Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

Соавторы: Майя Марук,Алексей Осадчий,Лев Альтмарк,Ольга Скляренко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 235 (всего у книги 355 страниц)

4

Свободный имперский город Регенсбург ничем не напоминал тихие, аккуратные и, словно пряник, глазированные сегодняшние баварские городки, которые я знал, изредка путешествуя по ним в нашем двадцать первом веке.

Величественный собор на ратушной площади ещё не был таким красивым и громадным, каким стал в моё время. Грязная неровная черепица на крыше, кривая брусчатая мостовая, на которую выползают узкие неровные улочки, совершенно никак не мощённые, зато в невысыхающих лужах и каких-то полусгнивших кучах мусора, выбрасываемых прямо из окон. За домами совсем недалеко Рейн, от которого несёт затхлой влагой…

Я стою, прижавшись спиной к глухой каменной стене, и разглядываю бесчисленные процессии, стекающиеся к ратуше. Насколько я понял из заключительных напутствий Шауля, Ицхак Левинштейн стремился попасть именно сюда, потому что здесь должны появиться на съезде германских князей, проводимом императором Карлом, наш мессия Давид Реувени и его верный последователь Шломо Молхо. Именно здесь их должны схватить и передать в руки инквизиции. У меня есть большое подозрение, что Левинштейн захочет встретить их до того и отговорить появляться перед глазами императора.

Здесь-то мы его и постережём. Нужно лишь внимательно оглядывать всех, кто проходит мимо, а уж среди этой разношёрстой публики Ицхака я легко вычислю. Тут и физиономистом быть не надо. Даже если бы у меня и не было его фотографии в папочке, которую сделал для меня Штрудель.

У человека из шестнадцатого века, как я уже успел заметить, более грубое лицо – плохая кожа, шрамы от фурункулов и прыщей, чёрные неровные зубы, плохо подстриженные волосы, дурной запах изо рта. Оно и понятно – ни косметики тогда не было достойной, ни медицины.

Даже с молоденькими девушками, ангельские лики которых трепетно живописали художники тех лет, та же картина. Аж, неприятно становится. Словно меня жестоко всю мою жизнь обманывало высокое искусство Возрождения. Впрочем, я мент, а не искусствовед, и не мне сулить о прекрасном. Хотя лучше уж при таком раскладе оставаться в сладком неведении и знать о средневековье лишь по картинкам…

И отовсюду, куда ни глянь, отвратительные запахи, один другого омерзительней. Не моются они здесь, что ли? Хоть бы мусор выбрасывали в какие-нибудь отведённые для этого места. И грязь со стен отмыли бы. Воды же полно – Рейн под боком. Правда, чистым, как я понимаю, он станет тоже ещё не скоро…

Пытаюсь вслушиваться в доносящуюся до меня речь и различаю немецкие, французские, испанские, итальянские слова. Кое-где даже проскакивает латынь, на которой степенно беседуют торопящиеся мимо монахи. Толпы стекаются к собору, словно на чемпионат мира по футболу. Как заядлые фанаты своих сборных.

– Может быть, знатный иностранец ищет себе даму для утех? – доносится до меня скрипучий голос.

Поворачиваюсь и вижу перед собой сгорбленного мужчину в надвинутом на глаза капюшоне, и рядом с ним молоденькую девушку, почти ребёнка, в длинном широком балахоне, стянутом на поясе тесёмкой. Светлые нечёсаные волосики её развеваются на ветерке, а чумазое личико несмотря ни на что всё равно миловидное и смешливое. На ногах мужчины какие-то разношенные бесформенные башмаки, девушка же босиком.

– Нет, спасибо, я никого не ищу…

– Но в это место, уважаемый чужестранец, приходят только те, кто ищет себе даму, – трясёт капюшоном мужчина, – и это место моё… Не беспокойтесь, у нас нет дурной болезни, вы ничем не рискуете!

– Откуда вы знаете, что я чужестранец? – удивляюсь я.

– Такой богатой и причудливой одежды, как у вас, нет ни у кого из жителей нашего Регенсбурга. Видно, что вы прибыли издалека…

Перед прибытием сюда я расчётливо поменял свои довольно расхристанные израильские шорты и майку на обнаруженные в служебном помещении больницы брюки и рубашку охранника, а кроме того прихватил лежавшую там с зимы плотную нейлоновую куртку. Мало ли какая будет погода в Баварии. В февральском Петербурге я уже прокололся.

