, словно у него было чудо-лекарство, а он сердился, ругал их последними словами, а они: ты уж чего-нибудь сделай, Егор Саныч, родненький. А что он мог сделать, что? К Анне, на пятьдесят четвёртый, на дожитие отправлял – Анна всех принимала.

А отец у этого Веселова, кажется, потом опять женился. Точно, женился. Они даже родили кого-то. Девочку, кажется. Да девочку, такую же белобрысую и лопоухую, как Лёшка. А Лёшка им совсем стал не нужен, ни отцу, ни молодой мачехе, ну и, как водится, пошёл по наклонной – наркотики, драки и… закономерный финал…

– Егор Саныч, Егор Саныч, – в палату вбежала Машенька. – Слава богу, вы тут! Ещё одного привезли. А Сидоренко в терапию вызвали, там подозрение на аппендицит.

Ковальков поднялся, прогоняя ненужные мысли, сосредоточился.

«Прости, Лёша Веселов, прости», – промелькнуло в голове.

– Что там? – он направился к выходу, Машенька побежала впереди него, к приёмному покою.

– Военные доставили, парень молодой. И снова огнестрел.

«Да что ж такое, – мысленно простонал Егор Саныч. – Что они там, с ума все посходили! Что за день такой?»

Санитары в приёмном покое уже перегружали парня с носилок на каталку. Егор Саныч подошёл, уткнулся в рану – слава богу, предплечье, кажется, ничего важного не задето, хотя… на парне тоже живого места не было – отделали будь здоров, словно одни и те же орудовали, которые и Лёшку Веселова до этого…

– Маша, на рентген его и скажи, пусть готовят вторую операционную. Срочно!

Медсестра выскочила за дверь. Санитары отошли к стене, ждали.

Он стал развязывать повязку – кто-то перевязал рану какими-то тряпками, похожими на разодранную рубашку, и неплохо перевязал, спасибо ему. Кровь почти остановилась. Рана слепая, жизненные органы не задеты. Поборемся.

Егор Саныч перевёл взгляд на лицо парня и с трудом сдержал вскрик.

– Всё готово, на рентгене ждут, операционную готовят, – Машенька вбежала, уткнулась взглядом в побледневшего Ковалькова. – Егор Саныч, вам плохо? Давайте я вам…

– Всё в порядке, Маша, – прервал он её. – Всё хорошо. Везите его на рентген, я буду в операционной.

– Точно всё хорошо? – Маша тревожно посмотрела на пожилого врача.

– Точно.

Этот бой Егор Саныч выиграл. Отбил мальчишку у смерти. Сегодня – один-один. Ничья. Он зашёл в послеоперационную палату, снова сел у койки, на этот раз у другой. И пацан, который на ней лежал, везунчик, что и говорить, потому что будет жить. Несмотря на страшные побои, несмотря на две трещины в ребре… этот – будет.

– Во что же ты опять влип, парень, – пробормотал Егор Саныч, вглядываясь в знакомое лицо.

– Егор Саныч, – в палату опять заглянула Машенька. Она уже сняла халат, потому входить не стала. – Егор Саныч, я, кажется, там документы забыла, у этого, на тумбочке… Он жив ещё?

– Жив, – почему Егор Саныч соврал, он и сам не знал. Словно кто-то в спину толкнул. – Ты иди, Маша. У тебя смена же закончилась?

– Полчаса назад. Мне бы документы оформить ещё, и я пойду. А то у меня отпуск, вы же знаете, на две недели. А если я всё не оформлю, то меня наша старуха…

Егор Саныч улыбнулся. Нашей старухой тут уважительно звали старшую медсестру хирургического отделения, Ларису Викторовну. Та спуску девчонкам не давала. А Машенька – она уже всем уши прожужжала, что у неё отпуск, потому что она замуж выходит, и показывала всем фотографию своего жениха, каждый раз расплываясь в счастливой мечтательной улыбке.

– Иди, Маша, я сам всё оформлю, не волнуйся. И второго тоже. Его документы где?

– А у этого не было документов. Его как неопознанного привезли, – она обернулась, понизила голос. – Мне санитары сказали, что его с какого-то заброшенного этажа вытащили. Там ещё кроме него – целых три трупа. Может, он их и порешил. Вот ужас-то! Такой молоденький, а уже убийца.

