Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

– Всё в полном ажуре, Антон Сергеевич, – отозвался Татарин. – Девка уже заждалась…

Он, а вслед за ним и Костыль, поднялись в полный рост.

Мужчина ничего им не ответил, сделал несколько шагов вперёд, рассматривая Нику и Кира, сидевших у дальней стены. Настороженно замер.

– Шороха мы скрутили, – Костыль бесшумно вырос за спиной вошедшего. – Девчонку не трогали, как вы и велели.

Антон Сергеевич кивнул и приблизился. На его лице, не страшном, а в общем-то обычном и неприметном, блуждало странное выражение, тонкие губы змеились в ласковой, словно приклеенной улыбке, а глаза оставались холодными и равнодушными.

– Ну, здравствуйте, Ника Павловна, – вкрадчивый и мягкий голос заструился тонким ручейком. – Давно хотел с вами познакомиться, но всё как-то не доводилось. Что ж… разрешите представиться. Кравец. Антон Сергеевич.

Ника слабо дёрнулась, и Кир почувствовал, как по её телу пробежала лёгкая дрожь. Он тоже вспомнил эту фамилию – о нём говорил Сашка Поляков, когда рассказывал о подслушанном разговоре у Рябининых.

– Что ж, вижу, что моя скромная персона знакома даже Нике Савельевой. Самой Нике Савельевой, – улыбка на лице Кравца стала ещё шире. – Хотя я что-то не вижу радости от узнавания. Брезгуете, Ника Павловна? Ай-ай-ай. Батюшка ваш тоже вот брезговал, по недальновидности своей. А зря. Зря.

Он покачал головой, и приклеенная улыбка исчезла с лица.

– Думаете, Ника Павловна, что я монстр? Велел затащить вас сюда. Держать в грязной, вонючей комнате. Не отрицайте. По глазам вижу – так и думаете. А ведь это в корне неверно. Монстр не я. Мы все тут – жертвы обстоятельств. Но, – Кравец замолчал, бросил короткий взгляд на Кира. – Если бы ваш молодой человек оказался более сговорчивым и разумным, вам не пришлось бы сейчас сидеть здесь. Поверьте. Меньше всего на свете я бы хотел, чтобы такая девушка, как вы, тонкая и ранимая, оказалась в такой ситуации. Но ваш друг, увы, не так сильно вас любит. Как нам бы того хотелось.

Кравец негромко хохотнул, обернулся на стоявших рядом Костыля с Татарином, и те, как по команде, дружно подхватили этот смешок. Старательно загоготали, а потом так же разом смолкли под острым взглядом своего начальника.

– Игорь, подвинь-ка ко мне стул. Я видел, там в углу имеется один.

Татарин услужливо бросился исполнять приказ. Притащил стул, смахнул грязь и мусор с сиденья, подставил Кравцу. Тот сел, не глядя. Его равнодушные, ничего не выражающие глаза смотрели на Нику.

– Может, вы, Ника Павловна, повлияете как-нибудь на своего упрямого товарища. А?

Ника молчала. Только вся напряглась, вжалась худеньким острым плечом в плечо Кира. Она словно искала у Кира защиты и одновременно поддерживала его.

– Нам ведь и нужно узнать всего ничего, сущую безделицу, где скрывается ваш папочка. И всё. Ну? Я даже торжественно обещаю вас отпустить. Вас, Ника Павловна. Как только Кирилл всё скажет.

Кир знал, что он врёт – всё врёт, этот человек, с тусклым лицом, тусклым голосом и мёртвыми рыбьими глазами. Но ему так отчаянно захотелось поверить в это. Как ребёнок верит в сказку. В то, что добро непременно побеждает зло. В великое и бессмертное чувство справедливости. В… Но он врал. Этот человек врал. Знал, что врёт и просто играл с ним, с Киром, отыскивая слабые места в его готовой дать трещину броне.