Девушка проводит пальчиком по гладкой нейлоновой ткани куртки и тут же отдёргивает руку.

– Нет-нет, мне никто не нужен, – поспешно повторяю я и пытаюсь уйти от них, но это совсем непросто. Мужчина с девочкой немедленно устремляются за мной.

– Между прочим, знаете, что сказал святой Иоанн в своём Евангелии про таких гордых и неприступных господ, как вы? – Мужчина повышает голос, и в нём уже проскакивают требовательные нотки. – Он сказал: «Кто не останется во мне, тот будет отброшен, как виноградная лоза, и засохнет. Её подберут и бросят в огонь, где она сгорит». Как вам это?

Останавливаюсь и пристально смотрю на него, но ни лица, ни глаз не вижу.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Всего лишь то, что святая инквизиция очень пристально наблюдает за теми, кто не верит в Спасителя. А я по вашим манерам вижу, что вы чужой… Всего лишь две монетки, и вы получите сразу две вещи – это прелестное дитя и моё молчание…

– Мне проще придушить тебя в этом тёмном углу!

Мои слова не на шутку веселят мужчину, и он откидывает свой капюшон. Передо мной тощий с нездоровым лицом и выпученными слезящимися глазами человечек. Колючая редкая щетина, лиловые потрескавшиеся губы, изрезанный шрамами и морщинами бурый лоб.

– Эх, наивный вы человек! Я и так своё пожил – мне целых сорок шесть лет! Куда мне дальше? А вы после этого и шага не ступите, вас сразу поймают и сдадут в застенок инквизиции. С разбойниками и убийцами в нашем Регенсбурге разговор короткий. Плаха палача на Ратушной площади ещё ни разу не просыхала от крови…

Честное слово, мне не оставалось ничего иного, как слегка пристукнуть этого сорокашестилетнего старика, связать каким-то ремешком из его же холщовой сумки и засунуть в ближайшую подворотню. Однако уйти одному мне не удаётся. Я-то думал, что девчушка останется с ним, а она увязалась за мной.

– Не оставляйте меня одну, благородный чужеземец, – жалобно щебечет она тонким срывающимся голоском, – люди подумают, что это я его убила, и отведут меня в тюрьму.

– Да никто его не убивал, – отмахиваюсь от неё, – он полежит немного и придёт в себя. А тебе нельзя со мной. Я тут сделаю одно дело и… сразу уеду.

– У меня в самом деле нет дурной болезни!

– Да причём здесь это?!

– Я просто есть хочу… Мы с Готфридом уже два дня ничего не ели…

– Этого твоего приятеля, оказывается, Готфридом зовут… Имя-то какое, а сам…

– А меня зовут Региной. – Девчушка обрадованно гладит мой рукав и снова отдёргивает руку.

– Слушай, Регина, у меня нет денег, чтобы накормить тебя. Да и самому есть нечего.

– А давайте вашу куртку продадим! Я знаю, кто её купит…

С минуту я раздумываю, а потом соглашаюсь. Я-то отправился из больничной палаты Шауля без завтрака, и, если говорить честно, то не отказался бы сейчас от хорошего стейка с картошкой и помидорами.

– Это далеко отсюда?

– Да нет, рядом! Пойдёмте, я вас отведу.

Она хватает меня за рукав и тащит в сторону от собора. Мы прошли несколько грязных серых улочек и, наконец, остановились у какой-то лавчонки, где на деревянной приступке около дверей вольготно развалились двое подозрительных типов.

– Идите за мной, – Регина тянет меня к двери, потом в какой-то узкий неосвещённый коридор, и я слышу, как за спиной эти мрачные типы ломанулись за мной следом.

– Регина, где ты? – окликаю я, но никто не отзывается.

Я шарю руками вокруг себя и вдруг натыкаюсь на что-то мягкое.

– Раздевайся, приятель, и проваливай отсюда, пока жив, – трубит грубый мужской голос над ухом. Видно, это один из моих преследователей.

