Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

Больше часа мы с Лёхой слово за словом вытягиваем из Петра информацию о том, что происходило с моим сыном. Выясняется, что привёл его в бытовку именно четвёртый их компаньон, который был одет в почти такую же униформу, как и мой убитый собеседник, только филина с часами на груди у него никто не заметил. Но пообщаться с сыном ни Петру, ни его соседям по комнате не удалось.

– Что ещё можешь рассказать о вашем четвёртом жильце? – не успокаивается Лёха. – Он же о чём-то говорил с вами? Не может быть, чтобы всё время молчал.

– Он даже не смотрел в нашу сторону, – машет рукой Петро, – мы с ним и перебросились-то всего парой слов. Кто он и откуда, не сказал, а поглядывал на нас, будто пан на холопов. Мы с молдаванином собирались ему морду при случае набить, если будет продолжать в том же духе, но он быстро исчез и больше не появлялся.

– Как сам считаешь, откуда он мог быть? – интересуется Лёха. – Украина, Россия, Средняя Азия или ещё откуда-нибудь?

– Не знаю, – пожимает плечами Петро, – но только не наш он, не рабочая косточка. Да и вообще, какой-то тип подозрительный.

– Почему ты так решил? – тут же становится в стойку Лёха.

– Так мне показалось. А ночевал он у нас всего две ночи. Больше его никто не видел.

– Где же он теперь может прятаться?

– Ты это у меня спрашиваешь? – впервые за всё время Петро кисло улыбается. – Всё, начальник, устал я. Нечего мне тебе больше сказать. В камеру хочу, назад, на нары!

– Какие тебе тут нары? – сразу заводится Штрудель. – Домой вернёшься – там тебя действительно нары ждут!

– Только не надо про дом, – сразу мрачнеет Петро, – разбомбили мой дом…

– А семья твоя где сегодня живёт? – спрашиваю я.

– Жена и дочка в том доме остались…

Лёха тут же сбрасывает обороты:

– Ты так спокойно говоришь об этом, будто…

– Вот только не надо меня ни в чём укорять! И жалеть не надо! – перебивает его Петро. – Я мог бы взять в руки автомат и пойти убивать… только кого?! Таких же людей, как сам, у которых тоже, может быть, родные погибли?! Своих же братьев убивать – самое гнилое дело…

– А кто для тебя свои?

– Да уже и не поймёшь!.. Поэтому всё бросил и приехал сюда, подальше от войны. И не деньги для меня главное…

– Подальше от войны… От неё разве убежишь? – задумчиво повторяет Лёха и вопросительно смотрит на меня. – Пожалуй, можно заканчивать. У тебя есть ещё вопросы?

Отрицательно мотаю головой, и украинца уводят.

– Поехали, осмотрим бытовку, в которой держали сына, и комнату нелегалов, – вздыхаю и тру виски, которые уже давно гудят. – Может, какие-нибудь зацепки там остались.

Штрудель лениво глядит на часы и бормочет:

– Всё, что было в бытовке, мы уже забрали. Сумка с компьютером Ильи, тарелки и стаканы, из которых он ел и пил, даже простыню с матраца, на котором спал, – всё это сейчас в нашей лаборатории. Подтвердится, что пленником был действительно Илья – вернём тебе его вещи.

– Хотелось бы самому посмотреть место, на котором ночевал этот четвёртый человечек. Что-то он у меня повышенный интерес вызывает.

– Я тебя понимаю, – по-прежнему мнётся Лёха. – Но там всё сейчас опечатано.

– Распечатаем…

У дверей Лёхиного кабинета чинно восседают на стульях два пожилых джентльмена. Один из них – маленький румяный старик с близко посаженными хитрыми глазками и сладкой улыбочкой – тотчас подскакивает и протягивает Лёхе руку:

– Позвольте представиться – Вольф Шварц, предприниматель и владелец здания бывшего завода металлоконструкций. Меня просили срочно приехать к вам в управление, но что за причина, так и не сказали. Со мною мой адвокат.

Лёха вопросительно глядит на меня:

– Я, наверное, останусь побеседовать с господином Шварцем и его адвокатом, а ты, Даник, езжай сам. Тебе дать кого-то из полицейских в сопровождающие?

– Не надо, сам справлюсь.

Наверное, стоило бы поприсутствовать при беседе с хозяином завода, хотя Лёха и без меня прекрасно вытащит из этого хитрого жучка, явившегося сюда сразу с адвокатом, всё, что необходимо. Тем более, что беседа будет наверняка больше формальной и протокольной, чем полезной для поисков сына, ведь всё это время Шварца в городе действительно не было, и вряд ли он в курсе происходящего на его закрытом заводике. Хотя, с другой стороны, всех, кто ночует у него в подсобках и кому выдавал ключи от входной двери, знать должен.

