Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

– Ну, и какой же он теперь?

– Верующий. Кипа, пейсы, ни шага без разрешения рава…

– Что ты говоришь! – непритворно удивляется профессор. – И что же его подвигло на такой отчаянный шаг?

– Думаю, вы могли бы догадаться.

Гольдберг на минуту задумывается, а потом разочарованно тянет:

– Вот оно что! Совесть загрызла! Когда постоянно решаешь вопрос «жить – не жить», притом не для себя, а для кого-то, то волей-неволей задумываешься: уж не равен ли ты и в самом деле в своём могуществе Всевышнему? Но эта иллюзия быстро заканчивается, когда начинаешь понимать, что ты всего лишь получил в руки механизм для перемещения между жизнью и смертью, а твоя воля и твоё желание здесь не причём. Ни замысла, ни творения здесь нет – ты всего лишь простой исполнитель… Меня такие сомнения тоже мучили поначалу, но я вовремя от них избавился, но не таким радикальным способом. А Шауль… Ну, ничего, вернусь и вправлю ему мозги. Он неглупый парень, просто немного растерялся…

Некогда мне рассуждать о моральных аспектах жизни и смерти и перевоспитании Шауля Кимхи, поэтому грубовато его обрываю:

– Профессор, я обещал Шаулю выяснить, кто ещё из ваших… пациентов находится в нашем мире.

– Зачем это ему? Хочет расставить все фигурки по местам?

– Это не только ему, это всем надо…

Гольдберг удивлённо разглядывает меня, словно видит впервые, и слегка подрагивающим голосом спрашивает:

– Так и ты с ним заодно? Вот не ожидал!.. Может, и мне не место с вами, а лучше остаться здесь навсегда? Грохнули профессора какие-то неизвестные негодяи – туда ему и дорога, да?

– Ну зачем вы так? – мне вовсе не хочется, чтобы разговор принимал такой оборот, и Гольдберг на меня злился.

Хотя… куда ему деваться?.. Тут уже во мне снова заговорил дотошный и расчётливый мент: других вариантов вернуться в мир живых у него нет, поэтому побурлит немного, поворчит на Шауля и на меня и – согласится на наши условия. И тогда… впрочем, так далеко не заглядываю. В реальном мире при любом раскладе с ним будут общаться совсем другие люди, и отвязаться от них вряд ли удастся. Мне б самому от них отвязаться…

– Поступим так, – профессор Гольдберг снова невозмутим и собран, никакой растерянности в его глазах больше нет. – Для начала мне нужно вернуться в мир живых, потому что здесь я ничего сделать не сумею. Уж, не знаю, какие вы там игры затеяли, но без меня у вас всё равно ничего не получится. Шауль меня заменить не сможет, потому что, ты и сам знаешь, кроме техники гипноза он ни на что другое не способен. А тут требуется реальное перемещение душ. Такое никто, кроме меня, не сделает… Пускай он меня вытащит хотя бы на пару часов, мне этого вполне достаточно. Остальное уже без его помощи доведу до ума… И ещё немаловажная деталь. Если кто-то примется меня шантажировать на предмет передачи моей методики в чужие руки, то сразу заявляю: её у меня никто не получит. Лучше здесь останусь на веки вечные…

– Да не об этом разговор, профессор, – раздражённо мотаю головой, – как вы не понимаете?! Никто вас обманывать не собирается…

– Всё, закончили разговор! – Гольдберг решительно взмахивает рукой и отворачивается. – Не хочу в этом разбираться! Обо всех деталях переговорим, когда я вернусь в мир живых. Не раньше. И о людях, – он криво ухмыляется и даже не глядит в мою сторону, – чьи души в чужих телах, и о баташёвских кладах, и о битлах. Всё только там… А вообще-то, мне немного жаль, Дани, что ты больше не со мной. Полиция тебе оказалась ближе личной независимости и настоящей свободы – что ж, твой выбор. Хотя я почему-то всегда думал, что в тебе больше человека, чем закомплексованного киборга-полицейского…

В самолёт, летящий в Россию, мы погружаемся целой делегацией. Главный у нас – генерал Папков, который специально прилетел в Израиль, чтобы встретить вернувшихся из небытия профессора Гольдберга и Андрея Родионовича Баташёва. Ну, и, конечно, меня. Нужен-то ему, в принципе, только один Баташёв, а мы – бесплатное дополнение, но без нас до Баташёва он не добрался бы. На Гольдберга он тоже строит какие-то планы, а вот я для него теперь настоящий балласт. Он и не потащил бы меня с собой, и в этом я был с ним абсолютно солидарен, но тут уже заартачились все наши шефы – от майора Дрора и выше.