– Свет включи, ничего не вижу, – отвечаю я беззаботно.

– Что тебе включить? – гогочет голос и обращается к своему напарнику. – Слушай, что с людьми творится? За что их всех Создатель разума лишил и вложил в уста какие-то странные речи? Уже второй такой попадается…

– Лишить-то разума лишил, а вот одежду дал хорошую, – гогочет второй, – как и тому мужику, которого мы первым раздели…

– Уж, не из свиты ли они оба того безумного еврея, который добрых христиан баламутит? Третий день уже короля Карла, нашего князя и его высоких гостей на соборе злыми османами пугает. А те несчастные евреи, что остались в городе после того, как тринадцать лет назад мы их изгнали отсюда, при его появлении сразу носы задрали. Видно, забыли, кто в городе хозяин и больше нет тут их грязного гетто…

– А чего это чужеземец замолк? – забеспокоился второй. – Мы, видишь ли, между собой беседуем, а он… Эй, чужеземец, где ты? Ты уже снял одежду?

– Не могу без света, – тяну время и с интересом прислушиваясь к их речам.

– Подожди, так и быть, сейчас свечу принесу…

Видно, эти бродяги хорошо ориентируются в темноте, и я слышу удаляющиеся шаги. Потом в коридоре показывается огонёк, и в комнату вваливается один из типов, бережно прикрывая ладонью едва теплящийся огарок толстой свечи.

В мгновение ока врезаю ногой в живот второму типу, потом хватаю свечу у первого и, пока он не успел сообразить, что происходит, вырубаю и его. Это несложно, потому что я всё-таки когда-то тренировался в секции рукопашного боя, а вот эти ребятки – едва ли.

Хоть и противно мне касаться их грязных одёжек, но я связал им руки, как и десять минут назад их коллеге сутенёру Готфриду, потом сел на какую-то замызганную скамейку напротив них и принялся ждать.

Наконец, один из них приходит в себя и начинает ныть противным писклявым голосом:

– Чужеземец, отпусти нас! Что мы тебе сделали?! Хочешь, отдадим тебе… ну, эту девчонку, которая привела тебя сюда. Делай с ней что хочешь, хоть задави и в реку сбрось. А нас не убивай…

– Не трону я вас, и девчонку свою себе оставьте. Мне лишь скажите, где этот человек, про которого вы говорили.

– Какой человек?

– Того, у которого вы одежду отняли до меня…

– Мы у многих отняли. А, ты, наверное, про того, у которого очень странные штаны были. Такие же, как у тебя, чужеземец. И рубашка необычная. А на голове шапочка была очень смешная. Я её даже с собой в кармане ношу.

– Покажи!

– Развяжи руки…

– В каком кармане? Сам достану…

Поморщившись от запаха тухлой рыбы, которой пропах этот тип, я вытягиваю из его бездонного кармана вязаную кипу, владельцем которой наверняка являлся ограбленный Ицхак Левинштейн.

– Где сейчас этот человек?

– Откуда я знаю? Мы его у себя не удерживали. Наверное, к своим подался, к евреям. Куда же ему ещё, голому?

– Где тут живут евреи? – Я сую кипу Ицхака себе в карман и командую: – Вставай, отведёшь меня туда и покажешь.

– Не могу! – Бродяга даже затряс своей нестриженой гривой. – Нам, христианам, запрещено к ним заходить и даже приближаться к их домам.

– Ну, тогда я тебя сейчас…

– Пошли!

В городе осталось все две еврейские семьи. Их не изгнали вместе с остальными евреями после того, как было решено очистить свободный имперский город от присутствия этого дьявольского племени. Хозяин первой семьи был бочкарём, а без бочек прожить добрым христианам никак нельзя. Хозяин же второй был менялой, который сумел откупиться и имел княжескую грамоту на свободу проживания и передвижения по всей территории княжества.

У дома бочкаря я бродягу отпускаю, отвесив на прощанье хорошего тумака и пообещав, если у меня останется время, вернуться к нему за вещами своего ограбленного приятеля. В дверь мне пришлось стучаться довольно долго, но мне, наконец, открыли.