«Три трупа!» – ужаснулся про себя Егор Саныч, чувствуя, как внутри всё холодеет.

– Ты не болтай особо, Маша. И беги уже к своему жениху, ждёт небось? А я уж тут сам, у меня сегодня всё равно дежурство, времени много будет. Оформлю обоих, мне по-любому ещё истории болезни заполнять. И военным надо сообщить про огнестрелы. Ты про первого уже информацию отправила?

Какая-то невнятная мысль билась у него в голове, он ещё до конца не понимал, что он хочет сделать, но что-то уже начало складываться, пусть пока и нечётко, начерно.

– Не успела еще, – Маша топталась, всё ещё не решаясь уйти. – Давайте я быстренько…

– Иди уже, Маша. Иди… Я сам всё сделаю…

Маша благодарно кивнула, пробормотала, что сейчас сюда придёт Лиля Панкратова, её сменщица, и убежала, звонко цокая каблучками.

Егор Саныч подошел к Веселову. Слава Богу, что Маша не заметила, что он уже отсоединил капельницу – от дверей не видно. Он приподнял простыню и аккуратно накрыл ею лицо покойного. Повернулся спиной, понимая, что тут уже всё – эта страница жизни дальше не перелистнётся, а вот второй… второму надо помочь.

Он вернулся к соседней койке, на ходу доставая документы, которые до этого положил в карман. Вытащил пропуск – хорошо, что фотография испорчена. Возраст у ребят одинаковый, кажется, они в одном классе учились и вроде бы как даже дружили. Маша уходит в отпуск на две недели. А потом, когда вернётся, вряд ли вспомнит. Тот или этот… Веселов ни отцу, ни мачехе особо не нужен, они им и при жизни не сильно-то интересовались. Кроме того, в больницу для посещения больных надо особый пропуск выправлять, у коменданта этажа подписывать, здесь у лечащего врача – вряд ли они будут заморачиваться. А военным можно отправить только один отчёт… Авось и прокатит. А потом он что-нибудь придумает. Время есть. Егор Саныч придвинул к себе стул и сел, вглядываясь в лицо лежащего на койке парня.

– Во что же ты вляпался, а? – задумчиво повторил он.

* * *

Сколько прошло времени, двадцать минут, полчаса, Егор Саныч не знал. Видимо, сказывалась усталость: всё-таки возраст, две операции подряд – это не шутки. К тому же ещё и это… За спиной послышались шаги.

– Здравствуйте, Егор Саныч!

Он обернулся на звук голоса. На пороге стояла молоденькая медсестричка, смешливая Лиля Панкратова.

– Мне Маша сказала, что у нас тут сегодня два огнестрела. И ещё, она попросила документы. Ой, а этот…

Она посмотрела на Веселова.

– Здравствуй, Лиля. Этот умер, к сожалению. Рана была серьёзной, мы не успели.

– Жаль, девчонки в регистратуре сказали, он молодой совсем, – вздохнула Лиля. – Я тогда вызову санитаров. А документы где? Маша что-то говорила, но она торопилась, я не поняла.

– А у него не было документов, – быстро сказал Егор Саныч. – Его доставили военные, там что-то криминальное, убийства какие-то на одном из заброшенных этажей. Так что оформляй его, Лиля, как неопознанного. А второй… второй выживет. Вот его документы. Алексей Веселов. Его чуть раньше доставили. А отчёты военным я сам отправлю, и в регистратуру потом сообщу, чтоб отметки поставили.

– Ага, поняла, Егор Саныч, всё сделаю, – Лиля забрала у Ковалькова папку. – Сейчас сбегаю за санитарами, пусть этого, неопознанного в морг. А я потом всё оформлю. Пока у нас тихо, слава богу. Вы бы отдохнули, мне Маша сказала – две операции подряд у вас было.

– Спасибо, Лиля. Отдохну…

Медсестра вышла за санитарами. Егор Саныч снова повернулся к пациенту.

– Не знаю, что там у тебя произошло, – тихо обратился он к парню, всё ещё находящемуся под наркозом. – Не знаю и знать не хочу. И то, что я сейчас делаю – это не ради тебя, охламона, а ради отца твоего. И ради твоей матери. Три трупа. Это ж надо… Ну что же ты за дурак какой. Редкий дурак, Кирилл Шорохов…