Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

– Придётся некоторое время подождать, – развожу руками.

– Это ещё почему?

– Пойдёмте, покажу.

Вместе с ним мы идём в палату, где находится Гершон Дубин. Жестом заправского экскурсовода указываю на Гершона и разъясняю:

– Человек ещё не вернулся из путешествия во времени. Нужно дождаться… Вы вообще в курсе наших дел?

– Нет, оно мне надо?! – мотает головой рыжий и опасливо косится на Дубина. – Но вы без нас никуда отсюда не выйдете.

– Мы никуда и не собираемся. Нам бы ещё пару часов и чтобы никто не мешал…

Рыжий некоторое время раздумывает, потом отвечает:

– Сейчас созвонюсь с шефом и узнаю. – Он выскакивает в коридор и спустя пару минут возвращается. – Шеф сказал, что только пару часов, не больше. И при любом результате потом доставить вас к нему.

– Спасибо. Подождите нас коридоре…

– Что ты ещё задумал? – интересуется Шауль.

Набираю в лёгкие побольше воздуха и выдаю:

– Мне необходимо закончить одно дело, перед тем как… перед тем, как рисковать. Я тоже хочу отправиться в прошлое…

– Даниэль, – сразу начинает ныть Шауль, – игрушки уже закончились, хватит тебе…

– Это важно, – настаиваю я, – самый последний раз…

…Апрель 1942 года сырой и прохладный. После необычайно холодной зимы такая весна, наверное, в порядке вещей. Невысокое солнце почти не согревает пока ещё короткий световой день, и, если бы была тёплая одежда, да сухая обувь, да ещё бы самому согреться, было бы ничего. Но об этом остаётся только мечтать.

Скоро начнёт смеркаться, тогда нам нужно отправляться в путь. Но это и хорошо. Потому что ночью станет совсем холодно, и есть риск не проснуться, если задремлешь. А пока мы отсыпаемся в невысоком густом ельнике, закопавшись в наломанных ветках, которые перед уходом нужно будет разбросать подальше от места ночёвки, чтобы немцы, если начнут прочёсывать лес, не поняли, что здесь была группа бежавших из плена красноармейцев.

Все уже выспались и отдохнули, но никто ещё не встаёт, потому что нужно беречь силы к ночному переходу. Сколько идти и куда, никто не знает, мы ориентируемся лишь по звукам дальней канонады.

Из последнего лагеря под Витебском мы бежали неделю назад. Это было несложно, потому что у немцев была полная запарка. Столько военнопленных свозили в наш глубокий котлован, наспех обнесённый колючей проволокой, что пересчитать их было невозможно. А пленные всё поступали и поступали, выходя из великолукских котлов, отсидевшись до последнего в лесах и болотах аж с конца августа 1941 года, когда закончился разгром 22-й армии. Сидеть и дальше означало верную смерть, а в плену была хоть какая-то надежда выжить, ведь никто не знал, насколько далеко откатились свои, до каких пределов продвинулись гитлеровцы, захвачена ли или пока сражается Москва…

Группа, передушившая голыми руками немногочисленных охранников и повалившая столбы с колючей проволокой, была довольно большой. Но всем было понятно, что до своих в таком количестве не добраться. Нет ни оружия, ни питания, да и куда идти неизвестно. Маленькими группками пробиться куда-нибудь больше шансов. Может быть, до партизан, о которых ходили упорные слухи, а может, отсидеться в деревнях и посёлках, где есть хоть какое-то пропитание…

В нашей группе сегодня осталось девять человек. Сперва было больше, но пару раз мы нарывались на немецкие патрули, а один раз едва спаслись бегством после того, как нас сдали местные жители в одной из деревень, где мы остановились на ночёвку.

Сегодня девять человек, а было в два раза больше. В деревни мы теперь старались не заходить, потому что поняли: сегодня свои ещё опасней врага. Страх превращает человека в зверя, а со зверем ни о чём не договоришься. При каком-нибудь ином раскладе, может, и была возможность выжить в плену, но у нашей девятки даже такого мизерного шанса не было.