И в самом деле, несчастный Ицхак, которого не только ограбили, но ещё вдобавок и избили, оказался здесь, в семье бочкаря. Кто же в этом неласковом городе может ещё приютить и обогреть незнакомого человека, как не те, кто на своей шкуре испытал, что такое всеобщая ненависть и презрение?

Первые два дня он отлёживался, потому что всё болело и кружилась голова, но теперь начал вставать и немного помогать по хозяйству. Ему дали какой-то старый халат, в котором он выглядел очень несчастным и убогим. Впрочем, так выглядели все местные евреи.

Ко мне он отнёсся настороженно, хоть и сразу понял, что я прибыл за ним из двадцать первого века. И хоть он был человек религиозный и с радостью принял от меня собственную кипу, отнятую у грабителей, но долго выспрашивал, кто я такой и из какой организации. Оказывается, ему очень не хотелось, чтобы кто-то из его поселения узнал о том, куда он исчез. Там за такой поступок вряд ли похвалили бы.

Когда я рассказал ему о том, что произошло с его женой, он бессильно опустился на лавку и закрыл лицо руками. Однако спустя некоторое время посмотрел на меня злыми и сухими глазами и медленно произнёс:

– Прежде, чем вернусь домой, я всё равно сделаю то, ради чего сюда прибыл. Даст бог, жена поправится и без моего присутствия в больнице, а я обязан спасти великого Давида Реувени и его верного ученика Шломо Молхо.

– Как ты собираешься спасать? – Мне стало очень интересно, как Ицхак намерен бороться с инквизицией, которой смертельно бояться все – от простолюдинов до королей. – Предостеречь от выступления перед императором и князьями на соборе? А красноречия хватит?

– Думаю, что лучше всего честно открыться перед ним, кто я такой, и рассказать, что с ним произойдёт, если я не уберегу его от этого выступления.

– И он тебе поверит? – невесело усмехаюсь я, но в груди у меня холодеет, потому что не доводилось мне встречать раньше таких отмороженных фанатиков, как Ицхак. – А если даже этот Реувени и поверит, то ты думаешь, что это что-то изменит в его судьбе? Или инквизиция от него отвяжется?

– Не хочу сейчас рассуждать о том, что может случиться, – рубит рукой воздух Ицхак и отворачивается от меня. – Я только хочу уберечь его от рокового шага.

Честно признаться, спорить с ним мне больше не хочется. Хоть у меня и оставался последний аргумент:

– Давай, Ицхак, вместе порассуждаем. Предположим, ты оказался бы на месте Давида Реувени, а какой-то чудак вдруг начинает отговаривать тебя от твоей великой миссии, которой ты посвятил всю свою жизнь. Как бы ты к нему отнёсся?

Ицхак сидит ко мне спиной, но я замечаю, как плечи его начинают подрагивать. Не хватало мне ещё скупых мужских слёз в три ручья!

– И всё равно я обязан с ним встретиться! – глухо говорит он. – И встречусь…

– Никто ни с кем уже не встретится, – вдыхает за спиной плотный коренастый мужчина – хозяин дома по имени Овадия-бочкарь. – Давида и его помощника Шломо сегодня утром стражники князя заточили в темницу при дворце, а завтра утром по распоряжению императора Карла отправят в Ломбардию в город Мантую, где будут судить.

– Что же мне теперь делать? – Ицхак смотрит на меня непонимающим взглядом, и губы его по-прежнему подрагивают.

– Возвращаться домой. Тебя там жена ждёт, дети. С сестрой у тебя непорядок…

Ицхак неуверенно встаёт, отряхивает какие-то невидимые крошки с хозяйского халата и вдруг решительно говорит, почти выкрикивает:

– Я попрошу Шауля Кимхи снова отправить меня сюда, но только на пару дней раньше, чем в этот раз! Я всё равно спасу Давида Реувени!

5

Третий раз я возвращаюсь из прошлого, и каждый раз в момент возвращения у меня кружится и раскалывается от нестерпимой боли голова. Но ничего не поделаешь, сам себе придумал такое весёлое занятие. Я и раньше, ещё в России, никогда не слушал более разумных и осмотрительных друзей, которые говорили:

– Ну, куда ты лезешь? Тебе больше других надо?

Не знаю. Наверное, не больше других… но лез. Характер у меня такой паршивый. Если вижу, что где-то происходит что-то несправедливое или гадкое, то иду напролом, не глядя на последствия.

