Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

– Боюсь, Серёжа, тебе это не по силам.

Алексей Андреев расслабил сжатые в кулак пальцы. Отвернулся и снова затарабанил ненавистный марш, мгновенно забыл о правнуке.

Сергею хотелось сказать, что это не так, что он сделает, он всё обязательно сделает. И неважно на самом деле, придёт Павел на станцию или нет – Океан получит своё. Всё это хотел сказать Сергей. Прокричать, перекрывая и монотонное гудение приборов, и глухой плач шторма, и надсадный кашель охранника. Но слова не шли. Прадед был прав: он, Серёжа, не сможет. Никогда не сможет. Ведь ему придётся погрузить во тьму не только весь мир, но и себя – себя тоже! Лучшего, единственно правильного человека на земле – и во тьму! Туда, где уже больше не будет никого и ничего.

А к этому Серёжа был абсолютно не готов.

– Сергей Анатольевич, господин Верховный правитель… Тут… да что это такое? Ерунда какая-то, быть этого не может…

Слова Васильева не сразу долетели до сознания. Сергей был занят собой, своими мыслями и своими переживаниями, и потому не обратил внимания на внезапно изменившееся лицо начальника Южной станции. И лишь когда тот позвал его несколько раз по имени, Сергей наконец очнулся, вскинул на Васильева мутные от слёз глаза.

Виталий Сергеевич, бледный и растерянный, не сводил взгляда с центрального монитора. Его руки лихорадочно метались по пульту. Он что-то переключал, нажимал на кнопки, двигал рычажки и тумблеры, но чем больше он совершал действий, тем сильнее серело его лицо. Алексей Андреев тоже подался вперёд. На жёстком лице появилось незнакомое Сергею встревоженное выражение.

Что-то явно происходило, но что – Сергей не понимал.

– Виталий Сергеевич, что у вас?

Васильев не ответил. По его лицу катились крупные градины пота, но он не вытирал их – его руки были заняты, пальцы двигались с бешеной скоростью. По монитору по-прежнему ползли цифры, но одно из полей отчаянно мигало красным, и показатели в нём менялись как в калейдоскопе.

– Чёрт, скорость… скорость падает. Этого не может быть, ведь давление, о чёрт, да чтоб его… – глухо бормотал Васильев, перещёлкивая какие-то переключатели. – Скорость турбины…, да быть такого не может, ну нет…

– Давай ещё раз, Серёжа. Как найти скорость? Формула, ты помнишь формулу?

Учебник по физике в руках бабушки. Ещё минуту назад он лежал раскрытый перед Серёжей, и формула скорости, простая – наверно, простая – настойчиво лезла в глаза. Серёжа её помнил, хорошо помнил, он целый час бездумно повторял: если модуль скорости не изменяется во времени, то такое движение называют равномерным. При равномерном движении скорость можно вычислить по формуле…

– …скорость можно вычислить по формуле, – шепчет Серёжа. – По формуле… по формуле…

– Да. По формуле. По какой? Что на что надо разделить?

– Время, – неуверенно бубнит Серёжа. – Время на путь длины… длину пути…

Бабушка с силой захлопывает учебник. Серёжа втягивает голову в плечи и беззвучно плачет…

Он ненавидел физику. Ничего не понимал в ней, не хотел понимать, да и не мог. Как не старался – не мог. С математикой ещё всё было более-менее сносно, но вот физика… здесь Серёжа чувствовал себя полным идиотом. Не помогала ни зубрёжка, ни долгие и мучительные высиживания над домашним заданием. И именно это и злило бабушку больше всего.

– Серёжа, – медленно говорила она. Плохо сдерживаемое разочарование сквозило в каждом её жесте и каждом слове. – Твой прадед считал энергетический сектор и сектор систем жизнеобеспечения самыми важными секторами. Он был прекрасным инженером и лично принимал участие в разработке Башни. Мы планировали, что ты дальше пойдёшь именно в этом направлении. Будешь представлять интересы семьи в секторе систем жизнеобеспечения. Старайся!