Потому что все мы были евреями… Немцы периодически выстраивали военнопленных в ряды и выискивали среди них евреев и политработников. Пока до каждого из нас очередь не дошла, нужно было бежать. И мы бежали…

– Давайте, что ли, познакомимся? – предлагает смуглый круглолицый парень с жёстким колючим ёжиком на голове. – А то уже который день вместе, а даже не знаем, как друг к другу обращаться. Хотите, начну с себя? Зовут меня Михаилом, родом из Фрязина, что в Подмосковье, рядовой из 126-ой стрелковой дивизии…

Но никто не откликается, тогда он вдруг поднимается и нависает над лежащими:

– Что ж вы, бойцы, совсем хвосты поджали? Немцам, небось, всё выложили бы, а тут в молчанку играть? Своих же опасаетесь? Эх, вы, вояки!

– Тебя, что ли, опасаться? Отставить истерику! – Рядом с ним полусидит невысокий стройный мужчина с тонкими чертами лица и густой пепельной шевелюрой. – И я могу о себе. Зовут меня Юдой…

– Как-как? – хихикает кто-то. – Иудой?

Но мужчина, видимо, привык к этому, поэтому продолжает, не обращая внимания:

– Младший лейтенант, начальник штаба 178-го сапёрного батальона 174-й стрелковой дивизии…

– А чего в солдатской гимнастёрке-то?

– Сам не понимаешь, почему? В офицерской гимнастёрке да ещё еврею и часа в плену не протянуть. Ясно объяснил? Что ещё интересно узнать?

– Родом откуда? И как офицером стал? – не унимается всё тот же голос.

– Из Вязьмы я родом. А офицером стал после того, как до войны закончил Ленинградский финансово-экономический институт.

Наступила на некоторое время тишина, но поднимается следующий солдат – совсем ещё мальчишка. Тонкое смуглое личико, узкие плечи. Чувствуется, что новобранец и едва ли ему удалось повоевать даже в единственном своём бою.

– Зовут меня Исааком. Я из Молодечно. В начале июня сорок первого меня призвали… Вот и всё, что я могу о себе сказать.

На смену ему приходит лысоватый мужчина средних лет в круглых металлических очках:

– Давид. Военврач из полкового госпиталя при 214-й стрелковой дивизии. Москвич…

И словно прорывает плотину. Один за другим люди рассказывают о себе. Кажется, что даже теплее становится вокруг от этих коротких слов в одну две строчки.

– Вольф, рядовой, бывший студент-историк, из-под Винницы…

– Илья, старшина-артиллерист, шофёр на гражданке, Житомир…

– Гирш, рядовой, музыкант из Киевского театра оперы и балета, коренной киевлянин…

– Алексей, сержант-пограничник, на гражданке в Челябинском УГРО работал, сам перед войной на границу служить напросился …

Пора бы и мне о себе что-нибудь сказать, но где-то со стороны дороги километрах в двух отсюда раздаётся приглушённый собачий лай.

– Тс-с! – поднимает руку вверх Юда. – Немцы там…

Бежать среди ёлок тяжело. За гимнастёрку колючие еловые лапы не цепляются, но раздвигать их трудно и неудобно. Бегу следом за Юдой и Михаилом, а сзади слышу тяжёлое дыхание остальных. Вот кто-то подвернул ногу и сдавлено начинает материться, но Юда сразу бросается и подхватывает его под руки. Это старшина-артиллерист Илья, который, чувствуется, не привык бегать и устаёт больше других.

– Да брось ты его! – шипит, задыхаясь, Михаил. – И его не спасёшь, и сам погибнешь…

Но Юда его не слушает, а взваливает тяжёлое хрипящее тело Ильи себе на спину и, пригибаясь, бежит.

– Давай помогу, – догоняю его, и мы вместе подхватываем Илью под руки.

Остальные нас уже обогнали, и мы видим, как всё реже мелькают их потные и пропылённые гимнастёрки и ватники среди ярко-зелёных еловых лап.

– А ведь не слышно больше собак, – спустя минуту говорит Илья.

– Может, нам показалось, – отвечает Юда, – а может, они ушли в другую сторону…

Первым нас находит Михаил, а за ним все остальные. Вид у всех какой-то виноватый, словно их уличили в трусости. Впрочем, столько грязи и мерзости довелось увидеть всем за последнее время, что никто на это уже не реагирует.