Помню, в юности я увидел, как два пацана убивают новорожденных котят, которых кошка впервые вывела из подвала. Я полез на них с кулаками, и хоть оба они были на голову выше меня, одному из них всё же поставил фингал под глазом. Правда, котят так и не спас…

Шауль мрачно сидит у компьютера и не обращает на меня внимания. Моё бренное тело, в которое я сейчас вернулся, немного затекло, и я неуверенно встаю, делаю упражнения, чтобы размяться, и подхожу к Шаулю:

– Чего приуныл? Что нового в интернете пишут?

– Не нравится мне вся эта ситуация, – бормочет Шауль. – Не знаю, что сейчас в голове у тех, кто меня разыскивает. Неизвестность хуже всего… И ведь во всём этом ты, Даниэль, виноват! Не искали бы вы меня по компьютерной базе Министерства Обороны, никакого шума не поднялось бы. Вернул бы я со временем из прошлого всех, кого туда отправил, и никто бы об этом не узнал. А теперь вон какую кашу заварили…

– Тебя, похоже, не столько собственная безопасность волнует, сколько то, что прибыльный бизнес обломался… Ай-яй-яй, какой я нехороший!

– Дурак ты! Я не о бизнесе сейчас…

– Ладно, эту тему отложим на потом, – миролюбиво предлагаю я, – а сейчас нам не помешало бы перекусить. Немного отдохнём и снова отправимся в путь. Кто у нас там на очереди?

Шауль послушно достаёт блокнот из кармана и зачитывает:

– Юрий Вайс, отправлен в прошлое двенадцатого июня. Место назначения – Украина, Житомир, начало июля 1920 года… Между прочим, опять из ваших, из новых репатриантов.

Вспоминаю, что при осмотре его квартиры мы с Штруделем обратили внимание на книгу «Окаянные дни» Бунина с обведённым фрагментом о еврейских погромах и ещё одну книгу – бабелевскую «Конармию». Всё сходится, парень готовился к этому шагу.

Но что его связывает с этим временем? Что он хочет там изменить?

– Шауль, а Юрий тебе не говорил, для чего ему надо попасть в 1920 год? Насколько я знаю, тогда была гражданская война, разруха, брат на брата, еврейские погромы, бравые деникинцы, махновцы, будённовские бойцы и прочая шушера, лихо вырезавшие под корень еврейские местечки… Наверное, в этих местечках были какие-то его родственники – семья деда или прадеда…

– Этого я не знаю.

– Но мне нужны какие-то ориентиры. Где его искать? Думаю, и в те годы Житомир был городишко немаленький. Придумай, Шауль, ты же голова!

– Расскажи мне о выделенном в книге тексте. Постарайся перевести дословно.

Немного путаясь и постоянно залезая в словарь, я пытаюсь находить точные переводы слов:

– «…2 мая 1919.

Еврейский погром на Большом Фонтане, учиненный одесскими красноармейцами.

Были Овсянико-Куликовский и писатель Кипен. Рассказывали подробности. На Б. Фонтане убито 14 комиссаров и человек 30 простых евреев. Разгромлено много лавочек. Врывались ночью, стаскивали с кроватей и убивали кого попало. Люди бежали в степь, бросались в море, а за ними гонялись и стреляли, – шла настоящая охота. Кипен спасся случайно – ночевал, по счастью, не дома, а в санатории «Белый цветок». На рассвете туда нагрянул отряд красноармейцев…»

– Стоп, хватит пока. Обрати внимание на дату – май 1919 года. И это происходило в Одессе. Вайс же отправился в Житомир, и это уже июнь 1920 года. Разное время и разные города. Что бы это значило? Для чего он обвёл именно этот фрагмент фломастером? Кстати, про какую книгу ты ещё вспоминал?

– «Конармия» Исаака Бабеля. Там тоже много упоминаний о еврейских погромах.

– Поищи, вдруг там что-то говорится о начале июня 1920 года.

– Но книги-то у меня здесь нет! Ехать за нею, что ли?

– А интернет тебе на что?

Очень быстро я нашёл текст Бабеля в интернете и стал просматривать, но вскоре удручённо развожу руками:

– Тут никаких дат нет!