«И неважно, как закончилось, понимаешь. Остались ли жить герои или погибли. Не в этом дело. Главное, что они смогли выдержать испытания достойно. Остаться людьми – честными, порядочными. Не предать тех, кто доверился им. Несмотря ни на что, понимаешь?» – в голове зазвучал Никин голос. Высокий, чистый. И к этому голосу примешивался шум северного ветра и треск ломающихся мачт. Кирилл не закрывал глаза, но комната, мрачная, сырая, с серыми обшарпанными стенами, пропахшая грязью и мышиным помётом, исчезла, тусклое лицо человека, сидевшего перед ним, стало выцветать, расползаться гнилыми ошмётками, и сквозь него проступила бескрайняя белая пустыня, где по санному следу, глубоко проваливаясь в снег, шли большие бородатые люди, молча, спокойно, упрямо сгибаясь под порывами ледяного ветра…

– Ну что ж… – голос Кравца прозвучал отрывисто и резко. – Видимо, я тут зря предаюсь красноречию. Меня не слышат. Не желают слышать, – и тут же скомандовал резко и отрывисто. – Взять девку.

Подскочивший тут же Костыль, грубо схватив Нику за плечи, рывком поставил на ноги и, скрутив ей руки так, что она, не сдержавшись, вскрикнула, развернул спиной к себе. Она сделала несколько резких движений, безуспешно пытаясь вырваться, потом затихла, вскинула голову, бросила быстрый взгляд на Кира.

«Не смотри, пожалуйста», – прочёл Кир в её взгляде.

Но не смотреть он не мог.

– Э-э-э, вообще-то, я её выиграл, я первый, – выступил из тени Татарин.

– Ну, раз выиграл, то и будешь первым, – не стал спорить Кравец и быстро облизал губы. – А Андрей поможет, подержит. Потом, при желании, поменяетесь местами. А мы…

Он встал со своего стула, подошёл к Киру, наклонился так близко, что Кир увидел его бледные, мёртвые глаза, и продолжил:

– А мы с Кириллом насладимся этим зрелищем. Ну что, Кирилл, как скажешь, так и начнём. Ждём твоей отмашки.

– Пошёл ты, – сухие губы плохо слушались, и Кир не сказал, а скорее прошелестел, глядя в равнодушное, неживое лицо.

– Ну чего, начинать что ли? – крикнул Татарин.

– Погоди, Игорь, – Кравец присел перед Киром на корточки. – Послушай меня, мальчик. Рубикон пройден. Но в твоих силах сделать вашу смерть чуть менее мучительной и чуть более лёгкой. Сейчас ты говоришь, где Савельев, и вы умираете почти безболезненно. Во всяком случае быстро, это я тебе обещаю. А нет, значит, нет. Но учти, она будет мучиться дольше. Ну так где Савельев?

– Пошёл ты – повторил Кир.

Кравец поднялся и, не оглядываясь на Кира, приблизился к Нике. Постоял с минуту, разглядывая девушку и вдруг точно и резко, Кирилл даже не успел заметить замах, ударил её по лицу, один раз, второй. Ника вскрикнула.

– Это только начало, – Кравец обернулся. Он улыбался, и на этот раз улыбка была не приклеенной, она была настоящей. – Где Савельев?

– Хрен тебе, а не Савельев, – Кир сам поразился, каким чужим был его собственный голос. Словно говорил не он. А кто-то другой – спокойный и безучастный. Мёртвый.

Кравец, продолжая улыбаться, опять повернулся к Нике, ударил ещё раз. Из её носа тонкой струйкой потекла кровь.

– Всё ещё нет, Кирилл? – Кравец спросил, не поворачивая головы.

Кир смотрел на его ровную спину, обтянутую тёмным пиджаком, коротко стриженный затылок, и в груди клокотала дикая ненависть к этому человеку, бурлила, не в силах излиться наружу, обрушиться на этого мучителя. На них всех.

– Ну нет так нет, – Кравец отошёл от Ники, не спеша сел на стул, закинул ногу за ногу. – Начнём, пожалуй. Кирилл Шорохов дал добро. Давай, Игорь. Приступай.

Татарин довольно хохотнул, медленно, переваливаясь на крепких коротких ногах, подошёл к Нике. Кир невольно дёрнулся, упершись спиной в стену, попытался подняться. Тело отозвалось судорогой, от боли потемнело в глазах, но он не оставил попыток. И ему даже показалось, что ещё чуть-чуть и он встанет.

– Слышь, расслабься. Будет приятно, я обещаю, – Татарин протянул руку и стал расстёгивать пуговицу на Никиной блузке. Та отпрянула, издала протестующий вскрик, и тогда он резко рванул ткань, разрывая её.