Забираемся поглубже в чащу и решаем переждать здесь до утра. Просто все выбились из сил, и толку от ночного перехода не будет.

– Лишние полдня уже ничего не значат, – сам себя убеждает Юда, – когда я бежал из великолукского лагеря, то мы торопились и дороги не разбирали. Нам бы не в сторону Витебска идти, а наоборот. Хотя никто не знал, куда надо… Вот и взяли меня снова.

– Ничего, лейтенант, – бормочет Михаил, – когда-нибудь доберёмся до своих…

Это первая ночь за последние несколько дней, когда мы не передвигаемся, а устроились на ночлег. Рядом со мной оказывается сержант-пограничник Алексей. Мы приваливаемся друг к другу спинами, так немного теплей, и обкладываемся еловыми лапами. В двух шагах от нас Юда и не отстающий от него Михаил.

– Ты сегодня ничего не рассказывал о себе, – вспоминает Алексей, – так как тебя зовут?

– Даниил. Дальше продолжать?

– Не надо, – вздыхает Алексей и шевелится за спиной, – всем нам одно имя здесь – военнопленные…

Неподалеку от нас щуплый новобранец Исаак и бывший студент-историк Вольф.

– Объясните мне кто-нибудь, – говорит Исаак, – за что люди так евреев не любят?

– Ну, не все, а лишь дураки, – отзывается Вольф, – это исторически так сложилось. Людям всегда был необходим кто-то крайний, на кого можно показать пальцем и обвинить в собственных неудачах. Козёл отпущения. Да и мы тоже хороши: вместо того, чтобы давать обидчику сдачи, всегда гордо отворачиваемся, мол, думайте о нас, что хотите, а мы не снизойдём до объяснений!

– Ну, что ты, красноармеец, глупости городишь?! – доносится возмущённый голос военврача Давида. – Никогда евреи не молчали, всегда за себя постоять могли. Ты же историк – должен знать эти вещи…

– Да не ту историю мы учим, – вздыхает Вольф и отворачивается.

– Пока не ту, – добавляет артиллерист Илья.

– Что значит – не ту?! – заводится Давид.

– А вот то и значит, что не ту…

– Хватит вам уже! – недовольно ворчит Юда. – Нашли время спорить!

На несколько минут наступает тишина, но Исаак не успокаивается:

– Я слышал, что в Библии написано о том, как когда-то давно была страна, в которой жили евреи. Израиль ей было название. Как вы думаете, это правда или поповские сказки?

– Была такая страна, – охотно отзывается Вольф – и сейчас есть такое место на земле, только государства нет.

– Вот бы хоть одним глазком заглянуть туда…

– А что ты там сегодня увидишь?

– Да замолчите вы, в конце концов, или нет?! – неожиданно взрывается Михаил. – Я только задремал, а тут вы со своими сказками!

– Давайте и в самом деле спать, – предлагает, зевая, Юда, – а то неизвестно, сколько завтра побегать придётся… Вон, прислушайтесь.

Где-то далеко-далеко перекатывается слабый гул канонады. Днём его ещё не было слышно так ясно. Больше спорить никому не хочется. Все лежат и жадно вслушиваются в эти звуки. Только бы они не прекращались…

Я и сам не заметил, как заснул, уткнувшись в непросохший рукав телогрейки, снятой накануне с убитого товарища…

Утром нас снова будит собачий лай, который раздаётся совсем близко. Первым подскакивает Михаил и сразу бросается в чащу. И в ту же секунду всё вокруг наполняется треском автоматных очередей. Кажется, пули прошивают каждый сантиметр леса, и нет от них спасения.

Все бросаются в рассыпную, и краем глаза я замечаю, как кто-то, неловко взмахнув руками, уже заваливается на мягкую пружинящую под ногами хвою. Но выяснять, кто это, нет времени. Из последних сил бегу со всеми вместе и чувствую, как леденящий страх поднимается во мне откуда-то из живота вверх, хватает за горло и не даёт продохнуть.