Дрор с начальством не пожелали выпускать из рук сенсационное расследование, в котором их подчинённый принимал такое деятельное участие, и хоть в Рязани наши возможности, ясное дело, предельно ограничены, меня всё равно отправили за компанию с этой публикой на поиски старинного клада. Как я ни убеждал всех, что не наше это дело – разыскивать за границей чужие сокровища, но кто же станет меня слушать и откажется от лишней галочки в победных рапортах?

Гольдбергу я по-прежнему нужен с чисто утилитарной целью – как помощник и соратник, к тому же, кроме меня, поговорить на иврите ему не с кем. Да и генералу Папкову требуется как-то общаться с ним, и я тут уже гожусь не только в качестве переводчика, но и в качестве человека, который полностью в теме. А ведь с профессором он раньше не общался вовсе и понятия не имеет, что от того ожидать. Но, судя по всему, планы на нашего ожившего мертвеца у генерала и в самом деле далекоидущие.

Профессор Гольдберг по-прежнему демонстративно дуется на меня, но я для него связующее звено со всей этой публикой, от которой наверняка можно что-то поиметь в будущем. Притом в случае непредвиденного конфликта он наверняка рассчитывает, что я, как соотечественник, всё-таки встану на его сторону.

А вот кому я совершенно без надобности, так это старику Баташёву, для которого каждый шаг в мире живых сулит миллион открытий, и ему в настоящий момент вообще никто не нужен. Он лишь испуганно и изумлённо пялится на всё вокруг и, кажется, не выходит из ступора от увиденных чудес. Глядя на него, невольно поражаешься, насколько всё-таки привычные вещи из двадцать первого века могут шокировать человека середины девятнадцатого.

Ко всему меня немного напрягает то, что профессор Гольдберг теперь находится в теле молодого мускулистого парня-бедуина, а старик Баташёв – в теле невзрачного мужичка лет сорока с довольно пропитым рябым лицом. Для меня Гольдберг всегда был вальяжным и уверенным в себе израильтянином с породистым европейским лицом. Свой выбор для переселения в тело бедуина он объяснил тем, что тот был изначально здоров и физически крепок, семья его больших денег не затребовала, так как парень – один из двенадцати братьев, лишиться которого взамен на довольно приличную сумму в их среде в порядке вещей. Такие уж там нравы, чего я совершенно не понимаю. Но профессор меня заверил, что никаких претензий и бунтов со стороны многочисленных бедуинских родичей не предвидится.

Кроме нас в самолёт садятся ещё двое молчаливых мужчин, подчинённых генерала, которым велено далеко не отходить от возвращённых с того света Гольдберга и Баташёва. И в довесок к нашей весёлой компании – молоденькая девушка-врач, тоже из группы Папкова. По всей видимости, генерал не хочет никаких неожиданностей, поэтому она тащит с собой большой чёрный рюкзак с медицинскими инструментами и препаратами на все случаи жизни. Когда это объяснили профессору Гольдбергу, тот лишь презрительно хмыкнул, но ничего не сказал.

Больше всего, как я и предполагал, его расстраивает присутствие в нашей компании российского генерала и его людей.

– Что же такое получается, – интересуется он у меня на иврите, чтобы окружающие не поняли, – о кладе этого разбойника Баташёва теперь знаем не только мы, но и российские спецслужбы? А сам-то Баташёв понимает, кому всё достанется, если что-то найдут при их участии? А какова будет наша с тобой доля?

– Думаю, он пока вообще ни во что не въезжает, – развожу руками, – да ему сейчас и не до этого. Посмотрите на него.

Для человека из девятнадцатого века увиденные медицинская лаборатория, в которой его «оживляли», автомобили, аэропорт и сейчас самолёт, естественно, кажутся чем-то запредельным. Даже самый первый момент, когда присутствующий при его пробуждении генерал вытащил из кармана сотовый телефон и кому-то позвонил, шокировал Баташёва и привёл в состояние тихого ужаса. Рука его потянулась перекреститься, а губы непроизвольно зашептали:

– Свят, свят, свят!