Кир не мог не смотреть. Он помнил, что обещал ей. Но не мог. Это было чудовищно, страшно, отвратительно. Это не помещалось в его голове. Выворачивало изнутри, словно мозг разнесло взорвавшейся гранатой. Он поймал её взгляд – ужас, паника… и вдруг она (он чётко увидел) справилась с собой, невероятным усилием загнала страх куда-то вглубь и даже попыталась улыбнуться.

«Не смотри, ты обещал», – прочитал он на её лице.

Кир попытался исполнить её мольбу. Прикрыл глаза.

«Где-то далеко-далеко на Севере, среди белого, искрящегося на солнце снега, в плен стихии попала шхуна, беспомощно застыла, скованная тяжёлыми льдинами…»

Кир видел перед собой эту картину. Но всё равно не мог полностью отрешиться. Исступленно пытался встать, напрягая непослушные мышцы, захлебываясь в боли. Он полз и полз наверх по стене, и каждый миллиметр отзывался в нём мучительной судорогой.

Ника закричала.

– Нет!

От этого крика картина в голове разлетелась на миллион мелких осколков. Он напрягся, словно это могло как-то помочь.

И тут вдруг всё изменилось. В дверном проёме мелькнули какие-то тени, тишина взорвалась оглушительным треском. Кир увидел, как сидящий на стуле Кравец, стал заваливаться набок, свет на миг осветил его лицо – удивленное и по-детски обиженное. Татарин оглянулся, полез в задний карман, силясь вытащить пистолет, сделал шаг вперёд и тоже упал, словно наткнулся на невидимую стену.

Ника снова закричала.

– Отойди от девушки! Быстро! – рявкнул чей-то хриплый голос. Комнату заполнили люди, в военной форме, трое, четверо…

Костыль всё ещё держал Нику, прикрываясь ей, как щитом, отступая вглубь комнаты, к Киру. Кирилл смотрел на его спину, серую рубашку в тёмных пятнах пота, и вдруг время дёрнулось и затормозило. Как будто оператор, который крутил кино их жизни, поставил кадр на замедленное воспроизведение. Костыль, одной рукой продолжая заламывать Нике руки назад, другой потянулся вниз, к ботинку.

«Нож! – понял Кир. – У него там нож. Он же… Ника!»

Кир не знал, какая сила вдруг родилась в нём. Словно организм очнулся, включил спящие резервы, вытолкнул Кира из больного сна. Он почти не думал. И почти не чувствовал боли. Мозг вернул управление телом, и Кир рывком поднялся и бросился на Костыля, выставив вперёд голову, как для тарана.

От неожиданного удара Костыль выпустил Нику, потерял равновесие, сделал несколько шагов и рухнул, как подкошенный, под треск выстрелов. Кир тоже упал, но тут же поднял голову, поискал взглядом Нику. Она вжалась в стену, испуганно тараща глаза, совершенно не понимая, что происходит. Но целая – господи, слава тебе – живая!

– Осторожнее! Девочку не заденьте! – в комнату зашёл невысокий, щуплый мужчина в больших очках.

– Дядя Серёжа! – это крикнула Ника.

– Ника! Ты цела? – мужчина в очках, ласково улыбаясь, быстро шагнул ей навстречу, и Ника, закрыв рот рукой, медленно сползла по стене, осела на пол и вдруг разрыдалась, повторяя, как заведённая: «дядя Серёжа, это вы, дядя Серёжа».

Кир выдохнул с облегчением и, не в силах больше удерживать голову, уткнулся лицом в пол.

Эпилог

Однажды, очень давно, ещё в детстве, Нике приснился кошмар. Огромные пауки, с длинными подвижными лапами, покрытыми частыми серыми волосками, невесть откуда взявшиеся, выросли перед ней, как посланники из Преисподней. Они медленно приближались, пялились на Нику странными нечеловеческими глазами, круглыми и чёрными, похожими на выпуклые, до блеска отполированные пуговицы, шевелили страшными жвалами. И когда они совсем обступили её, взяли в плотное, сжимающее кольцо, из которого уже не было никакой возможности вырваться, она вдруг проснулась – выдралась из противного, омерзительного сна, словно из липкой паутины, и потом ещё долго лежала на кровати, боясь пошевелиться, вглядывалась в тьму, восстанавливала дыхание и повторяла про себя: «Это всего лишь сон, просто сон, никаких пауков нет, я дома, в своей постели, всё хорошо». Она не знала, сколько именно времени она провела в таком состоянии – между сном и явью, уже понимая, что эти отвратные твари были всего лишь плодом её воображения, уже осознавая, что она находится в безопасности, но всё равно, не в силах даже пошевелить рукой, чтобы окончательно отогнать остатки кошмара.