Я уже перестаю понимать, где нахожусь. Мне мерещится какая-то полутёмная больничная палата, в которой я лежу бездыханный, и вокруг меня люди, которым надо лишь одного – чтобы меня больше не было. Не было нигде – ни на этом свете, ни на том…

Какие-то жёлтые лопающиеся круги в глазах, но я бегу изо всех сил, иногда огибаю деревья, а иногда попадаю лицом в колючие разлапистые иголки. Но боли уже не чувствую, потому что больше всего на свете хочу убежать от своего страха, а он во много раз страшней боли и всех моих преследователей – там и здесь.

Бегу до тех пор, пока не валюсь с ног, окончательно обессилев. В глазах мутное и неподвижное жёлтое марево, из которого то выплывают чьи-то неясные лица, то мелькают какие-то картинки, похожие на старые растрескавшиеся фотографии, но разобрать ничего не удаётся. Только бы глотнуть побольше воздуха…

Наверное, я находился какое-то время в забытье, потому что вокруг меня снова мирная и до безумия непривычная тишина. Я лежу на спине, широко раскинув руки, и слушаю, как где-то на верхушках деревьев порхают и щебечут какие-то птицы. Будто нет ничего важнее на свете их суетливого щебетанья…

– Помоги… – доносится до меня хриплый голос, и откуда-то справа шуршит сухая трава.

Приподнимаюсь на четвереньки и вижу, как в нескольких шагах от меня лежит пограничник Алексей.

– Помоги, братишка, – голос его слабеет, а глаза полузакрыты.

Подползаю к нему и осматриваю. Его грудь и плечо в крови, и я не знаю, как ему помочь.

– Эх, был бы тут военврач, он бы подсказал, что нужно сделать, – говорю ему. – Сейчас он отыщется и поможет. Потерпи немного…

– Не отыщется, – шепчет Алексей, – убили его. Сам видел…

– Но кто-то же из оставшихся знает, наверное, как останавливать кровь!

– Никого не осталось – всех там… – Алексей слабеет всё больше, и речь его почти невнятна.

– Как всех?! – ужасаюсь я, и у меня перехватывает дыхание. – А Юда?!

– Его и Михаила я не видел…

Некоторое время сижу около Алексея, потом меня начинает разбирать непонятная злоба на весь этот поганый мир, в котором ничего от тебя не зависит, и ты не можешь распоряжаться ни собой, ни даже своими мыслями, которые полностью порабощает война, будь она проклята…

– Давай мы сейчас поднимемся и пойдём их разыскивать, – пытаюсь бодриться, только не очень-то это получается, – обопрись о моё плечо, а я придержу тебя. Потихоньку куда-нибудь выйдем…

– Ты шутишь? – Алексей открывает глаза и разглядывает меня, будто видит впервые. – Иди один, а я останусь тут. Так хоть ты спасёшься. И меня мучить не будешь… Ну, что стоишь? Иди!.. И ещё, передай привет всем нашим…

– Каким нашим? – недоумеваю я, и вдруг меня пронзает: неужели он о чём-то догадывается?!

Ближе к полудню снова слышу дальний грохот канонады, и иду на него. Но теперь он не такой, как утром, а более уверенный и раскатистый. Но мне нужна не канонада – я ищу младшего лейтенанта Юду.

Лес потихоньку редеет, а вот уже показался берег неширокой, но полноводной реки. Если мне не удастся встретить его здесь, то придётся перебираться на тот берег и разыскивать там. Но я почему-то не сомневаюсь, что он выйдет именно к реке. Ведь Красная Армия ведёт бои именно там за рекой, названия которой я так и не узнал. Да уже и не узнаю…

Удобно располагаюсь среди кустов, и отсюда хороший обзор за большим участком берега. Меня даже начинает клонить в сон от усталости, но я не позволяю себе расслабиться. Не время пока…

А вот и Юда, и с ним неразлучный Михаил. Некоторое время я слежу за ними. Кроме них, никого больше нет. Прав, к сожалению, оказался Алексей, никого в живых не осталось…

Мне хочется почему-то кричать и петь от радости, но я сдерживаюсь, лишь тихо окликаю их. Они подходят и устало опускаются на землю рядом.