Гольдберг, быстро освоившись в новом теле, сразу после пробуждения попросил всех удалиться и дать хотя бы несколько часов для адаптации Баташёва в непривычном для него мире. Покосившись на скромно сидящего в уголке Шауля Кимхи в чёрной кипе, безучастно покручивающего кончики пейсов и беспрерывно бормочущего молитвы, генерал направился к выходу, поманив меня за собой. Но Гольдберг жестом попросил меня остаться.

– Кто этот человек с таким неприятным холодным взглядом? – спросил он.

Мне не оставалось ничего иного, как выложить всё начистоту, потому что я уже опасался: если профессор узнает правду от кого-то другого, то вполне может прекратить со мной любые отношения. А мне этого пока не надо, да и никому из моих начальников такое не понравилось бы.

И вот мы, наконец, всей компанией летим в самолёте. Я и профессор сидим вместе, за нами Баташёв с девочкой-врачом, рядом с которой он чувствует себя спокойней, за ними генерал с одним из охранников. Второй охранник – чуть спереди и наискосок изображает задремавшего, однако я подмечаю, как он то и дело поглядывает на нас из-под журнала, которым накрыл лицо.

Настроение довольно кислое, и разговаривать ни с кем не хочется. Я лишь вспоминаю, как мы некрасиво расстались с Шаулем. Переселяя в новое тело душу профессора, он не преминул напомнить мне, что делает это только для того, чтобы навести порядок в мире живых и мёртвых – всех вернуть туда, где они должны находиться. Такой у нас уговор. Заставить же Гольдберга это сделать я обязан сразу и без всяких условий.

Но всё в тот день пошло совсем не так, как рассчитывал Шауль. Выскочивший из соседней комнаты, как чёрт из табакерки, Папков потребовал немедленного возвращения Баташёва следом за Гольдбергом, всех же остальных пока отставить. Жалкий лепет Кимхи он даже слушать не пожелал. Тот, ни слова не говоря, хлопнул дверью и ушёл, а Баташёвым через некоторое время занялся вернувшийся к жизни профессор.

Я хотел было побежать за Шаулем, но мне не дали. Мавр своё дело сделал, может быть свободен. А вот вы, лейтенант Штеглер, как раз – нет.

Некоторое время Шауль Кимхи, правда, дожидался меня в коридоре, потом попробовал самостоятельно дозвониться до майора Дрора, но тот просто отказался разговаривать с ним на эту тему.

Наверное, мне следовало чуть позже позвонить Шаулю и попробовать разъяснить ситуацию, но я не знал, как это сделать и какие аргументы привести. Короче говоря, просто смалодушничал. Да и будет ли он со мной общаться после всего, что произошло? По сути дела, его просто обманули, грубо и нагло, и вряд ли послужит утешением то, что никакого моего интереса в этом нет, а я всего лишь мелкая сошка в генеральских играх.

Кажется, друга в его лице я потерял окончательно. Обидно всё это. По мне, так лучше уж не терять одного старого друга Шауля Кимхи, чем приобретать пару новых из наших или иностранных спецслужб…

– Слушай, Дани, – наклоняется ко мне бедуин-Гольдберг, и я даже вздрагиваю от неожиданности, – объясни, наконец, что происходит? Меня не было на этом свете всего несколько дней, но откуда взялись все эти люди? Нас ведь должно было быть только трое – я, ты и этот средневековый бандит. Твоя, что ли, работа?

– Бот попался в Гусе-Железном. Стал разыскивать клад на месте бывшей усадьбы, а там таких кладоискателей, как он, сразу берут за шкирку.

– И он им всё выложил? Что-то не похоже на него.

– Так уж получилось. Хотя они и без него многое знали.

– И всё равно не понимаю, – Гольдберг отпивает глоток воды из пластикового стаканчика, который ему принесла стюардесса, и откидывается на спинку кресла. – Надо теперь придумать, как их всех облапошить.

– Смеётесь, профессор? Это же спецслужбы! Когда мы прибудем на место и приступим к поискам, нас таким плотным колпаком накроют, что мышь не проскочит.