– Простите, вас назвали Даником? – неожиданно интересуется у меня Шварц по-русски. – Я не ослышался?

– Для кого Даник, а для кого Даниэль, – неохотно отвечаю ему.

Не люблю панибратства со стороны незнакомых людей, тем более, если они с первого взгляда не вызывают во мне симпатии.

– А фамилия ваша случайно не Штеглер? – не обращая внимания на моё недовольство, спрашивает Шварц.

– Случайно Штеглер. Откуда вы мою фамилию знаете?

– Долгая история. Но нам с вами нужно обязательно встретиться в приватной обстановке и кое-что обсудить. Уверяю, вам это будет крайне интересно.

– О чём мне с вами разговаривать? Мы же совершенно не знакомы! – тут уже приходит черёд удивляться мне.

– Если подождёте окончания нашей протокольной беседы с господином начальником полиции, то тогда всё и узнаете, – Шварц хитро усмехается и даже потирает от удовольствия свои маленькие холёные ладошки. – Мы могли бы, скажем, посидеть потом в каком-нибудь кафе и выпить по чашечке кофе… Вы кофе любите? Уверяю, этот разговор более необходим вам, чем мне…

Всё это время Лёха с интересом вслушивается в наш диалог и с удивлением поглядывает то на меня, то на разорившегося промышленника.

– Между прочим, – напоминает он, – если то, что вы собираетесь сообщить господину Штеглеру, как-то связано с пропажей его сына, то этот разговор лучше провести в моём кабинете и в моём присутствии.

– От вас, уважаемый господин майор, – разводит руками хитрый лис, – у меня никаких секретов нет и быть не может. Если тема нашей беседы и связана с пропажей мальчика, то очень отдалённо. Вам это потом и сам господин Штеглер подтвердит. Но мне кажется, что в конфиденциальности нашего диалога будет заинтересован в первую очередь именно он…

– Ничего не понимаю, – разводит Штрудель руками, – господин Шварц, вам не кажется, что вы находитесь в полиции, а не на вечеринке, где все друг с другом свободно шушукаются? И вы это позволяете себе в присутствии начальника этого заведения!

Чувствую, что сейчас Лёха разойдётся не на шутку. Дружба дружбой, но начальнические погоны иногда требуют сдвигать брови даже в присутствии самых близких людей. А мне сейчас только не хватает успокаивать его вместо того, чтобы заниматься своими делами!

– Слушай, – легонько похлопываю его по руке, – я всё-таки поеду и посмотрю бытовки, а вы тут общайтесь, разбирайтесь во всех вопросах, может, и последующей «приватной» беседы со мной не понадобится. А через час я, надеюсь, вернусь. Тогда посмотрим.

И поскорее исчезаю, чтобы не передумать, хотя – признаюсь откровенно – мне уже больше хочется и в самом деле посидеть с этим Шварцем. По пустякам интересоваться моей особой этот странный тип вряд ли стал бы. До последнего времени такого не случалось, а тут один незнакомец за другим, одна загадка за другой…

Промзона – местечко не для слабонервных. Каждый раз, когда попадаю сюда, мне почему-то кажется, что кто-то недобро подглядывает за мной из-за угла и всё время нашёптывает в уши: зачем ты здесь? Какого рожна явился? И хоть тут внешне всё, как повсюду в городе, – полно всевозможных мебельных салонов, ресторанчиков, автомобильных мастерских, маленьких заводиков, – долго находиться здесь не получается. Да и не хочется. Словно сама атмосфера подсказывает: сделал, дружок, своё дело – гуляй отсюда. Не твоё это место, чужой ты тут…

Бывший завод Шварца – длинный грязно-жёлтый корпус, огороженный глухим ржавым забором с покосившимися, давно просевшими воротами. Двухэтажное административное здание, вплотную примыкающее к корпусу, выглядывает на проезжую часть улицы четырьмя подслеповатыми, пыльными окнами. Невысокое крыльцо ведёт к рыжей облупившейся двери, которую сопровождающий меня полицейский, молодой сухощавый эфиоп, открывает с трудом: ключ заедает в замке, и дверь, как и ворота, просела на петлях. Но мы всё равно оказываемся внутри, и парнишке, чувствую, это тоже не очень нравится. Побаивается, что ли, громадного нежилого помещения, где вполне могут и черти водиться?