– Ну что, – говорит Михаил, – дошли до наших всё-таки. Вон они, там. Отдохнём малость и поплыли на тот берег…

– Нет, – отрицательно мотает головой Юда, – при свете опасно, могут свои же подстрелить. Я почти восемь месяцев в пути, и не хочу, чтобы в последний день…

– Чего же так долго ты был в пути? – ухмыляется Михаил.

– Будто не понимаешь. Сам-то когда первый раз из плена бежал?

Но Михаил не отвечает, а приваливается к гибкому осиновому стволу и закрывает глаза.

– Подождём до темноты, а потом переправимся – снова говорит Юда. – Так надёжней…

Михаил забирает мою телогрейку, накрывается ею, и уже через минуту начинает похрапывать, а мы с Юдой молча сидим и смотрим на реку.

– Хорошо, что мы встретились с тобой, лейтенант, – еле слышно говорю ему.

– Младший лейтенант, – поправляет он меня и вдруг спрашивает: – Кто ты? Мы с тобой раньше где-то встречались?

– Нет. Но мы встретимся через много-много лет…

– Я тебя не понимаю. – Юда удивлённо разглядывает меня, а потом вздыхает. – Давай немного и в самом деле отдохнём, а то вечером…

Так и не закончив фразы, он растягивается на земле и перед тем, как заснуть, сонно бормочет:

– Кого-то ты мне напоминаешь, а кого – так и не вспомню…

Отец… Это мой отец, историю которого я всегда помнил, но мне стоило громадных усилий вытащить её из него.

Не любил он рассказывать о себе, о своём плене, о долгом возвращении домой, о своём ненадёжном попутчике Михаиле, который, чтобы выгородить себя, с лёгкостью наврал особистам, что младший лейтенант-штабист продался гитлеровцам и отпущен к своим, чтобы шпионить и заниматься диверсионной работой. Иначе бы к стенке поставили.

А потом десять лет лагерей – уже своих, бежать из которых было некуда и бессмысленно. Воркутинские угольные шахты, безумная по своей глупой задумке железнодорожная ветка Воркута – Хальмер-Ю… А за пределами этого лагеря другой лагерь, окружённый колючей проволокой и сторожевыми вышками границ Советского Союза…

Мой папа никогда никого не осуждал и никого не винил в своих бедах. Я всегда завидовал ему – его органическому беззлобию, бескорыстному стремлению помочь любому, кому требовалась помощь. Ему это всегда удавалось, а вот мне не очень…

Даже человека, который перечеркнул его жизнь, он никогда не осуждал. Слаб он оказался, говорил папа, когда я ещё мальчонкой, сжимая кулаки и срываясь на крик, твердил о том, что попался бы мне этот Михаил сегодня… И я никогда не забывал этого страшного и несправедливого эпизода его жизни. Даже сегодня, когда убедился, что любой наш поступок всегда находит своё осуждение или поощрение в каких-то высших мирах, мне хотелось свершить собственное правосудие. Взять в руки карающий меч. Восстановить справедливость. Перейти страшную, но неминуемую и вожделенную точку невозврата…

Сижу и сжимаю в руках тяжёлый речной камень. В двух шагах от меня спит мой будущий папа, которому ещё столько предстоит пережить до того, как он впервые возьмём в руки своего новорожденного сына и посмотрит на него своими голубыми глазами, из которых, как мне всегда казалось, струится тёплыми потоками доброта и любовь… Наверное, каждый из нас помнит отцовские глаза и видит в них что-то своё, очень родное и близкое, чего никому из посторонних никогда не увидеть.

Чуть поодаль свернулся калачиком Михаил. Мне ничего не стоит сейчас размахнуться и ударить его камнем по голове. Именно об этом я мечтал всю свою жизнь. А Шауль помог мне попасть сюда, на этот тихий речной берег. В этот страшный кровавый военный год…

Скоро они проснутся и поплывут на тот берег, где сразу же попадут к своим, но не к тем, к которым шли, а прямиком на судилище, щедро раздающее всем выходящим из окружения свои стандартные десятки. Отец так до конца своих дней и не узнал, как сложилась судьба Михаила, да он и не хотел о нём ничего знать. И я его понимаю.