Серёжа старался. Он до головокружения и тошноты вчитывался в учебники, запоминал, вникал, но ничего не мог с собой поделать. Формулы путались. Понятия разбегались. Скорости, вектора, физические величины…, всё это были абстрактные слова для Сергея, и чем больше он учил, тем хуже становились его знания.

Однажды он случайно услышал, как бабушка сказала отцу:

– Жаль, что твой сын оказался совершенно неспособен к изучению физики. Я говорила с кураторшей, а та, в свою очередь попыталась надавить на учителя, но его вердикт был однозначен. Увы, у Серёжи гуманитарный склад ума. Я могу, конечно, попросить, и ему подправят отметки. И рекомендацию нужную дадут, но ты сам понимаешь, сектор систем жизнеобеспечения – не то направление, где это может прокатить. Я надеялась, что Серёжа хоть в какой-то мере унаследует инженерные таланты моего отца, но приходится признать – в этом он пошёл не в нашу породу. В отличие от сына Ленуши, который как раз тут и проявляет основные способности. Поэтому, я считаю, что Серёже надо нацеливаться на финансовый сектор, с математикой у него всё же не так плохо, как с физикой…

В тот вечер Серёжа, оставшись в своей комнате, долго и горько плакал. Он не справился, не смог, разочаровал бабушку, не унаследовал инженерный талант Андреевых. А Пашка – Пашка унаследовал. Значит, он больше него, Серёжи, достоин своего великого прадеда. Это было очень обидно. Семья, бабушка возлагали на него надежды, а он…

– Объясните, Виталий Сергеевич, что случилось?

Сергей вслед за Васильевым вглядывался в мониторы и ничего не понимал. Рядом сидел прадед – для него, так же как и для Васильева, всё было предельно ясно. Он хмурил брови, и его пальцы быстро выстукивали, но не «Прощание славянки», а что-то тревожное, похожее на поднимающуюся бурю. Оба они не обращали на Сергея никакого внимания.

– Виталий Сергеевич!

Васильев обернулся.

– Сергей Анатольевич, тут…, – на красивом лице застыла паника. – Понимаете, какое дело. Турбина встала. То есть сначала раскрутилась, вышла на предельные параметры, а теперь вот… но…, – Васильев резко отёр пот с лица. – Не могла она встать. Не могла! Тогда бы всё полетело, генератор, вообще всё. А тут… Надо проверить турбину.

– Так проверяйте! – Сергей кивнул в сторону мониторов.

– Нет. Надо физически проверить.

До Сергея не доходило, что имеет в виду Васильев. Не скрывая раздражения, он смотрел на сгорбленные плечи начальника станции, на вялые руки, которые ещё совсем недавно порхали большими встревоженными птицами над панелью управления, а теперь неподвижно лежали на подлокотниках кресла – смотрел и никак не мог взять в толк, почему Васильев не проверяет. И тут до него дошло.

– Что значит физически?

– Надо спуститься к турбине. Она внизу, на плавучей платформе, которая примыкает к основной. Нужно позвонить дежурным, – Васильев непроизвольно потянулся к телефонному аппарату, но так и замер с протянутой рукой. – О, боже, никого ведь нет. О, боже.

Он несколько раз растерянно повторил «о, боже», не сводя с Сергея немигающих глаз. Сейчас они были у Васильева совершенно детскими, бледно-голубыми, как у младенца.

– Я тогда, наверно, сам, Сергей Анатольевич, – Васильев стал неловко подниматься с кресла. Левая рука соскользнула с подлокотника, и крупное красивое тело странно накренилось. – Мне самому… самому надо сходить…

– Сядьте! – взвизгнул Сергей, и Васильев, так и не поднявшись до конца, плюхнулся обратно в кресло. – Сидеть! Не вставать!

Сергей ринулся к пульту. Опёрся руками о край стойки, почти уткнулся носом в главный экран. Всматривался, пытался уловить в скоплении цифр то самое, что углядел Васильев, что было понятно прадеду.

А вдруг это всё игра? Виски заломило от напряжения. Что если никакого сбоя нет? И эти нулевые показатели, в которые только что тыкал пальцем Васильев – норма. А если Васильев всё выдумал? Нашёл повод, чтобы связаться с Савельевым? Куда он собрался бежать? Может, у него там сообщники…

Сергей уже забыл, что сам велел эвакуировать весь персонал со станции. Теперь ему казалось, что Васильев всё это время только и думал о том, как бы вырваться из щитовой. Ну, конечно, это же очевидно. Сейчас он выйдет отсюда, позвонит Савельеву…

– Вы никуда не пойдёте! Это исключено.