Шауль задумчиво расхаживает из угла в угол и размышляет вслух:

– Но что-то всё-таки должно было объединять эти две книги? Погромы – это понятно. Будённовское воинство и всевозможные банды – тоже понятно. Конкретного адреса, куда подался наш Вайс, здесь всё равно нет.

Я совсем было приуныл и стал прикидывать, что, может, стоит отложить поиски Вайса на потом, а сейчас заняться последним из пропавших – аккордеонистом Гершоном Дубиным. Но Шауль вдруг резко поворачивается ко мне и спрашивает:

– Книжка Бабеля, которую ты видел дома у Вайсов, была толстая или нет?

– Ну, страниц пятьсот. Толстая…

– А сколько страниц в «Конармии»?

– Ты хочешь сказать…

– Да-да, именно это. Так сколько в ней страниц?

Я заглядываю в компьютер и сообщаю:

– Сто двадцать три…

Шауль чуть не хлопает в ладоши:

– Так я и знал! В той книге были ещё какие-то романы! Ну-ка, снова посмотри в интернете…

Я послушно выуживаю из сети перечень бабелевских произведений:

– «Одесские рассказы», «Рассказы разных лет», «Конармейский дневник 1920 года»…

– Стоп! Именно он-то нам, наверное, и нужен! Скачивай и давай смотреть…

И в самом деле, в «Дневнике» уже появились даты на страницах, более того, несколько дней в начале июня помечены словом «Житомир».

– Ура! Мы на коне, – радуюсь я, – три листика сейчас проштудирую, выпишу оттуда все имена и фамилии, и – пора в путешествие. Буду знать почти точный адрес, где от меня скрывается этот конспиратор Вайс. Мне уже не на шутку хочется его увидеть. Прямо сгораю от нетерпения. Какую он там козу затеял?

Но Шауль своей кисло й физиономией меня сразу отрезвляет:

– А какая всё-таки связь с предыдущей книгой?

– Может, простое совпадение? А может, этот Юрий всего лишь книжки по теме читал перед тем, как отправиться в путешествие. Копил, так сказать, информацию…

– И всё-таки давай подумаем… Сколько в обведённом отрывке фамилий?

– Три. – Я заглянул в фотографию на телефоне и прочёл:

– Овсянико-Куликовский, писатель Кипен и Моисей Гутман, биндюжник. Но последний убит, первый вряд ли подходит Вайсу, потому что евреем наверняка не был. Остаётся человек с фамилией Кипен. Дай-ка поищу его в интернете… Что-то мне сердце подсказывает, что придётся к нему отправиться перед тем, как прийти на выручку Вайсу.

– На выручку? – переспрашивает Шауль. – Почему ты считаешь, что его выручать надо?

– Погромы же! А шашкой да пулемётом-Максимом он, как мне кажется, не очень хорошо владеет.

– О чём ты собираешься с этим Кипеном говорить?

– Сам пока не знаю. Но что-нибудь сымпровизирую…

Ещё некоторое время я копаюсь в интернете, пытаясь выудить что-нибудь про этого неизвестного мне писателя, но ничего не нахожу, кроме его краткой биографии. Но из неё удалось узнать только, что Александр Абрамович Кипен благополучно пережил все погромы и почил в бозе в 1938 году. Или не почил – грохнули по стандартному обвинению в измене родине…

– Давай, Шаульчик, заводи свою шарманку! Надоело мне копаться в компьютере, лучше будем действовать по замечательному и апробированному не одним поколением русского человека алгоритму «пойди туда, не знаю куда, и принеси то, не знаю что»…

Визит в Одессу 1919 года мы с Шаулем запланировали коротким. Ничего там предпринимать я не собирался, только разыскать писателя Кипена, который, если верить Бунину, скрывался в санатории «Белый цветок», расспросить о Вайсах, предполагаемых родственников нашего пропавшего, а потом отбыть уже непосредственно на его поиски в Житомир.

– Я, между прочим, до сих пор не знаю, как может отразиться на психике человека, перелёт во времени, – осторожно заявляет Шауль. – Может, и нельзя многократно.

– На мне же пока никак не отразился? – смеюсь я.