Так было и сейчас.

Всё, что случилось за последние полчаса, походило на чудовищный и омерзительный сон, потому что ничего из того, что она видела и чувствовала, не могло быть правдой – ни человек с тусклым голосом, невыразительный и неприметный, который ударил её, ударил, улыбаясь, словно всё происходящее доставляло ему удовольствие, ни тот, другой, с туповато-ленивым выражением на плоском лице и толстыми влажными губами, от которого пахло потом и грязью, и который коснулся её, жадно и похотливо, нетерпеливо дернул рубашку у неё на груди, с треском разрывая ткань. Нет, ничего из этого не могло быть настоящим. И потому, когда всё вдруг резко закончилось – появились незнакомые люди, раздались выстрелы, а вслед за этим она увидела человека, которого ожидала увидеть здесь меньше всех – смешного и нелепого дядю Серёжу в огромных очках, который всегда ей нравился, и которого ей временами было даже немного жалко – Ника почувствовала себя так же, как тогда, в детстве, после мутного кошмара. И она опять не могла пошевелиться и опять не верила, что уже всё позади, что всё закончилось. Она могла просто сидеть, вжавшись в стену, содрогаясь от душивших её рыданий, которые спазмами перехватывали горло, и повторять как мантру одни и те же слова «дядя Серёжа, это вы, дядя Серёжа».

Ужас отступал, медленно и неохотно втягивал свои щупальца. Мысли постепенно возвращались. Мозг включал защиту, отматывая все события в обратном порядке – тяжёлое и вонючее дыхание страшного Татарина почти у самого лица, вцепившиеся в неё сзади потные лапы второго, больно выворачивающие запястья, пустые, стеклянные глаза Кравца, его неестественная, небрежно нарисованная улыбка. Белое покрывало снегов, искрящееся и переливающееся на солнце, тёмная шхуна, резко начерченная на фоне пронзительно голубого неба. Кир, его разбитое лицо с горящими отчаянием и болью глазами… Кир!

Мысль о Кире внезапно перекрыла всё остальное, и Ника подскочила, оглядываясь, ища его взглядом.

Он лежал у стены, в нескольких шагах от неё, уткнувшись лицом в пол. Его странно вывернутые, перехваченные грубой верёвкой руки, вздымались сзади, как поломанные крылья у изувеченной птицы, и Ника, опустившись перед ним на колени, тихо – даже не заплакала, а завыла, и её голос, казалось, так и застыл на одной страшной и ровной ноте.

Кир зашевелился, и она резко замолчала, а потом, торопливо принялась переворачивать его на спину, чтобы поскорее увидеть его лицо. Его живое лицо.

– Кирка, – Ника ощупывала его, как будто хотела руками убедиться, что её глаза не лгут, и он жив, правда жив, а он молчал, только морщился иногда и пытался улыбнуться непослушными разбитыми губами. – Кир, милый. Потерпи, всё хорошо, уже всё хорошо… Ты как?

Он наконец разжал губы и едва слышно прошелестел:

– Нормально. Я нормально, Ник.

– Всё уже позади, потерпи немного, – Ника не удержалась, наклонилась, коснулась его губ быстрым поцелуем, испытывая облегчение, от того, что действительно всё позади, всё самое страшное позади. Опять, в который раз за последние пару часов, принялась поднимать его, привалила плечом к стене. И только потом обернулась туда, где стоял их спаситель.

– Дядя Серёжа! Это Кир. Его надо развязать и в больницу. Обязательно в больницу. Он ранен, они его избили. Сильно избили.

– Конечно-конечно, – голос дяди Серёжи был полон участия. – Сейчас всё сделаем. Ты как сама? Тебе не причинили вреда?

– Нет, я… они не успели. Дядя Серёжа, Кир…

– Они что-то хотели от вас?

– Они папу искали. Папа жив! Вы уже знаете? Папа жив! Я не знала всё это время, я думала, что он убит. А он жив. Он у Анны, в больнице прятался всё это время.