– Где бытовки для рабочих находятся? – спрашиваю у него. – На каком этаже?

– Они не здесь, – машет рукой эфиоп и манит за собой, – они в производственном корпусе.

– А что в этом здании сейчас осталось? – интересуюсь на всякий случай.

– Тут на втором этаже хозяин оборудовал себе маленькую квартирку, – усмехается полицейский, – говорит, что иногда остаётся ночевать, чтобы каждый раз домой за двести километров не возвращаться. Наверное, девочек сюда привозит…

– Это он тебе в полиции рассказал? – строго спрашиваю у него. – Или ты сам придумал?

Эфиоп расцветает и скалит белозубую улыбку:

– Я бы на его месте так и поступал…

– Как отсюда попасть в бытовки?

– Нужно пройти административное здание до конца, и там есть дверь прямо в цех. А в цеху уже лесенка на второй этаж, где бытовки и складские помещения.

Мы проходим по тёмному коридору, и повсюду такая тишина, что в ушах звенит.

– Господин Даниэль, вам не кажется, что кто-то тут есть? – шепчет эфиоп за спиной. – Какие-то звуки непонятные…

Оборачиваюсь и гляжу на его лицо в крупных каплях пота:

– Эй, полицейский, ты что, струсил? Какие звуки? Фильмов ужасов насмотрелся? Где-то, наверное, окно не закрыто, вот ветер и гуляет. А может, голуби залетели.

Дверь из коридора в цех распахнута, и в первый момент мы даже щуримся от яркого солнечного света из фрамуг под самым потолком, заливающего громадное пустое пространство. Повсюду и в самом деле многочисленные голуби, обжившие это место.

– Как тебя зовут, парень? – спрашиваю полицейского, чтобы его немного взбодрить.

– Моше, – по-прежнему шепчет эфиоп, но пот с лица смахивает и переводит дыхание.

– Значит, по-русски будешь Мишкой, – усмехаюсь и хлопаю его по плечу, но он всё ещё настороженно озирается по сторонам.

Сегодня громадное пространство совершенно пусто. Голые стены, бетонные полы с остатками фундамента под станки, лишь в дальнем углу несколько покосившихся стеллажей с какой-то пыльной, ржавой арматурой. Да ещё груда старых автомобильных покрышек, наваленных под лестницей, ведущей на второй этаж.

– Нам туда? – показываю пальцем на дверь наверху, к которой ведёт лестница.

– Да, – отвечает слегка осмелевший Моше, но первым не идёт, ждёт меня.

Голуби нас не боятся, и, когда мы проходим через цех к лестнице, лишь лениво уворачиваются и неохотно взлетают, громко хлопая крыльями, чтобы через секунду снова сесть на прежнее место.

За дверью – небольшой полутёмный предбанник с металлическими шкафами для рабочей одежды. Кроме шкафов, тут ещё четыре двери.

– Первая, – объясняет Моше, – это комната, в которой живут нелегалы, вторая – бытовка, в которой держали пленника, третья – кухня, четвёртая – душ и туалет.

– Начнём с комнаты, где был мой сын, – сдираю бумажку с полицейской печатью, которой заклеена дверь, и открываю замок взятым у Моше ключом. – Побудь снаружи, а я тут сам посмотрю.

Комнатушка совсем маленькая, как раз на длину низкого топчана с несвежим солдатским матрацем. Больше здесь ничего нет. Узкое пыльное окно у потолка почти не пропускает свет, поэтому в помещении, наверное, всегда нужно зажигать лампу в плафоне, забранном толстой металлической сеткой.

Сколько времени здесь провёл Илья? Сутки или больше? По крайней мере, одну ночь тут точно ночевал… Где же он теперь?

Никаких следов его пребывания здесь не осталось, видно, полиция подчистила всё основательно. Да и вещей-то у сына с собой никаких не было – одежда на нём, а рюкзачок с компьютером и портмоне с документами сейчас у криминалистов…

Снаружи из коридора, где остался дожидаться меня Моше, внезапно раздаётся какой-то шум, крики, удары и, наконец, сдавленный стон. Пытаюсь распахнуть дверь, но что-то мягкое подпирает её с той стороны. С силой выдавливаю её и слышу, как вниз по лестнице стучат чьи-то дробные шаги.

У самого порога на полу лежит мой полицейский напарник с большой кровоточащей ссадиной на лбу.

– Жив? – тормошу его, и он, постанывая, приподнимается на четвереньки. – Кто это был?