– Но…

– Я сам! Сам, – Сергей схватился за душивший его галстук, зло уставился на Васильева. – Давайте сюда ваш плащ. Быстро.

Васильев вскочил с места, заоглядывался по сторонам, ища глазами плащ, потом, вспомнив, что плащ до сих пор на нём, принялся стаскивать его с себя, дёргая за полы нервными резкими движениями. Полиэтиленовая ткань затрещала, так и не высохшие капли воды полетели в сторону Сергея.

– Простите, Сергей Анатольевич, я не хотел, – забормотал Васильев. – Давайте я помогу… надеть плащ помогу.

Он неловко засуетился вокруг Сергея, накидывая соскальзывающий мокрый дождевик ему на плечи. Ставицкий не обращал на Васильева никакого внимания. Сейчас ему было не до трясущегося от страха начальника Южной станции. Непонятная решимость овладела им. Сергей старался не глядеть в сторону прадеда, но боковым зрением чувствовал – Алексей Андреев смотрит на него. Смотрит. Оценивает. Принимает решение.

Ничего так не хотелось в эту минуту Сергею, как доказать своему прадеду, ещё раз доказать, что он достоин. Достоин и его любви, и его внимания, и возложенной на него миссии. Он, Сергей, достоин! Не Пашка!

– …там ведь по сути ничего такого сложного нет, – слова Васильева звучали, как сквозь вату. – Надо просто посмотреть, работает турбина или нет. Она на плавучей платформе, я уже говорил. Сначала нужно спуститься на третий ярус, а потом по южной стороне по лестнице вниз – сам модуль, турбина и генератор, находится на воде. Конечно, сейчас шторм, метеосводки показывают семь баллов, но у нас всё оборудование рассчитано. Лестницу, что к модулю ведёт, мы недавно проверяли. В критических местах усилили, подварили, так что… Главное, на сам модуль спуститься, дойти до него. Турбина сверху, вы её ни с чем не спутаете, Сергей Анатольевич. Она должна крутится, она…

– Я сам знаю, что там должно быть! – Сергей гневно прервал речь Васильева. – Я прекрасно во всём разбираюсь.

В эту минуту ему казалось, что так оно и есть. Он действительно всё знает и всё понимает. Тихо зашелестели страницы старого потрёпанного учебника.

– Так что нужно сделать, Серёжа, чтобы найти скорость?

– Скорость – это расстояние, пройденное за единицу времени. Чтобы узнать скорость движения, нужно расстояние разделить на время.

– Умница, – крепкие пальцы ободряюще сжимают худенькое детское плечико. – Я всегда знала, что ты пошёл в нашу породу. Унаследовал инженерные таланты моего отца. Я всегда это знала.

Сергей рывком запахнул полы плаща.

– Вы двое – за мной, – коротко приказал охранникам. Подошёл к двери, распахнул и всё тем же сухим отрывистым тоном скомандовал но уже военным, что стояли на карауле снаружи. – Один из вас. Ты, – он ткнул скрюченным пальцем в грудь того, что был ближе. – Зайди внутрь. Будешь дежурить здесь. Твоя задача – глаз с него не спускать.

Сергей махнул рукой в сторону бледного Васильева. Тот так и не распрямился до конца после того, как помогал Сергею одеться, и теперь стоял в нелепой позе, похожий на услужливого лакея.

– Никуда не выпускать, ни за дверь, ни к телефону, следить в оба, – Сергей продолжал раздавать инструкции. – В случае неповиновения – стрелять.

Васильев дёрнулся при слове «стрелять» и ещё больше согнулся. Но Сергей на него уже не смотрел. Он повернулся к прадеду. С надеждой уставился в холодное спокойное лицо, ища так нужное ему сейчас одобрение.

– Я ведь молодец, прадедушка, да? Правда? Я? Я, а не Пашка?