Замахиваюсь камнем, но… не могу. Не могу ударить. Слёзы наворачиваются на глаза, и я отползаю в сторону, подальше от спящих.

Над моей головой темнеющее небо. Я смотрю в его бездонную глубину и почему-то не могу отвести глаз. Постепенно небо расплывается, и я вижу, как из редких облаков выплывают один за другим чьи-то неясные лица. Кто это, разобрать никак не удаётся. Но это уже и не требуется.

Наверное, я выполнил свою миссию на земле – нащупал точку опоры, но не захотел переворачивать вселенную. Подобрался к точке невозврата – и не смог её перейти. Не мне решать, правильно я поступил или нет. Сам того не желая, я сделал так, чтобы точка опоры стала для меня точкой невозврата. Вероятно, для того, чтобы я не смог малодушно вернуться к прежней привычной жизни.

Душу мою наполняет радость и какое-то незнакомое прежде чувство завершённости.

Растворяюсь в этом темнеющем небе. Как лёгкое облачко. Как дымок от костра. Как мечта, которая, наконец, достигнута…

Лев Юрьевич Альтмарк
Трансфер на тот свет

© Альтмарк Л., текст, 2018

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2018

* * *

…Если бы к небу и к земле были приделаны кольца, вы схватили бы эти кольца и притянули бы небо к земле…

И. Бабель «Как это делалось в Одессе»

…Умер нищим, хотя был самым богатым человеком, когда-либо жившим на свете

Посмертное слово мэра Нью-Йорка Фьорелло Лагардиа

Часть 1. Трансфер туда

…Ещё минуту назад я бежал по бескрайнему зелёному полю, усеянному белыми шарами, задевая их краями одежды, и следом за мной тянулось весёлое одуванчиковое облако. Наверное, наблюдать за этим со стороны было красиво, но вряд ли кто-то, кроме меня, мог такое сейчас видеть.

Я бежал, и душу мою переполняла радость, словно я после долгих поисков наконец добился всего, чего мне так не хватало, а если что-то оставалось недостигнутым, то это наверняка было мелким и несущественным. Единственное, чего мне всё ещё хотелось, это не забыть те несколько вещей, ради которых я, собственно говоря, сюда и попал…

Поднимаю голову и гляжу вверх, но на голубом небе ни облачка. Линия горизонта, где сливается зелень с тёмно-голубым краем неба, слегка размыта и невообразимо далека. Но у меня хватит сил добежать до неё. Хотя… зачем мне это? Что я там забыл? И сам уже в точности не помню.

Может, лучше остановиться и упасть в траву? Мне так давно хотелось этого!.. Разглядывать, как стебли покачиваются от лёгкого дуновения ветра, как наливается молочной белизной волнующийся шар одуванчика рядом. Слушать, как травинки трутся друг о дружку и как новые ростки выкарабкиваются из земли к свету, тихо нашёптывая что-то собрату.

Можно, наверное, на время забыться в этой траве… Но тогда вещи, ради которых я здесь, так и останутся невыполненными. А мне этого меньше всего хочется.

…Глаза режет яркий свет даже сквозь сомкнутые веки. В ушах какой-то неясный гул, а в висках колотят тяжёлые и болезненные удары. Мне уже знакомо это состояние. Единственное желание – продолжать спать, чтобы хоть во сне было поменьше света и гула…

– Даниэль, возвращайся, – сквозь шум в ушах пробивается чей-то далёкий голос. – Мы знаем, что ты с нами. Тебя все ждут, давай…

Мне так спокойно и приятно лежать на зелёном травяном поле среди одуванчиков, разглядывать небо и далёкий горизонт, ни о чём не думать и никого не видеть. Наслаждаться необычным покоем и тишиной… Зачем вы мне мешаете?..

– Может, сделать ему ещё один укол, чтобы поскорее в себя приходил? – спрашивает голос.

– Не надо, – отвечает другой голос. – Дайте ему ещё пять минут. Он и без укола справится. Первый раз, что ли?

– Время не терпит!