– Мышь не проскочит, а мы должны. Мы не мыши… Надо переговорить с Баташёвым и перетащить его на нашу сторону, но чтобы эти церберы не видели. Сумеешь?

– Что я ему скажу?

И опять минута молчания. Однако профессор Гольдберг долго в тишине сидеть не может, и мысли его уже бегут дальше:

– Меня один вопрос интересует: кто ещё в курсе этой нашей поездки?

– Да все поголовно! – удивляюсь вопросу. – Разве без участия нашего полицейского начальства мы смогли бы сейчас выехать из страны и сидеть в этом самолёте?

– У меня создаётся впечатление, что для этого российского генерала вообще никто не указ, тем более наше полицейское начальство! – усмехается профессор. – Тебе не кажется, что нас просто используют? Мы же теперь на чужой территории! У здешних спецслужб найдётся тысяча причин оставить нас не у дел, ведь им нужен, как я догадываюсь, лишь Баташёв. Привезут его, накачают всякими сыворотками правды, он им всё и выложит. И он тоже станет отработанным материалом… А мы-то зачем?

– Ну, не знаю… Может, вас, профессор, они собираются использовать ещё для чего-то.

– Этого-то я и опасаюсь. Попасть к ним в рабство я вовсе не хочу.

– Зачем же вы поехали?

– У меня был выбор? Хотя, наверное, мог под каким-нибудь предлогом отказаться. Как-то сразу об этом не подумал. Надеялся, что отыщем с Баташёвым его сокровища, получим свою долю и спокойно вернёмся домой. А теперь уже сомневаюсь. Живым бы из этого переплёта выбраться.

– Что же вы предлагаете?

– Пока не знаю. Лучше, наверное, всё-таки поговорить с Баташёвым с глазу на глаз, растолковать ему ситуацию, если он сам ещё не въехал. Уверен, что он будет на нашей стороне.

– И что потом?

– Попробовать каким-то образом отвязаться от этой публики и действовать уже по ситуации. Хорошо бы куда-то от них скрыться.

– Где вы собираетесь скрываться? В Рязани?

– Почему в Рязани? В Гусе-Железном. Это же, насколько я знаю, место захолустное. Там будет легче. Ты же был там во время командировки?

– Нет. Дальше Рязани меня не пустили. Там, кстати, сегодня и находится наш Бот-Баташов, который уже обследовал усадьбу «Орлиное гнездо»…

– Оставь его, он нам больше не помощник. Сами управимся. Нам бы только в самом деле суметь скрыться. Подумай, как с Баташёвым поговорить, чтобы эти, – он кивает на охранника, прикрывшегося газетой, – не заподозрили…

– Ну хорошо, предположим, скроемся где-нибудь, а что потом? Сколько времени там просидим? А дальше куда подадимся?

– Не знаю. Что-нибудь придумаем…

Разговаривать на эту тему и строить планы наиглупейшего побега от всесильной российской ФСБ не хочется. Просто не представляет наш наивный профессор, что это невозможно. Да ещё в рязанском захолустье, где каждый человек на виду. Бот, которого в недальновидности и в неумении конспирироваться не обвинишь, и тот продержался совсем недолго. А что говорить об израильтянине Гольдберге, который абсолютно не знаком с тамошними реалиями, и обо мне, который с этими реалиями расстался больше двадцати лет назад?

– Чувствую, тебе не особенно хочется зарабатывать себе новые проблемы, – Гольдберг косится на меня и печально вздыхает. – Для чего мы тогда всё это затеяли?

– Это вы затеяли, профессор, а я тут ни при чём. Подопытного кролика никто не спрашивает – его ставят перед фактом…

– Перестань, уже надоели твои причитания о кроликах! Полицейский ты или нет?!