– Конечно, ты. Ты – молодец, Серёжа. Ты – молодец…

Глава 37. Маруся

– Да. Всё верно. Именно это я и имею в виду, Всеволод Ильич. Сейчас ждём парня с вестями, надеюсь, что с хорошими, и, как только он появляется, я сразу звоню вам. Лебедев должен быть наготове. Отлично!

Павел резко положил трубку, взъерошил волосы и уставился куда-то в стену. Не собирался с мыслями, а словно делал глубокий вдох перед тем, как нырнуть. Один короткий, но очень глубокий вдох и снова опасное погружение. И надо собраться, надо суметь, чтобы опять выплыть, не пойти ко дну. Пока ему это удавалось.

Непонятно, откуда у Маруси возникли такие ассоциации, но ей вообще последний час в голову лезло странное. Какие-то сцены из детства, мама, сердито выговаривающая по поводу Марусиной очередной проделки, мысли о том, что она утром не позавтракала, а время уже третий час и, судя по всему, пообедать ей сегодня тоже не удастся. Всё это было никак не связано с тем, что происходило в данную минуту в Башне, с боями на Южной, с маленькой резервной щитовой, где незнакомая ей девочка чётко выполняла все инструкции, повторяя «Да, папа. Я поняла, папа», – словом, со всем тем, из-за чего в кабинете Павла сейчас висела липкая и тревожная тишина, – но почему-то дурацкая мысль о несъеденном завтраке была важней.

Дверь тихонько приоткрылась, на пороге показался Селиванов. Прошёл в кабинет бочком, бросив косой взгляд на Павла, положил перед Марусей очередные отчёты.

– Идём по графику, – сказал негромко.

Маруся в ответ только кивнула и, не дожидаясь, когда Селиванов выйдет, привычно заскользила глазами по столбикам цифр. Шестая нитка, давление во втором контуре, тут что? а нет, всё нормально… Голову заполнили рабочие моменты, вытеснив ничего не значащую ерунду. Она снова была там, где и должна была быть – рядом с реактором…

Вчера днём Павел вызвал её к себе и без обиняков сообщил, что руководить пробным запуском будет она.

– Почему я? А кто на пульте?

– Гордеев на пульте.

Маруся полагала, что во время пробного запуска её место, как инженера по реактору, будет в БЩУ, но Павел распорядился иначе. Смотрел на неё немного зло и раздражённо – он ещё не отошел от того, что случилось в паровой, – пару раз назвал Марией Григорьевной, демонстративно подчёркивая, что его приказы не обсуждаются.

Она почти не спала ночь. Несколько раз вскакивала, включала ноутбук, просматривала документы, а с утра, словно утопающий за соломинку, схватилась за учебник по термодинамике. У неё было ощущение, что она должна сдать самый важный в своей жизни экзамен, причём права на ошибку на этом экзамене у неё нет. Она перелистывала страницы учебника, красными от бессонной ночи глазами вглядывалась в ряды знакомых формул, и когда информация уже перестала помещаться в мозгу, она, бросив учебник на кровать, отправилась в коридор к кулеру и там столкнулась с Борисом.

С этого момента в Марусиной голове реактор и Борис сплелись в единое целое. Всё было важным для неё и, как бы это странно не звучало, не могло существовать друг без друга. Даже насмешливые и злые слова, которые она бросила в лицо Борису утром, не могли ничего изменить – это были только слова, а настоящее жило в самой Марусе, переполняло её, разливалось ликованием в каждой клеточке. Она никогда не могла бы сформулировать внятно, что она чувствует и чего ждёт, но это радостное ощущение, что вот-вот что-то случится и обязательно хорошее – потому что ещё могло произойти в такой день – не оставляло её.

А потом вдруг всё завертелось и пошло совсем не так, как она себе придумала.

Внезапно начавшийся контрпереворот, краешек разговора Бориса и Павла здесь, в этом кабинете, и слова её брата о доверии, которые на этот раз почему-то совсем не удивили Марусю, ведь и она – она сама, – хоть и не осознавала этого, но уже верила ему…

Павел нашел её в реакторном (они с Мишей Бондаренко, склонившись над ноутбуком, отслеживали первые показатели) и коротко бросил:

– Маруся, пойдём со мной.