– У Анны? – переспросил дядя Серёжа. – У какой Анны?

– Ну, у Анны, она сестра моей мамы, вы её знаете? Она главврач в больнице на пятьдесят четвёртом…

– В больнице на пятьдесят четвёртом, – задумчиво повторил дядя Серёжа. – Это точно?

– Точно, мне Кир рассказал, это он спас папу… Его надо срочно к врачу, его били…

Внезапно Ника осеклась. Странная мысль пришла в голову: несмотря на всю участливость в голосе дяди Серёжи, добрую и отеческую ласку, несмотря на обещания помочь Киру, он так и не сдвинулся с места, не отдал приказ, чтобы те военные, что были с ним, хоть как-то помогли. Он просто стоял и смотрел на неё, на них, и за толстыми линзами очков, здесь в полутьме было невозможно разглядеть его глаза. Но тут же, опровергая все её сомнения, дядя Серёжа широко и искренне улыбнулся, подошёл к ней и протянул руку.

– Вставай, Ника. Твоему другу надо оказать первую помощь.

Она послушно поднялась, уцепившись за его мягкую и сухую ладонь, позволила отвести себя в сторону, от Кира, и тут, уже в который раз за сегодняшний бесконечный день всё резко изменилось – словно невидимый режиссёр дал отмашку, объявляя новый поворот сюжета.

Рука дяди Серёжи, до этого ласково обнимающая её за плечи, вдруг затвердела, сжалась, причинив Нике лёгкую боль.

– Мальчишку тоже. В расход. Выполняйте.

Спокойная и ровная интонация обогнала смысл сказанных слов, и Ника ничего не успела сообразить. Только увидела, как стоящий справа военный, который так и не опускал автомат, быстро глянул на дядю Серёжу и чуть пошевелился. И только вместе со звуком короткой очереди до неё дошёл смысл приказа.

Она закричала, дёрнулась туда, где сидел Кир, но мужские руки держали её крепко.

«Я просто ещё не проснулась, – пронеслось у неё в голове. – Я всё ещё сплю. Кошмар не закончился, он продолжается. Так бывает. Я скоро проснусь, совсем скоро. Это всё неправда, это сон».

Кир так и остался сидеть, привалившись плечом к стене. Он не упал, но было что-то странное в его позе, неживое – выдала рациональная часть мозга, но Ника отмахнулась, всё ещё цепляясь за уже ускользающую мысль о непрекращающемся кошмаре, не обращая внимания на уродливое тёмное пятно, расползающееся по светлой ткани рубашки.

– Проверь! – тихий и ровный голос прозвучал прямо над ухом, и тот военный, что стрелял, не торопясь, подошёл к сидящему Киру и ткнул его коротким стволом автомата. Кир медленно упал на спину, на свои покалеченные связанные руки, и Ника подумала, что ему, должно быть, больно, очень больно.

– Готов, – равнодушно сказал военный.

– Отлично. Сейчас все на пятьдесят четвёртый. Держи девчонку. Смотри, чтоб не сбежала и не выкинула чего, головой отвечаешь!

Ника почувствовала, что руки дяди Серёжи, крепко державшие её, ослабли. Но тут же перехватили другие – твёрдые, сдавившие плечи стальными тисками. Она опять закричала, забилась, упёрлась ногами, но это было бесполезно – человек, обхвативший её, был едва ли не вдвое больше и намного сильней. Её поволокли, к двери, от него, от её Кира. Который так и остался лежать, запрокинув к потолку узкое мальчишечье лицо. Что-то или кто-то, невидимо коснувшись её щеки, прошептал: «Ему уже всё равно, ему хорошо. Там, где он сейчас, не больно и не страшно. Для него всё действительно уже позади», но она отмахнулась от этого бесплотного голоса, закричала ещё сильней, вложив в раздирающий её лёгкие крик всю свою любовь.

– Кирка!

На лицо опустилась чья-то тяжёлая рука, закупоривая крик внутри. Но он всё ещё звучал в ней, запертый, неслышный, бился в голове, в груди, во всём теле, настойчиво требовал выхода. Нике показалось, что её сейчас разорвёт, и тогда крик вырвется снова наружу.