Отворачиваюсь к иллюминатору и стараюсь больше не смотреть в его сторону. Обидно, когда тебя обвиняют в том, чего ты не делал. Но ни при каком раскладе в новую авантюру с побегами в России я больше не полезу. Всё, сыт по горло! Более того, довезу этого дремучего средневекового душителя до места и сразу потребую, чтобы меня отправили назад. И помогли доставить к самолёту профессора Гольдберга. Пусть только этого не сделают! В Израиле нас уже встретят, и там с ним свои пускай разбираются. А я раз и навсегда открещусь от всех этих полётов между мирами, и пускай меня ставят хоть улицы патрулировать, хоть карманников за руку хватать – всё одно лучше…

Вот только вряд ли Гольдбергу теперь так легко дадут вернуться домой. Да и мне с ним заодно…

– Вопрос у меня к вам, профессор, – вспоминаю неожиданно, – по одному вашему прошлому делу…

– А почему ты решил, что я тебе стану что-то рассказывать? – удивляется Гольдберг и обидчиво щурится, разглядывая меня. – Чтобы накрутить себе дополнительный срок? Ведь у вас на меня и без того уже целая куча доказанных эпизодов – так это говорят на вашем полицейском языке?

– Эти дела, как вы сами понимаете, после вашей смерти закрыты и сданы в архив. Так что к вам никаких формальных претензий у полиции сегодня нет. Одна деталь осталась невыясненной.

Видно, профессору льстит, что полицейские без его помощи не могут разобраться в каких-то деталях, поэтому он сразу забывает все свои обиды:

– Ну, и что ты хотел узнать?

– Душу наркоторговца Розенталя вы переселили в тело убогого российского бандита, который скрывался в Израиле с украденными у подельников деньгами. Как он попал к вам?

– А, ты про этого наивного дурачка! Насколько знаю, он, прибыв в Израиль, принялся напропалую кутить и в итоге напоролся на карточных катал, которые его не только раздели до нитки, но он им ещё и задолжал столько, сколько в руках никогда не держал. Родственники погибшего Розенталя выкупили его у картёжников и передали мне для переселения души своего предводителя. Он и пикнуть не посмел, а то его в ту же секунду порезали бы на куски и скормили рыбам. Операцию оплатили сполна, но сумму я тебе, ясное дело, не назову… Ответил я на твой вопрос?

– Вполне.

– Теперь у меня к тебе вопрос: кто меня всё-таки убил?

– Вопрос, повторяю, не по адресу. Наверняка дело сейчас передали Алексу. Может, у него что-то прояснилось по этой теме. Вернёмся домой, поинтересуюсь. А у вас есть предположения, кто бы это мог быть?

Гольдберг некоторое время раздумывает, потом неопределённо разводит руками:

– Понятия не имею. Может, у меня и в самом деле нарисовались какие-то неизвестные конкуренты, которые тоже занимаются переселением душ? Только зачем им меня… того?

Некоторое время сижу, прикрыв глаза, и прокручиваю в голове печальную и предельно глупую эпопею неудачника Плотникова-Плоткина, поселившего в своём теле душу наркоторговца Розенталя, но так неудачно засветившегося перед своими же питерскими братками, от которых удрать так и не удалось.

А потом я и сам не заметил, как задремал, и мне на сей раз ничего не снилось. Ни этот свет, ни тот.

Как иногда всё-таки хорошо – провалиться в глубокий сон без сновидений…

Но его через некоторое время прерывает тихий разговор сзади. Это Андрей Родионович Баташёв беседует с девушкой врачом.

– Скажи-ка, милая, почему мы сидим в этих неудобных креслах и чего-то ждём? Мы же должны ехать в Гусь-Железный, как мне пообещали. Кто-то должен за нами прийти?

– Нет, – смеётся девушка, – мы не сидим, а летим.

– Как летим? Мы же, я помню, зашли в какую-то странную повозку, потом она очень быстро поехала. А дальше всё стихло. Остановилась, что ли?.. Как же мы можем лететь?

– Это самолёт.

– Само-лёт… – повторяет по слогам Баташёв. – И что же, эта повозка сама летает?! Она же тяжелей воздуха и на птицу нисколько не похожа! Быть такого не может… Ты, уж, ври-ври да не завирайся!

– Выгляните в окошко, – ещё задорней смеётся девушка, – там облака, над которыми мы пролетаем.

Некоторое время стоит тишина, потом снова раздаётся настороженный голос Баташёва:

– А эта птица нас когда-нибудь из себя выпустит?

– Выпустит, не сомневайтесь! Вот прилетим в Москву…

– Мне в Москву не надо. Мне надо туда, где я жил раньше, – в Гусь-Железный.