Бондаренко понял Павла сразу, перехватил его взгляд, поудобней пристроил костыли под мышкой, а она почему-то решила, что Павел зовет её к себе минут на пятнадцать-двадцать. Послушно последовала за ним, глядя в широкую каменную спину.

– Ты извини, я знаю, как для тебя важно быть сейчас там, у реактора, – Павел заговорил, только когда за ними закрылась дверь кабинета. На неё он не смотрел, словно боялся столкнуться с ней глазами. – Но ты мне нужна здесь. Понимаешь?

Он говорил что-то ещё, а она только утвердительно кивала, соглашалась с ним, хотя это его решение казалось ей странным, ничем не обоснованным и даже временным. Она всё ждала, что он отпустит её, ведь здесь был и Марат Каримович, а она… зачем тогда она, но когда тяжело молчавший телефон вдруг ожил, затрезвонил, сгоняя бледность с лица Павла, и в динамике раздался насмешливый голос Бориса, Маруся поняла, что сама никуда отсюда не уйдёт.

– Папа, Саша вернулся!

Тишина взорвалась быстрым девчоночьим голосом. Маруся оторвала голову от документов, машинально повернулась.

– Саша! Ну что? Он вышел? Васильев вышел из щитовой? – Павел навис над столом, уставившись на телефон.

– Павел Григорьевич, – динамики затрещали, перекрывая слова.

– Что? Ну?

– Он не вышел. Васильев не вышел. Если он был в главной щитовой, то остался там, внутри. Но зато вышел Ставицкий.

– Что за ерунда? – Руфимов, до этого сидевший рядом с Марусей и просматривающий вместе с ней распечатки, которые принёс Селиванов, поднялся с места и, болезненно морщась, доковылял до стола Павла. – И куда он пошёл?

– Один? – это уже спросил Павел.

– На платформе очень сильный ветер, – мальчишка чуть запнулся, виновато вздохнул. – Мне было не разобрать всё, что он говорил. Но судя по тому, что я услышал, Ставицкий собрался сам пойти к турбине. Он приказал охранникам идти вместе с ним на второй ярус. Турбина ведь там?

– Там, – упавшим голосом отозвался Павел и тут же вскинулся. – Охранникам?

– Да. С ним пошли двое. А двое других остались у главной щитовой.

– Чёрт! – Павел стукнул кулаком по столу. И тут же в ответ раздался знакомый, подёрнутый иронией голос.

– Мебель, Паша, не ломай. Она казённая.

– Иди к чёрту, – на автомате среагировал Павел. Выпрямился, обернулся к Руфимову. – Вот что, Марат, значит, план Б. Что делать, ты знаешь. Сколько у нас осталось времени? Двадцать пять минут? Достаточно, чтобы добраться до Южной. Маруся, будь добра, позвони по внутреннему на КПП Алёхину. Пусть готовит небольшой отряд для сопровождения на Южную и связывается с Островским…

– Паша, сбавь обороты.

– Боря, погоди.

– Нет это ты, чёрт бы тебя побрал, погоди! – в голосе Бориса зазвенела злость, и Маруся непроизвольно вздрогнула. – Это не выход. Я уже говорил и повторю ещё раз: это не выход, Паша. Твоё появление на Южной ничего не решит. Серёжа просто велит пристрелить тебя и всё. А дальше? Ты подумал, что будет дальше? Ставицкий – псих, но и он понимает, что проиграл. Только один он на дно не пойдёт. Он пойдёт туда вместе со всеми нами. Со всеми. С Башней. С реактором твоим любимым. С Никой. С Анной. С Марусей…

Маруся покраснела и быстро опустила голову. Он назвал её имя, назвал среди тех, кто был дорог его другу, и всё же было в его голосе что-то ещё, и это что-то адресовалось лично ей.

– …поэтому твой план Б, Паша, никуда не годится. Хреновый это план. Тупиковый.

– У тебя есть другой?

– Есть. И ты его тоже знаешь. Пойти и прикончить Ставицкого. Ника, давай сюда свой пистолет.