– А тебе дальше и некуда – в тон мне хихикает Шауль. – Дальше только полная деградация личности…

– Спасибо, друг!

Впервые у меня вырывается это слово, ведь поначалу, если говорить честно, я был настроен к нему откровенно враждебно. Почти как к преступнику, который изобрёл новый изощрённый способ устранять людей, и я его схватил за руку. Но Шауль в принципе оказался не таким уж плохим парнем, вот только немного смазывало впечатление его желание тайком от грозного военного начальства срубить денег на секретных разработках… Впрочем, чему тут удивляться – в современном мире сие потихоньку становится нормой, то есть, уже как бы и не осуждается с моральной точки зрения. Сумел хапнуть денежку тайком от начальства, значит, молодец-удалец!

Вместе с Шаулем мы идём в палату, где хранятся «тела» ещё не вернувшихся Юрия Вайса и Гершона Добина, а раньше хранились все остальные.

– А куда все они делись? – недоумеваю я.

– Отправились по домам.

– И эта стервозная дама Наома Адари, которую я даже не видел?

– Сто лет бы тебе её не видеть! – сплёвывает Шауль. – Тоже отправилась. Моим помощникам пришлось как следует поработать с ней, чтобы она поверила, будто самолично вытащила братца из прошлого. А теперь, мол, ничего не помнит. Думаю, поверила. Но есть опасения, что она со своим длинным языком теперь начнёт трезвонить об этом на каждом углу.

– Говорят, что в аду злоязычная публика будет лизать языком раскалённые сковородки, – пытаюсь утешить его, но он только грустно качает головой:

– При жизни бы её заставить…

Я усаживаюсь в удобное кресло, и Шауль начинает сеанс своего гипноза, после которого я откажусь в заранее оговорённом месте. Ещё мгновение – и меня уже нет…

…В Одессе я бывал несколько раз, и всегда слышал разговоры старых одесситов, мол, раньше город был просто каким-то невероятно красивым и удивительным, а вот сегодня…

Теперь я в старой Одессе – именно той, прекрасной и легендарной, в которой, если верить легендам, ещё не перевелись благородные робин гуды – Беня Крик. Мишка Япончик и им подобные. Впрочем, встречаться с этой публикой нос к носу мне сейчас не хочется. Не для того я здесь.

Я стою посреди незнакомой улицы, и даже сквозь подошву сандалий ощущаю тепло нагретого солнцем булыжника мостовой. Но на улице не жарко, потому что откуда-то из-за домов доносится такой знакомый и почти забытый ветерок с запахом моря. В Израиле на побережье таких запахов нет.

Навстречу мне несётся пролётка, в которой сидит джентльмен с усиками, подкрученными кверху, и с ним дама, прикрывающая лицо белым ажурным зонтиком. Отступаю в сторону, но пара в пролётке с удивлением разглядывает меня, пока не сворачивает за угол.

Чем это я так привлёк их внимание? И вдруг понимаю – всё теми же брюками, которые я надел взамен шортов, и курткой охранника с эмблемами на рукаве и большой надписью на иврите на спине.

Замечаю на углу лавочку сапожника и подхожу. Уж, эти-то ребята всё видят и всё подмечают.

– Скажите, уважаемый, как я могу добраться до санатория «Белый цветок»?

На меня смотрит старик с редкой желтоватой бородой, и его взгляд долог и глубок, как будто он разбирает меня по косточкам на предмет выяснения, что я человек и стоит ли со мной делиться такой ценной информацией.

– Ой-вей, молодой человек, – наконец, отвечает он сочным молодым голосом, – что вам понадобилось в санатории в такое страшное время? Вам есть, что лечить сегодня? Я бы посоветовал вам спрятаться подальше со своими болячками, а то не ровен час придут какие-нибудь казаки или красноармейцы…

– А вы почему не прячетесь? – улыбаюсь ему в ответ.

– Мне уже ничего не страшно. Хуже смерти со мной ничего не случится.

– Так вы мне подскажете, где санаторий?

– Тут совсем недалеко, но это на извозчике, а пешком…

– Ничего, пройдусь пешком.