– А из Москвы поедем уже к вам.

– Сразу нельзя, что ли? Зачем кругами петлять? Скажи своей птице…

При ином раскладе я с удовольствием повеселился бы с этим необычным человеком из позапрошлого века и смешливой девушкой-врачом, но сегодня мне не до веселья. Эх, поскорей бы всё закончилось…

– Сударь, вы не спите? – кто-то тормошит меня за плечо, и я открываю глаза.

Это Баташёв. Он слегка привстал со своего кресла сзади и навис надо мной:

– У меня к вам просьба. Даже неудобно как-то говорить, но не могу… Вы не знаете, где бы я мог здесь, э-э… опростаться? Не при людях же…

– Вам в туалет надо?

– Куда? – он непонимающе смотрит на меня. – Ну да, наверное, туда…

Поднимаюсь и веду его по проходу. На настороженный взгляд Папкова жестом показываю в конец салона. Сразу же встаёт один из охранников и молчаливо следует за нами.

У дверей самолётного туалета Баташёв манит меня за собой и шепчет:

– Пошли вместе, у меня к тебе разговор. Никакого мне вашего туалета не нужно.

Мы неловко протискиваемся в узкое пространство, не рассчитанное на двоих, и я захлопываю дверку перед самым носом охранника. Третьего, даже если бы мы захотели, сюда не поместить.

– Слушайте, сударь, ответьте на один вопрос: сколько нахлебников на мою душу вместе с вами? – невзрачный мужичок, в чьём теле сегодня душа Баташёва, пристально разглядывает меня, и я даже чувствую его несвежее дыхание. Видно, профессор Гольдберг, разыскивая для него тело, сильно не заморачивался. Это наверняка один из парковых бичей, ночующих на лавках, которого никто никогда не хватится.

– Этот вопрос не ко мне. Меня лишь попросили встретиться с вами и передать слова вашего потомка Дмитрия Баташова, который…

– Оставьте его в покое! Он там, и мне совсем не интересно, что с ним произошло, а мы здесь. С вами этот учёный французишка, который занимается колдовством и переселяет души из преисподней в этот мир, и с ним я тоже немного знаком. Но откуда взялись остальные? Государевы чиновники, полагаю, которым нужны мои припрятанные сокровища?

– Вероятно, да. Но что вы от меня-то хотите? Я их не приглашал, можете мне поверить.

Мужичонка вытирает пот, выступивший на лбу, и злобно шипит, обнажив свои гнилые, давно нечищеные зубы:

– Я вообще никому не верю! И никогда не верил. А вам и этому французишке на свою беду поверил… Куда мы сейчас едем?

– Вам же сказали – в Москву, а оттуда в Рязань…

– Нам нужно избавиться от всех этих людей.

– Вы шутите? Как от них избавишься?

Баташёв пристальным взглядом сверлит меня и вдруг тихо шепчет:

– Я этим сам займусь, а вы мне только помогите. Найдите хотя бы нож…

– Какой ещё нож?!

– Ну, не этим же пользоваться? – в ладони у него оказывается пластиковый одноразовый ножик, который выдавали вместе с обедом. – Придумайте что-нибудь. А мы с вами вдвоём – я повторяю, вдвоём, и никого больше! – доберёмся до моих сокровищ, и я вас не обижу.

– А как же ваш потомок Баташов?

– Димка? А что он сделал для того, чтобы мне помочь? Мне и ваш французишка, по большому счёту, не нужен. Только вы и я.

– Почему же вы меня выбрали? – усмехаюсь невесело.

– А я никого, повторяю, кроме вас и его, тут не знаю. Но с ним – как мне с ним общаться, если он по-русски ни бельмеса не смыслит?.. Так поможете?

Из самолёта в Шереметьево мы выходим по длинному гофрированному рукаву. Стараюсь идти за Баташёвым, который не отпускает от себя девушку-врача, и настороженно поглядываю на него. Это подмечает генерал Папков и незаметно дёргает меня за рукав:

– О чём вы секретничали в туалете? Что он вам говорил?

– Ничего особенного, – мне не хочется делиться с ним планами Баташёва, хотя это, наверное, и неправильно. – Человек напуган всем, что видит вокруг, вот и спрашивает у меня совета.