– Откуда я знаю? – Моше мотает головой, но глаз не открывает, лишь ладонью пытается зажать рану на голове. – Я решил, пока вы в комнате, посмотреть кухню и туалет, а он как выскочит оттуда и сразу же меня ударил чем-то тяжёлым…

– Кто он?!

– Мужчина какой-то.

– Погоди, я сейчас вернусь.

Бросаюсь за неизвестным обидчиком, но его уже и след простыл. Даже когда я сбегаю по лестнице и оглядываю громадное пустое пространство цеха, его уже не видно, лишь слышно, как хлопает входная дверь в административном корпусе, а уж на улице догнать его тем более не получится.

Медленно возвращаюсь к несчастному Моше, который уже пришёл в себя, разыскал какое-то грязное полотенце и обмотал себе голову.

– Как этот мужчина выглядел? Попытайся вспомнить, – спрашиваю, хотя понимаю, что вряд ли бедняга сумел разглядеть человека, выскочившего из туалета или кухни, как чёрт из табакерки.

– Высокий такой. Почти на голову выше меня. Ну, и плечи – во! – с испугу Моше показывает руками какие-то невероятные размеры, и я сразу понимаю, что никакой информации от него получить больше не удастся. У страха глаза велики. А его обидчик мог быть на самом деле маленьким, щуплым и узкоплечим. Как тот загадочный байкер. Этого уже не проверишь.

Без особого интереса осматриваю комнату, в которой живут нелегалы. Как я и ожидал, там четыре лежака, и возле каждого вещи – сумки, рюкзаки, какие-то пакеты. Но всё это только возле топчанов узбека, молдаванина и украинца. Около четвёртого, на котором ночевал неизвестный, никаких вещей нет. И застелен он, в отличие от предыдущих трёх, аккуратно, словно на нём никто никогда не спал.

Странно всё это. Какой-то необычный сосед попался нашим, самым обычным гастарбайтерам. Инопланетянин или… путешественник во времени?.. Тьфу ты, придёт же такое в голову! Уже и мне начинают повсюду черти мерещиться. Хотя…

На всякий случай, осматриваю кухню и туалеты, но скорее уже не в поисках каких-то следов своего сына, а для порядка. Вдруг попадётся что-то любопытное. Хоть наши полицейские сыщики тут наверняка всё осмотрели, но могли какую-то мелочь и пропустить.

Однако ничего они не пропустили, потому что тут просто ничего не было изначально.

– Ну что, Мишка? – говорю эфиопу, который неотступно следует за мной и по-прежнему с трагическим видом держится обеими руками за голову. – Поехали в управление, здесь нам делать больше нечего. Завезу тебя по дороге в медицинский центр, там тебе рану продезинфицируют. Будешь как новенький…

В полицейской машине, которую мы оставили у входа в административный корпус, за руль теперь сажусь я. Моше располагается рядом, и я сразу замечаю, что он о чём-то напряжённо размышляет.

– Не беспокойся, – говорю ему, – начальству я доложу, что ты вёл себя героически: пытался задержать незнакомца и вступил с ним в рукопашную, но тот оказался проворней. Фактор, так сказать, неожиданности.

– Не об этом я думаю, – отмахивается он. – Просто пытаюсь понять, кем он мог быть.

– Ну, и кем?

– Странный он какой-то человек. Ни на кого не похож.

– Вот даже как!

– Понимаете, господин Даниэль, у каждого из нас есть свой запах… Не улыбайтесь, это действительно так. Вы-то их не слышите, потому что курите, кушаете всякую неправильную пищу и просто не обращаете внимания на такие мелочи. Или вы так не думаете?

– Может быть, но как-то и в самом деле не обращал на это внимания, – с интересом вслушиваюсь в его слова и прикидываю, что в чём-то он, наверное, прав.

– Так вот. Все люди имеют свои запахи. Не знаю, так это в точности или нет, но от арабов и бедуинов, например, всегда пахнет лёгким дымком костра, даже если они не живут в палатках, какими-то острыми и сладкими пряностями. У коренных израильтян, тех, которые здесь родились, тоже ароматы устоявшиеся – кофе и всевозможные шампуни…

– Ну, это очень спорные утверждения! Неужели так пахнут все без исключения?!

– Конечно, нет, но в большинстве… Мои земляки-эфиопы – это неистребимый пивной дух вперемешку со сладковатыми приправами, которые мы всегда добавляем в пищу…

– То есть, что мы едим, тем и пахнем? Арабы – жареным барашком, израильтяне – кофе, эфиопы – пивом… – улыбаюсь я. – А мои собратья из России тоже чем-то пахнут? Водкой, наверное?