Старик печально смотрит на меня и качает своей желтоватой бородой:

– Чувствую, вас тоже ограбили, и у вас не осталось даже на извозчика…

Долго и с многочисленными подробностями и отступлениями он объясняет, как добраться до санатория «Белый цветок», притом так, чтобы не проходить по улицам, где часто встречаются погромщики и прочие буяны. Напоследок напутствует меня:

– И ещё, молодой человек, сторонитесь красноармейцев, которые сейчас захватили власть в городе. Они ещё хуже поляков, которые были до них. Поляков тут никто не любил, а у этих полно сторонников среди нашего, прости господи, пролетариата…

Александр Абрамович Кипен оказался невысоким худощавым человеком с большими, как у моржа, усами под носом. Ни от кого он в санатории не прятался, а наоборот сидел за столиком на открытой веранде с блокнотом в руках, и на столике перед ним стоял стакан чая в толстом серебристом подстаканнике.

– Кто вам обо мне рассказал? И как вы меня тут разыскали? – спрашивает он, едва я представился и сообщил, что разыскиваю людей по фамилии Вайс.

– Бунии Иван Алексеевич, – торжественно выдаю я, прикинув, что хвастаться знакомством с великим писателем, по крайней мере, выглядит откровенным нахальством. Выдал бы я такое в наше время…

– Иван Алексеевич? – переспрашивает Кипен. – Вы с ним виделись? Как он и где сейчас? Надеюсь, с ним всё хорошо?

– Он мне советовал пообщаться с вами, – пробую перевести разговор в более безопасное русло.

Кипен неторопливо отпивает чаю и смотрит на меня мудрыми печальными глазами:

– Вы, я чувствую, прибыли сюда издалека и даже не понимаете того ужаса, который охватил местное население. Я говорю не только о евреях – обо всех. Когда власти начинают меняться, как кадры в синема, и каждое утро просыпаешься с единственным вопросом «кто сегодня хозяйничает в городе?», сами понимаете, какое настроение у людей…

Он грустно задумывается, глядя мимо меня на кусты сирени, плотным кольцом окружившие веранду, потом вздрагивает:

– Да, что касается ваших приятелей Вайсов, то ничего хорошего сказать вам не могу. Вы же знаете, что они были очень состоятельными людьми. Ведь знаете? – Он внимательно смотрит на меня, и я неуверенно киваю в ответ. – Так вот. Их ювелирную мастерскую и магазин постоянно грабили. Как меняется власть, сразу же к ним являются и требуют выложить всё, что у них есть. Конечно, они всегда чем-то делились. Иначе просто убьют. В конце концов, старый Нахим, которому всё принадлежало, решил спрятать оставшееся до лучших времён и сообщил об этом старшему сыну Иосифу. Младший же его сын – непутёвый Марк – ещё несколько лет назад исчез, а пару дней назад объявился вместе со своими друзьями красноармейцами. Оказывается, он занимает уже какой-то высокий пост в их Первой конной армии. Хорошо, что старик об этом так и не узнал, потому что скоропостижно умер за три дня до его появления. Марк же прекрасно понимал, что их семейное богатство не могло исчезнуть бесследно, а значит, Иосиф должен знать, куда оно спрятано…

Я слушал его рассказ, как занимательное приключенческое повествование. Да оно таким и было, тем более звучало из уст писателя, который владел литературным словом и мог профессионально выстраивать сюжет.

– Но Иосиф отказался делиться семейными драгоценностями с братом, справедливо полагая, что тогда их ювелирное дело никогда уже не восстановить. Не знаю, как происходил разговор между братьями, но результат его очень печальный. Марк всё-таки получил всё, что у них было, а Иосиф полуживым попал в больницу. Сейчас отлёживается у родственников. Хотите, дам адрес, навестите беднягу…

С клочком бумажки в руках я распрощался с Кипеном и ушёл восвояси. Потихоньку всё начинало становиться на свои места. Марк Вайс, нынешний командир из Первой конной, прибрал у рукам семейные ценности и оставил брата ни с чем, хотя покойный отец завещал именно старшему все их накопления. Насколько я помню и в 1920 году Первая конная армия привольно разгуливала по Украине, оставляя после себя кровь и разруху. Впрочем, тут она мало чем отличалась от всевозможных вольниц – анархистов, зелёных, махновцев и прочих банд помельче.