– Совет? В туалете? Тайком от остальных? – не доверяет генерал. – Странно…

– А вас он просто побаивается, потому что не знает. Со мной же встречался на том свете.

– Ох, не верю я вам. Что-то вы крутите! – но от меня отстаёт, хотя на всякий случай показывает жестом своим охранникам держаться ко мне и к Баташёву поближе.

В сопровождении местного полицейского и аэропортовского служащего нас быстро проводят в сторону от общего потока пассажиров и по каким-то длинным пустым коридорам, минуя таможенный и пограничный контроль, выводят в закрытый дворик. Тут нас ожидает минибус с тонированными стёклами и полицейская машина с работающей мигалкой. Ещё минута, и мы уже несёмся по пустынной дороге из Шереметьева среди тускло светящихся фонарей и каких-то едва различимых в сгущающемся сумраке рекламных щитов.

Неожиданно Баташёв, всё время настороженно наблюдавший за происходящим и не подававший ни звука, громко заявляет:

– Сперва поехали в самый лучший ресторан, раз уж мы сподобились оказаться в первопрестольной. Есть хочу! Надеюсь, господин начальник не будет против?

Мы с профессором Гольдбергом и девушкой-врачом сидим сзади и пристально наблюдаем, как поведёт себя Папков, расположившийся на правах хозяина рядом с водителем. Оба охранника сидят справа и слева от Баташёва.

– Вы, Андрей Родионович, совсем недавно обедали в самолёте, – оборачивается Папков, воспринимая поначалу просьбу Баташёва за шутку, – неужели успели проголодаться?

– Ай-яй-яй, как не стыдно, господин начальник, – неожиданно начинает плаксиво причитать Баташёв, – вы же специально столько сил и времени потратили, чтобы разыскать меня, вытащить с того света и получить в конце концов заветные баташёвские сокровища, а теперь скупитесь на кусок хлеба для их хозяина? И после этого вы решили, что я вам всё выложу, как на духу?

– Приедем на место, – раздражённо откликается генерал, – там получите любой обед, какой захотите. Никто на вас экономить не собирается. Уже через час…

– Не хочу ждать! – Баташёв даже расталкивает охранников по обе стороны от себя. – Хочу сей момент в самый лучший ресторан столицы. Вам напомнить, сколько времени я тут уже не был?.. И чтобы шампанское рекой лилось, икры бочонок, осётр на блюде, и всё такое. Цыгане чтобы пели! Гулять хочу… вот с ней… – он оборачивается и хватает за руку девушку-врача. – Тебя, милая, как зовут?

– Люба, – машинально бормочет девушка.

– С Любой-Любовью гулять хочу! Вы меня слышите, господин начальник?

Некоторое время генерал размышляет, потом машет рукой и командует водителю:

– Вези в ресторан какой-нибудь. Тот, что поближе…

– Не в какой-нибудь, а в самый лучший! – подсказывает Баташёв и удовлетворённо откидывается на спинку сиденья. – И чтобы цыгане…

Всё обошлось, конечно, без цыган и разгульного веселья, которого требовал помещик. Но водки и шампанского он выпил изрядное количество, хотя компанию ему никто не составил. Лишь врач Люба под его нажимом осушила бокал шампанского, испуганно поглядывая при этом на генерала, а тот с мрачным видом поглощал за соседним столиком заказанный антрекот и запивал его минералкой.

Никаких эксцессов за время обеда не случилось, хоть я и ожидал, что Баташёв что-нибудь выкинет напоследок.

До Москвы доезжаем спокойно и располагаемся на ночь в указанной генералом гостинице без названия.

Баташёву выделяют отдельный номер под неусыпным присмотром охранников, а нас с профессором Гольдбергом размещают в двухместном номере в другом конце коридора.

И уже перед тем, как заснуть, Гольдберг сладко зевает, потягивается в своей кровати и лениво спрашивает:

– Слушай, Дани, я обратил внимание, что этот Баташёв стащил нож, которым резал мясо в своей тарелке. Он на кого-то напасть собирается? Зачем ему нож? Неужели у русских испокон веков принято воровать в ресторанах предметы сервировки?

– А чем русские хуже израильтян? – парирую немедленно. – Нож какой был – из металла?

– Конечно. В приличных ресторанах одноразовые приборы не подают…