– От русских почему-то всегда немного пахнет потом. Не потому, что они не моются, а просто организм у них к израильскому жаркому климату никак до конца привыкнуть не может, – Моше с осторожностью поглядывает на меня, потом опускает глаза. – Не обижайтесь, господин Даниэль! Это только моё мнение, я об этом никому ещё не говорил, кроме вас…

– Ладно, проехали! – мне, конечно, неприятно, что он подметил такую особенность моих соотечественников, но… может, он и прав. Я об этом никогда не задумывался.

Некоторое время мы едем молча, и чувствую, как Моше исподлобья поглядывает на меня. Видно, прикидывает, сильно ли обидел меня своими наблюдениями.

– А скажи мне, – вдруг вспоминаю я, – как пах тот человек, который ударил тебя?

Моше опускает глаза и тихо говорит:

– В том-то и дело, что никак не пах! Ну, абсолютно никак. Такого ещё ни разу со мной не было. Даже не пойму, кто он и откуда…

– Если не возражаете, уважаемый господин Штеглер, – заливается соловьём Вольф Шварц, – я хотел бы пригласить вас в свою любимую итальянскую пиццерию «Неаполитано», которая находится в торговом центре БИГ. Отужинаем фирменной пиццей, выпьем по бокалу лёгкого итальянского вина. А адвоката я отпустил. Его услуги сегодня не понадобились…

Что-то мне в последнее время везёт на всякие национальные кухни в этом благословенном торговом месте! Правда, в «Мексикано» на моих глазах убили человека, но… не будем проводить аналогии, чтобы не накаркать новой беды. Если ещё и в «Неаполитано» грохнут кого-нибудь при мне, добровольно сдамся в психушку…

– Простите, – вздыхаю невесело, – но у меня сейчас совсем нет времени. У меня, если вы слышали, сына похитили, и нет ни настроения, ни желания веселиться в пиццериях.

– Кто вам сказал, что мы идём веселиться? У нас с вами будет крайне серьёзный и важный разговор, откладывать который нельзя. Я давно уже планировал разыскать вас, просто сейчас случай подвернулся познакомиться с вами лично. Притом совершенно неожиданно.

– А раньше удобного случая не было?

– Наверное, был, да только я не торопился, – признаётся Шварц и виновато отводит глаза. – Не хотел форсировать события и считал, что всё должно произойти естественным путём.

– Загадками говорите…

– Сейчас, к сожалению, пропал ваш сын, и это каким-то непостижимым образом связано с моим неработающим заводиком. Вот и весь повод для сегодняшней нашей встречи.

– Случайность, как вы думаете, или нет? Может, просто совпадение?

– Вот в этом я и хочу разобраться с вашей помощью…

После таких слов, конечно, уже не остаётся ничего иного, как собраться и поехать с ним в пиццерию. Но с Лёхой, который беседовал со Шварцем до меня, успеваю переброситься парой слов наедине.

– Я отправил два патрульных экипажа покататься по промзоне. Вдруг этого гастарбайтера, который ударил нашего Моше, найдут. Далеко он не уйдёт. Наверняка это тот, четвёртый.

– Что тебе Шварц о моём сыне сказал?

– Говорит, что этих троих – узбека, молдаванина и украинца – знает уже давно, и они раньше у него на заводе работали, а потом, когда предприятие закрылось, перебрались на стройку, но проживать в его бытовке остались. О четвёртом понятия не имеет и никогда его не видел. Приблудный какой-то. Кто-то из нелегалов, кажется, украинец ему позвонил и сказал, что парень бродил по промзоне и попросился на постой на несколько дней. Цена за проживание его устроила. Но на самом деле ничего не заплатил и исчез. Шварц сам сейчас в недоумении и в обиде. Он за каждую копейку трясётся.

– Я тебя про сына спрашивал.

– О нём Вольф вообще ничего не знает. Его в эти дни здесь не было, и кто чем занимался, он совершенно не в курсе… А что ему, кстати, от тебя понадобилось? Чего он к тебе липнет, как банный лист? Мне это странным показалось.

– Сегодня и выясню…

Пиццерия «Неаполитано», как я и рассчитывал – довольно приличное тихое местечко. И весьма недешёвое. Это заметно с первого взгляда, потому что публики в заведении немного, и почти нет молодёжи. Из колонок под потолком струится хрипловатый бархатный голос Челентано, пицца свежая и душистая, кондиционер не шумит – что ещё нужно, чтобы спокойно и приятно провести остаток дня? Только не в моём положении.