Внезапно всё померкло, погрузилось во тьму, но ненадолго. Где-то далеко робкой и тоненькой струйкой забрезжил свет, темнота под его напором стала светлеть, выцветать и вдруг всё исчезло. Обернулось ослепительно-белым сверкающим снегом, так, что стало больно глазам. В лицо дохнул холодный ветер, замораживая слезинки и превращая их в прозрачный и чистый хрусталь, перехватило дыхание. Крайний Север. Вот и мёртвая шхуна, зажатая во льдах, вот след от саней, тёмной лентой разрывающий бескрайнее пространство. И люди, упрямо бредущие вперёд, сгибаясь от ветра. И среди них – она вдруг очень чётко это увидела – шёл Кир. Её Кир.

Он шёл молча, почти неузнаваемый в огромной бесформенной одежде, волоча за собой тяжёлый груз. Расстояние между ними ширилось, расходилось в разные стороны, и с каждым шагом он всё больше и больше удалялся от неё, постепенно превращаясь в чёрную точку, едва различимую на фоне ослепительной белизны. И над ним тяжёлым кроваво-огненным шаром висело солнце.

Евгения Букреева, Ольга Скляренко
Башня. Новый Ковчег-4

Пролог

– Разведусь и Пашку с собой заберу. Тебе не оставлю. Не дам вам с матерью испортить парня!

– Да кто тебе позволит!

Дверь уже почти захлопнулась за его спиной, но он всё равно услышал её последнюю фразу – резкую, едкую, она ударила в спину, да так и застряла там, как дротик, брошенный в мишень и попавший в самое яблочко.

Григорий, не оборачиваясь, заспешил прочь, по длинным, пустым коридорам, где дневной свет уже погасили и включили другой – вечерний, мягкий и плавный, удлиняющий тени и с лёгким шорохом разгоняющий темноту по углам, за кадки с искусственными цветами, за мраморные статуи, притаившиеся в декоративных нишах. Здесь наверху даже в вечерние и ночные часы было комфортно и уютно, на белых кованых лавочках, чьи спинки украшали вензеля и узоры, частенько можно было встретить влюблённых – в приглушённом свете ночных фонарей девушки казались ещё красивей, их платья невинно и призывно белели, а на лицах расцветали загадочные улыбки, и юноши теряли головы, иногда на время, а иногда и навсегда.

У них внизу всё было не так. Нет, и фонари, и лавочки, и влюблённые на этих лавочках, всё было – жизнь ничем не обманешь, она своё возьмёт и никого не спросит, и всё же… здесь всё по-другому, всё.

Григорий невесело усмехнулся. Уже скоро сорок лет будет, как он живёт здесь, и тем не менее – «внизу, наверху», никак не может отделаться от чувства, что он тут лишний. Словно чужое присвоил, схватил без спросу, завладел, а как с этим жить и как этим пользоваться, так и не научился.

Ему едва исполнилось восемнадцать, когда мутный вихрь революции подхватил его и вознёс с самых низов наверх, в мир, пронизанный светом. Юному Грише Савельеву всё здесь казалось золотым – то ли от солнца, в котором купался весь надоблачный уровень, то ли от роскошных и дорогих вещей, которыми были под завязку набиты чужие огромные апартаменты. В первые дни возникало непреодолимое желание крушить всё вокруг, ломать деревянные стулья и кресла, с наслаждением вспарывая мягкую обивку, отрывать шёлковые золотые шнуры тяжёлых портьер, увечить картины, тёмные от времени, слышать под ногами хруст богемского стекла и мейсенского фарфора, разбивать зеркала, в которых отражалась его круглая веснушчатая физиономия с горящими от гневного веселья глазами. Генерал Ровшиц обещал новый мир, призывал строить и создавать его, ломая старый, и Гриша Савельев желал того же, всей душой откликаясь на призыв мятежного генерала. Он считал это правильным и верным: построить новое и лучшее на обломках отжившего своё мира, погребя под этими обломками всех, кто отчаянно цеплялся за прежнюю жизнь, роскошную жизнь, уютную, обласканную светом хрустальных люстр, зажатую мягкими подушками – чужую жизнь, которая одновременно манила, восхищала и злила мальчишку с растрёпанными вихрами и серыми восторженными глазами.