На самом деле никакого укола не будет. Просто мне в руку воткнуты две или три капельницы, и к каждой из них можно подсоединить шприц. Когда это произойдёт, я почувствую, как по руке побежит что-то холодное и чужеродное, и сразу же следом лёгкая, покалывающая волна покатится по груди и спине к затылку, меня легонько тряхнёт, и я вначале задохнусь, а потом переведу дыхание и смогу спокойно открыть глаза. Было уже такое в прошлый раз, когда врачам показалось, что я долго не прихожу в себя.

– Смотрите, моргает ресницами и шевелит пальцами, – снова доносится голос, – наверное, услышал про укол и показывает, что он не нужен. Что я вам говорил?

С трудом открываю глаза и пытаюсь сквозь мутную пелену разглядеть окружающих.

– Ну, вот и замечательно. С возвращением, Даниэль!.. Включайте видеокамеру.

«…Я, Даниэль Штеглер, сотрудник полиции, в рамках своих служебных обязанностей занимался сбором фактов и раскрытием израильского филиала международной сети торговцев оружием. За время работы мне удалось определить и выявить каналы поставки крупных партий оружия в наш регион из Украины, Беларуси, России, Китая и некоторых других стран. Более того, мне удалось войти в контакт с организаторами трафика – гражданами России Баташовым Дмитрием по кличке Бот и Дзагоевым Русланом по кличке Глен. Нашим спецслужбам и прежде было известно, что они промышляют контрабандой наркотиков, однако по мере разработки банды выяснилось, что сферы их криминальных интересов шире, то есть они, помимо наркотиков, занимаются и оптовыми оружейными поставками. А если принять во внимание денежные доходы от продаж оружия, то это вполне можно считать их основной сферой деятельности. Наркотики – побочный бизнес…»

– Извините, что прерываю вас, Даниэль, но мы готовим вашу будущую пресс-конференцию перед ведущими мировыми информационными агентствами, и нам хочется, чтобы картина была достаточно полной и объективной. Руководителям операции и вам, как непосредственному исполнителю, журналисты будут задавать много каверзных вопросов, и лучше всего, чтобы вы в своём вступительном слове заранее ответили на наиболее вероятные из них. Например, такой: если оружие, поставляемое Баташовым и Дзагоевым, предназначалось, в частности, палестинским террористическим группировкам, откровенно ненавидящим Израиль, то как Баташов и Дзагоев решились довериться вам, гражданину Израиля? Ответы на подобные вопросы, согласитесь, всегда лучше иметь в кармане заранее…

– Бот и Глен знали, что я еврей, но им нужен был в Израиле свой человек, которому они доверяли бы полностью. Их не насторожило даже то, что я бывший работник российских правоохранительных органов. Хоть к таким, как я, у них традиционная профессиональная неприязнь, они понимали: если я оставил работу в российской милиции и приехал сюда начинать жизнь с нуля, значит, у меня имелись на то серьёзные причины. Как пример – разногласия с моими бывшими сослуживцами и, может быть, даже с законом. Кроме того, у них, несомненно, была возможность сто раз проверить по своим каналам, что я не вру. И они это, как я убедился, сделали. Их удовлетворило, что я оставил работу в милиции, или, как сегодня её называют, в полиции, но не как сотрудник, не прошедший переаттестацию, а в связи с отъездом на историческую родину. К тому же их растрогала моя старая татуировка на плече…

– Какая татуировка?

– «ВДВ». Я служил срочную службу в Воздушно-десантных войсках, а в их подручных состоит сегодня один из моих бывших однополчан, которому они доверяют абсолютно…

– Говорите, что он состоит и сегодня?

– Простите, ошибся: состоял раньше. Всё никак не могу привыкнуть к мысли, что почти всех их подручных наши российские коллеги уже арестовали.

– Хорошо, продолжайте.

– Свою работу у них я начал простым курьером, поначалу перевозившим через границу небольшие партии наркотиков, оружия и денег. Как я понял, это была длительная и доскональная проверка. Проколов у меня ни разу не было, поэтому со временем меня подключили к более серьёзным вещам – договорам, организации безопасного трафика, к поиску нужных людей и рядовых исполнителей.