– Как вам здесь нравится? – улыбается Шварц и заранее, наверное, предполагает мои восторженные восклицания.

Но радовать его не собираюсь. И вообще, у меня сейчас настроение – хуже некуда: Илья так и не отыскался, а всё, что я делаю, ни к каким результатам не приводит. Видно, потерял отставной бравый мент былую сноровку, а значит, правильно меня выперли на пенсию – ни на что уже не гожусь!

– Сколько лет в стране проживаете? – интересуется Шварц, заметив мою кислую физиономию. – И откуда сюда приехали?

Немного странно слушать, как к тебе обращаются на «вы», ведь в Израиле всем всегда говорят «ты». Но вовсе не из неуважения, просто в иврите нет слова «вы», и мы это калькой переносим на русский язык. Никто на такие мелочи после года-другого проживания в ивритской среде уже не обращает внимания.

– Скоро будет двадцать два года, – вздыхаю я, – сына сюда привезли трёхлетним малышом… А приехал я из России, из города Брянска. Слышали про такой?

Шварц неуверенно поводит плечами и продолжает:

– А я приехал в Израиль как раз перед самой шестидневной войной в шестьдесят седьмом году и сразу на фронт попал. Родился же в пятидесятом в Таганроге. Уже и не помню, что это за город, хоть и заканчивал там восьмилетку.

– Как вас в шестьдесят седьмом выпустили в Израиль? Был ведь железный занавес – даже в Болгарию туристом разрешали выезжать только по решению комиссии райкома…

– Моя мама родом из Западной Украины. Мы с ней поехали якобы навестить родственников, оттуда вместе с ними перебрались в Румынию, а уж из Румынии…

– А ваш отец? – невольно заинтересовался я его эпопеей, хотя ничего необычного в ней не было: многие до него и после таким долгим, но единственно доступным способом добирались до Земли Обетованной.

– Отец? – переспрашивает Шварц. – Отец никуда не мог уехать, да он никуда и не собирался. Тем более, что евреем он не был, а был итальянцем.

– Вот даже как! – удивляюсь я. – Итальянец в России? Как он туда попал? И как ему там жилось? На родину не тянуло?

– Наверное, тянуло, – пожимает плечами Шварц, – но мы об этом практически ничего не знали. Да и не жил он с нами, потому что у него была другая семья, а с мамой… с мамой они просто встречались. Когда я появился на свет, он перестал к нам приходить, но всегда поддерживал деньгами… Вы, может быть, даже слышали его имя – Роберто Орос ди Бартини, или, как его звали в России, Роберт Людвигович Бартини.

– Увы, нет.

– А такие имена вам знакомы – Королёв, Ильюшин, Яковлев, Антонов, Мясищев?

– Кажется, что-то связанное с космосом и авиацией?

– Совершенно верно. Это эпоха создания первых советских самолётов и космических ракет. Мой отец был одним из их создателей. Его даже называли «самым выдающимся изобретателем в истории авиации». Академик Королёв его своим учителем считал.

– Почему же о нём так широко не трубят, как об остальных?

– Сами не догадываетесь, почему? Да и жизнь у него была весьма непростой…

В этот момент молоденькая девочка-официантка приносит нам тарелки с горячей пиццей, и Шварц тут же тянется за бутылкой с вином:

– Давайте поднимем тост за авиацию и за космос!

Гляжу на часы и недовольно сообщаю:

– Мы тут с вами уже двадцать минут сидим и беседуем почему-то про российскую авиацию и космонавтику. Всё это прекрасно и занимательно, но неужели вы думаете, что у меня нет более важных дел на сегодня?

– Вы меня, наверное, неправильно поняли, уважаемый господин Штеглер, – на лице у Шварца всё ещё улыбка, но в глазах уже ни капли веселья. – Всё, о чём я говорю, имеет самое непосредственное отношение к нашему последующему разговору.

– Тогда давайте без долгих прелюдий!

– Как скажете, – Шварц ставит бутылку на место и отодвигает в сторону тарелку с пиццей. – Я почти не знал своего отца. На то много причин. Во-первых, он был засекречен и трудился в таких организациях, о которых не только беседовать, но и упоминать было опасно. Только сейчас стало известно широкому кругу, что он занимался разработкой летательных аппаратов, которые не только намного опережали иностранные аналоги, но и были порой технически невыполнимы из-за отсутствия необходимых технологий и материалов. Он просто бурлил идеями, и не было для него нерешаемых задач. Поэтому его и берегли, как зеницу ока, при всей кровожадности и подозрительности тогдашних властей. Кроме того, я уже говорил, у него была другая семья, а с моей матерью он никогда не жил, хотя очень любил её и меня. Может, в конце концов, он и ушёл бы к нам, но в те времена развод для людей его уровня был равносилен самоубийству и краху карьеры. Его и без того в тридцать восьмом году арестовали по стандартному обвинению в связях с Тухачевским и шпионаже на разведку Муссолини. Отсидев положенную десятку в «шарашках», он не избавился от страха и до конца своих дней опасался даже собственной тени. Но без своего главного дела жизни обойтись, безусловно, не мог, поэтому продолжал успешную изобретательскую карьеру даже в тех, практически тюремных условиях – других вариантов у него не было…