Сколько бы он дров наломал, страшно представить, если бы не командир отряда, к которому его приписали. Хмурый и немногословный Игнат Ледовской тягу Гриши крушить и ломать не поощрял, и с каждым днём разгульного веселья, отравленного чувством пьянящей вседозволенности, всё больше мрачнел и замыкался в себе, а однажды, позвав к себе Гришу, разразился пламенной речью, которая неизвестно кому была больше нужна – юному Грише Савельеву или самому Игнату.

Тогда Гриша немного чего понял из того, что командир пытался донести до него – странные рассказы о далёких, ещё допотопных временах, революциях и терроре, милосердии и ответственности были ему чужды и непонятны, но почему-то это отрезвило, пусть и не совсем, и неуёмное пьянящее чувство, которое охватывало каждый раз при виде мёртвого или умирающего врага (а для юного Гриши они все были врагами – все они, с их картинами и диванами, бронзовыми часами и золотыми подсвечниками, фарфоровыми супницами и дубовыми буфетами), это чувство, если не исчезло, то притупилось.

Может быть поэтому он и нашёл в себе силы остановиться. Пусть и не сам. Пусть и с помощью Игната.

Гриша Савельев хорошо помнил тот день, когда ему предложили возглавить уже свой отряд, и он, распираемый гордостью, прибежал сообщить об этом Игнату. Командир, не перебивая, выслушал его, а потом коротко приказал:

– Садись, – и после того, как Гриша сел, продолжил. – Отряд говоришь? Это неплохо, свой отряд. И ты это заслужил. Но вот, что я тебе скажу, парень. Иди-ка ты лучше учись. Хочешь строить новый мир? Так и строй. А ломать… Поломал ты, Гриша, уже порядочно. Будет.

И вот это короткое игнатово «будет» вылилось на Григория ушатом холодной воды, разозлило, и он бы вспылил, вскочил уже с места, но тут в соседней комнате надрывно и натужно заплакал ребёнок. Выскочила сонная и растрёпанная Динка, маленькая, темноволосая, с косыми татарскими глазами и высокими скулами, про которую парни болтали всякое, а похабник Клычко, в отсутствии командира, рассказывал такое, что у Гриши кулаки чесались – так хотелось врезать в масляную клычковскую физиономию, – выскочила, затопала смуглыми босыми ногами, на ходу застёгивая короткий халат, из-под которого торчала тонкая, полупрозрачная ночная рубашка.

– Иди спи, – Игнат жестом остановил жену. – Я Алёшу сам успокою.

И, не глядя больше на Григория, поспешил к сыну.

В груди резко кольнуло, ещё не больно, но неприятно, как будто кто-то вцепился холодными руками в сердце и принялся тянуть его куда-то вниз, и сердце на миг замерло, забыло, что надо биться, а потом, резко очнувшись, заколотилось со страшной силой. Григорий замедлил шаг и у ближайшей скамеечки остановился, присел, прислушиваясь к расшалившемуся сердцу. В последнее время такое случалось всё чаще и чаще, и он боялся не того, что однажды упадёт, а того, что это кто-нибудь заметит. Особенно Пашка.

При мысли о сыне сердце забилось ещё сильней. Именно он, Пашка, держал. Держал там, где всё уже давно было сожжено, все чувства, вера, любовь, надежда на то, что ещё можно что-то исправить – всё сожжено, всё, и только ради сына он раз за разом возвращался на это пепелище.

Григорий приложил руку к груди, сжал крепко, до боли, пытаясь удержать рвущееся наружу сердце.

Он ведь послушался тогда Игната, не сразу, конечно, но послушался. Пошёл учиться. Сел за парту, балбес великовозрастный. Сколько раз бросить хотел, послать всё к чёрту – и не сосчитать, и бросил бы, если б не Игнат Алексеевич. Он не дал.

Странные отношения их связывали: мальчишку с нижних этажей, горячего, дурного – у себя на этажах Гриша Савельев ни одной драки не пропускал, и кадрового военного, потомственного офицера, по какой-то совершенно непостижимой причине примкнувшего к Ровшицу. В отцы Игнат Алексеевич Грише не годился, скорее в старшие товарищи, и на правах этого самого старшего товарища учил и сдерживал. И, как знать, если б не он, куда бы занесла Гришу Савельева горячая голова.