– О каких количествах наркотиков и оружия идёт речь? И о каких типах вооружения? Ясное дело, что здесь уже давно существует профессионально организованный траффик…

– Мне не хотелось бы сейчас отвечать на эти вопросы, потому что цепочки до конца не раскрыты, и существуют люди, на которых мы ведём охоту, но о которых пока мало сведений. Если с наркотиками всё более или менее понятно, то с оружием намного сложней. Тут уровень секретности выше. Вы же отлично понимаете, что по типу вооружения можно спокойно выйти на изготовителя или склады, тем самым подставив всю цепочку и наших людей, работающих в них под прикрытием. Ограничимся лишь информацией о том, что каждый раз разговор шёл о достаточно больших партиях… Так вот, на самой последней стадии нашей операции, когда было решено взять всю верхушку, Глен, словно почувствовав надвигающуюся опасность, исчез, и никто не знал, где он. Исходя из оперативной обстановки, наше начальство решило, что медлить дальше нельзя: брать организаторов, так или иначе, нужно сейчас и не откладывать. В первую очередь Бота, как главного идеолога сети. Его подручный Глен без него долго не продержится, обязательно где-то проколется. Наркотрафик был уже практически полностью под нашим контролем, а следом за наркотиками непременно потянется оружие…

– Это понятно, предыстория событий нам хорошо известна. Расскажите, пожалуйста, непосредственно о том, что происходило во время операции по захвату Бота и что случилось потом.

– Через подставных лиц Боту сообщили, что с ним хочет встретиться один из лидеров палестинской террористической организации, печально известной во всем мире. Сомнений в желании приобрести оружие и серьёзности его намерений при финансовой поддержке и гарантиях иранских спонсоров у Бота не возникало. Но встреча могла произойти только на территории Израиля. Не секрет, что израильские спецслужбы держат под колпаком этого махрового террориста, так что выехать за пределы страны ему просто не удалось бы. Или, если удалось бы, то вернуться назад уже вряд ли получилось бы. С другой стороны, до Бота довели информацию о том, что спецслужбы можно обвести вокруг пальца, если этот супертеррорист отважится появиться в центре Тель-Авива, где у него есть сообщники, которые обеспечили бы ему безопасность. Просто такого от него никто не ожидал бы. Короче говоря, основным условием заключения сделки он поставил прибытие в Израиль самого Бота. А я… я к тому времени уже стал если не правой его рукой, то, по крайней мере, одним из близких и доверенных друзей. Почти как Глен… Дайте мне стакан воды!

– Тебе плохо, Даниэль? Может, прекратить съёмку? – это вмешивается кто-то из врачей. – Ну, хотя бы на пару часов, пока отдохнёшь и приведёшь себя в порядок?

– Не надо. Жалко время терять… Так вот. Когда мы приехали на встречу в Тель-Авив, Бот, как мне показалось, сразу что-то заподозрил. Он потому и продержался на рынке наркотиков и оружия достаточно длительное время, что имел какое-то неимоверное звериное чутьё на опасность. Так вот, он потребовал, чтобы за полчаса до назначенного времени я перезвонил клиенту и поменял место встречи, пригрозив в противном случае сорвать сделку и отбыть восвояси. Однако мы уже были в ловушке и окружены, тем не менее просто подойти и арестовать Бота не представлялось возможным. Никаких прямых улик против него всё ещё не было. Всё-таки он иностранный гражданин. Требовался нестандартный ход. Может быть, даже спровоцировать его на какой-то поступок, который даст повод к задержанию. Тем более находились мы в тот момент в достаточно безопасном месте, в районе трущоб около старой тель-авивской автостанции, а новое место встречи он перенёс в район Дизенгоф-центра, где всегда многолюдно, а значит, захват осложнялся тем, что мог привести к случайным жертвам из числа посетителей центра.

– Теперь понятно, почему вы ни с того ни с сего закричали Боту, что окружены и вас предали…

– Да, я самостоятельно решил спровоцировать его на действие, и это удалось. Бот запаниковал, начал стрелять и, кажется, попал в кого-то из нелегалов, которые обитают в районе старой автостанции. А потом выскочил на дорогу, остановил какую-то машину, вышвырнул водителя из-за руля и укатил. Я и другие, кто был с ним, просто замерли на месте.