– Всё это, повторяю, прекрасно, но какое всё это имеет отношение ко мне и моему сыну?

– Не торопитесь, дайте досказать… С матерью он познакомился, когда переехал работать в Таганрог в 1948 году. А в 1950 году родился я. Спустя два года отец уехал в Новосибирск, а мы с матерью остались одни до самого нашего отъезда на Западную Украину, потом – в Румынию и уже оттуда – в Израиль. Однако связей с отцом мы никогда не теряли. Окольными путями он передавал или переводил нам деньги, писал письма, интересовался, как мы живём. Даже когда мы обосновались в Израиле, он продолжал переписываться с нами до самой своей кончины в конце 1974 года… И вот однажды, года за два до его смерти, я получил от отца очень странное письмо, в котором совершенно ничего не понял, но, как и все послания от него, не выбросил, а сложил в шкатулку. Разбираться в том, о чём он меня просит, мне было некогда, потому что я работал с утра до ночи, развивал бизнес, а вот сейчас, когда завод закрылся, и у меня появилось свободное время, наконец, смог спокойно сесть и перечитать все его послания нам с матерью. Но это письмо было адресовано именно мне, и оно резко отличалось от остальных. В нём он просил меня… впрочем, зачем пересказывать? Я сделал копию и покажу вам.

– Вы считаете, что мне это будет интересно? И удобно читать чужие письма?

– Там есть и про вас… – Шварц достаёт из кармана сложенный листок и протягивает мне.

«14 июля 1972 года.

Здравствуй, мой дорогой сын!

Как мне не хватает вас с матерью! Пока мы жили в одной стране, мне было достаточно и того, что я мог в любой момент собраться и приехать к вам, даже если мы находились далеко друг от друга. Моё начальство, наверное, позволило бы мне это. Сегодня мы уже в разных странах, и встретиться нам невозможно. Я невыездной, а вас никто назад в СССР не пустит. Возможно, в будущем люди смогут передвигаться по миру свободно, без виз и ограничений, но к тому времени меня уже не будет.

Я внимательно слежу за всем, что происходит у вас в Израиле. Очень переживал, когда пять лет назад была Шестидневная война[19]19
  Имеется в виду война между Израилем, с одной стороны, и Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром, с другой стороны, продолжавшаяся с 5 по 10 июня 1967 года. В считанные дни арабские армии потерпели сокрушительное поражение, и Израиль присоединил к себе Синайский полуостров, сектор Газа, Западный берег реки Иордан, Восточный Иерусалим и Голанские высоты.


[Закрыть], в которой вы выстояли и победили. Даже знаю, что ты, мой сын, мой дорогой и любимый мальчик, воевал и, слава Богу, уцелел. Не сомневаюсь, что и в следующей войне, которая случится осенью 1973 года[20]20
  Четвёртая арабо-израильская война («Война Судного дня») началась 6 октября 1973 года и закончилась через 18 дней полным разгромом армий коалиции арабских стран. Обе стороны понесли большие потери.


[Закрыть], всё сложится для тебя благополучно. Не спрашивай, откуда я знаю про будущую войну. Знаю, и всё. Я не Вольф Мессинг, и у меня нет дара предвидения. Но это не предвидение – это совсем другое, о чём ты со временем, надеюсь, непременно узнаешь.

Вероятно, письмо, которое ты держишь в руках – моё последнее или одно из последних писем к тебе, потому что я протяну от силы ещё год-два, и меня не станет. Мне это тоже известно. Хочу попросить тебя об одном одолжении. Конечно, я мог бы сделать это и сам, но меня опекают настолько плотно, что любой мой поступок, не связанный с основной деятельностью, сразу вызывает у контролирующих органов – надеюсь, ты догадываешься, каких? – тысячу вопросов. Не хочется подставляться самому и подставлять людей, которые об этом даже не догадываются. Остаётся надеяться лишь на тебя, потому что больше мне и попросить некого. Ты это непременно должен сделать, хотя бы в память об отце, который тебя так беззаветно любил, любит и будет любить всегда.