– У вас сейчас появилась возможность учиться, вот и пользуйтесь ею, – говорил Игнат Грише с Динкой. – Дураками прожить дело нехитрое, а вы вот попробуйте не дураками.

Динка утыкалась носом в раскрытый учебник – Игнат Алексеевич им обоим в учёбе спуску не давал, – потом поворачивала к Грише свою хитрую татарскую физиономию, и из её раскосых глаз рвался наружу смех. Грише хотелось её пристукнуть (вот дура малолетняя, ей бы только ржать), но приходилось сдерживаться. Знал, командир за такое по головке не погладит, тем более, что Динка была его женой – ещё одна странность, которую юный Гриша не мог постичь. Тогда не мог.

А ведь у Игната Алексеевича Ледовского, потомственного офицера, и голенастой Динки из теплиц, которую жизнь потрепала, не дай бог каждому, брак получился крепким и на редкость удачным, а вот у него, у Гриши, всё как-то не задалось…

Скуластое и смуглое Динкино лицо, возникшее в памяти, не сегодняшнее – в сегодняшней, строгой и серьёзной Дине Заировне с трудом можно было узнать ту девчонку, с которой он цапался в отсутствие Игната Алексеевича, – а то, полудетское, смешное широкое личико, качнулось и исчезло, и перед глазами опять появилось искажённое гневом лицо жены. И слова, обидные, но справедливые – Елена, как никто другой имела на них право, – набатом зазвучали в ушах.

– Не отдам тебе сына, не отдам! Разводись, убирайся, куда хочешь, на все четыре стороны катись, к этой своей твари подзаборной, но сына ты не получишь. И только попробуй его забрать, только попробуй, я молчать тогда точно не буду. Всё ему расскажу!

Последние годы они перетягивали сына, как канат. Каждый тянул в свою сторону, не желая уступать другому, но у его жены был несомненный перевес, весомый аргумент, и иногда Григорий спрашивал себя, что же не даёт ей сыграть этой картой. Шансов выиграть у него не было, потому что потерять сына он не мог. А он его потеряет, если только тот узнает. Если Лена или её мать отважатся на это пойти.

Кто же знал, что его прошлое, грязное, что и говорить, прошлое, заглянет в его жизнь спустя двадцать лет, посмотрит в глаза, развязно ухмыльнётся: «Что, Гриша, думаешь, отмыл руки от крови, да?» Кто ж знал, что тоненькая и красивая девушка Лена, с ярко-синими глазами, рядом с которой он молодел лет на десять, окажется той самой Леной Ставицкой. Кто ж знал, что его будущей тещей станет та, перед носом которой он когда-то тряс пистолетом, и брата которой он убил. Кто ж знал.

– Сам моей дочери всё расскажешь или мне за тебя это сделать? – Кира Алексеевна Ставицкая, возникшая на пороге его квартиры, начала прямо в лоб, не представляясь. Да ей и не нужно было представляться – Григорий узнал её сразу. Сколько людей промелькнуло перед ним за годы его безудержной, злой юности, всех не упомнишь, но эту женщину, красивую, надменную, он запомнил.

Григорий пообещал – сказать не успел. Лена его опередила, сообщив о своей беременности. Ему, матери, своей семье. И им, ему и Кире Алексеевне, пришлось заключить пакт о молчании. Григорию тогда он казался спасением, а на самом деле вёл прямиком в ад, и эта дорожка оказалась гораздо короче, чем он предполагал. Они с Леной так не успели по-настоящему сойтись (не в смысле общего ведения хозяйства и совместного проживания, а в смысле единения душ, которое возникает между супругами), как уже начали отдаляться друг от друга. И непонятно, что было этому виной: повисшая и невысказанная тайна, разница в возрасте, отношение к жизни, но его милая и улыбчивая Ленушка исчезла, а к этой новой, незнакомой и красивой женщине, которая пришла ей на смену, его уже не влекло. Да и с её стороны не было никакой страсти – в постели они оба выполняли свой долг, сухо, по-казённому, стараясь побыстрей отделаться друг от друга, и когда она говорила: «я устала, Гриша, давай не сегодня», он ловил себя на мысли, что испытывает облегчение. И единственное, что держало их вместе, был сын, Пашка. И тайна, которую он хранил от жены, памятуя о молчаливом напутствии тёщи, но которая, как выяснилось, тайной для Лены не была.