Мне необходимо разыскать одного человека и попросить его об одной услуге. Настолько для меня важной, что даже затрудняюсь придумать что-то более важное. Сейчас он живёт в России, но время для беседы с ним ещё не наступило. Он на несколько лет моложе тебя и студент. Вряд ли в настоящее время он в состоянии оценить и до конца разобраться в том, о чём я его хочу попросить. Более того, это может показаться ему с первого взгляда фантастическим и абсурдным. Должно пройти много лет, пока этот человек повзрослеет и станет тем, с кем можно разговаривать. Я бы это сделал сам, но, увы, у меня такого длительного промежутка времени на ожидание нет.

Зато оно есть у тебя, мой сын. Я тебе назову его имя ниже, а сейчас просто объясню суть моей просьбы.

Ты этого, наверное, не знаешь, но, помимо моей основной деятельности – конструирования летательных аппаратов, много сил я отдал исследованию философской концепции пространства и времени, а точнее, многомерности этих понятий. Я доказал, что время имеет не одно измерение – от прошлого к будущему, а целых три. Это меняет человеческие представления о Вселенной и нашем месте в ней. Иными словами, при соблюдении некоторых необходимых условий мы можем перемещаться в будущее или прошлое без ущерба для того времени, в котором в настоящий момент находимся. И это знание позволит когда-то создать механизм для такого перемещения.

Человек всегда хотел покорить время, и многие великие умы не раз задумывались над тем, как это осуществить. Но почему это никогда раньше никому не удавалось? Этот вопрос мучил меня, ведь наше поколение вряд ли многим отличается от поколений ушедших. Можешь считать меня безумцем, но я однажды понял, что нас оберегают от этого какие-то могущественные и вполне реально существующие силы, опасающиеся недальновидного людского вторжения в естественный ход развития мироздания.

А потом я неожиданно получил подтверждение своей догадки. Ко мне явился человек, который представился «Стражем Времени», и сообщил, что мои предположения верны. Более того, он рассказал, что в ином – шестимерном – пространстве, предугаданном мной, существует очень серьёзная служба «Стражей Времени», которая оберегает мир от любых непродуманных манипуляций с естественным течением событий. Когда возникает критическая ситуация, они отправляют своих посланников предотвратить попытку проникновения в святая святых Создателя и не дать миру погрузиться во вневременной хаос.

До одного из таких катаклизмов остаётся чуть меньше ста лет. Деталей посланник мне не поведал, но заявил, что это очень серьёзно, и я просто обязан им помочь.

Почему именно на меня пал выбор, спросил я у него. И услышал совершенно шокирующий ответ: «Потому что ты, Роберто Орос ди Бартини (он так и назвал меня – моим настоящим именем, а не переиначенным на русский манер Робертом Людвиговичем!), ты – один из нас, «Стражей Времени». Ты даже сам пока не осознаёшь, что эта миссия давным-давно возложена на тебя. В своей сегодняшней деятельности ты намного опережаешь эпоху именно благодаря тому, что мы негласно помогаем тебе. И это необходимо для прогресса, чтобы у человека не появилось желания искать обходные пути в покорении времени. Как хочешь это можешь истолковывать, но ты уже давно в рядах борцов со всемирным хаосом и злом…»

Вероятно, мои слова выглядят чересчур красивыми и напыщенными, но иначе это, поверь, не выскажешь.

Теперь о моей просьбе. Я уже сказал, что человек, с которым мне крайне необходимо встретиться, в моё время ещё юн и не готов к получению такой важной информации. Но приблизительно через сорок пять – пятьдесят лет, то есть примерно в 2017–2018 году, он будет жить, как и ты, в Израиле, и там ты сможешь его найти и передать мою просьбу. Ему предстоит выйти со мной на контакт, и он к тому моменту уже будет знать, как это сделать. Не пытайся навязаться к нему в попутчики – этого тебе не надо. У нас ещё появится впереди такая возможность, я тебе обещаю.

Теперь о главном: имя этого человека – Даниэль Штеглер. Он пока, повторяю, ни о чём не подозревает, но ты должен убедить его в том, что наша встреча крайне необходима. Как бы это абсурдно ни выглядело на первый взгляд.

Прощай, мой сын. Прости, что при жизни я так мало уделял тебе внимания и не смог быть с тобой рядом.

Твой любящий отец Роберто Орос ди Бартини…»

Пицца на нашем столе давно остыла, а мы к ней так и не притрагиваемся.