– Пистолет? Какой ещё пистолет? Ника, откуда у тебя…, – Павел опять схватил трубку, которую только что отложил в сторону.

– Не суетись, – Борис в отличие от Павла был совершенно спокоен. – Ника тебе потом всё сама расскажет. Когда всё закончится. А пока…, – он замолчал, и в обоих комнатах – и тут у Павла, и в маленькой резервной щитовой повисла тягостная тишина.

Маруся словно вживую представила себе знакомое тесное помещение, пластиковые столы, стойку пульта, старенькое кресло с расшатанными роликами, бледную рыжую девочку, почему-то очень похожую на Павла и на неё, Марусю. Со слов Анны Маруся знала, что дочь Павла внешностью пошла в мать, но в этом своём видении она видела Нику другой – маленькой копией Павла, собранной, решительной, с твёрдыми серыми глазами. Собственно, а какой ещё могла быть девочка, которая только что уверенно и без ошибок проделала не самую простую и совсем незнакомую ей работу – только такой. Только настоящим продолжением своего отца.

А он стоял рядом.

Стоял, чуть опершись рукой на спинку кресла. Крупный, красивый, немного усталый. Маруся видела эту усталость, залёгшую бледными тенями под глазами, спрятавшуюся в жёсткой складке ровно очерченного рта, в притаившихся в матовой зелени чертенятах – они, чертенята, тоже устали. Смертельно устали. И до Маруси вдруг дошло.

– Боря, – ей показалось, что она не просто сказала это вслух, а закричала. Но на самом деле нет. Это что-то кричало внутри неё, не находя выхода.

Зато взорвался Павел.

– Ты совсем чокнулся, Литвинов? Со Ставицким два – два, мать твою! – охранника. Как только ты выстрелишь…

– Не бойся, не промахнусь. Недаром же я несколько лет в тир ходил, как знал, что пригодится.

– Они тоже не промахнутся. Охранники не промахнутся. Изрешетят тебя мигом, пикнуть не успеешь.

– Быстрая смерть, Паша – хорошая смерть, – от холодного сарказма Бориса у Маруси кожа покрылась мурашками, а нос предательски покраснел. – Знаешь, всё лучше, чем от инъекции. После зачитанного вслух приговора. И да, Паша, я ведь всё равно покойник, так что не жалей понапрасну. Будет. В общем, на второй ярус надо спуститься, я правильно понимаю?

– Да, – глухо ответил Павел.

– Ну и отлично. Звони Островскому. Пусть готовится. Думаю, минут через десять надо штурмовать. Ну… с Богом, Паша. Удачи нам.

– Боря…

Трубка разразилась быстрыми гудками.

Мир покачнулся и поплыл перед Марусиными глазами.

Она ничего не слышала и одновременно слышала всё. Словно два измерения – одно, время в котором застыло, и другое, где время наоборот ускорилось – наложились друг на друга. Маруся не понимала, где она, потому что, казалось, она была везде и в то же время нигде – плыла, с усилием расталкивая руками плотный воздух, который можно было потрогать и который невозможно было вдохнуть. Откуда-то изнутри поднималась боль, большая и тяжеловесная. Она была похожа на неповоротливого великана, который по чьему-то злому умыслу оказался в маленькой Марусе, не помещался в ней, рвал её на части.

Слёз не было. Их выпил страх – страх за того, кто в эти минуты уходил. Уходил в надвигающуюся тьму. Из тесной щитовой. Из жизни. Из своей и из её, Марусиной, жизни.

В какой-то паре метров от Маруси Павел, по-прежнему стоя (за всё это время он не присел ни разу), отдавал по телефону указания полковнику Островскому. Голос его звучал сухо и ровно, и Марусе казалось странным это выставленное напоказ спокойствие. И только когда в кабинет заглянула Анна и начала что-то говорить Марату Каримовичу, и Павел, обернувшись, резко бросил: «Не сейчас, Аня!», Маруся всё поняла – прочитала на бледном, почти сером лице брата. Анна ни о чём не спрашивала, просто молча закрыла дверь, и Павел тут же вернулся к прерванному разговору с полковником. А Маруся наконец беззвучно заплакала…

– Павел Григорьевич!

Дверь кабинета с шумом распахнулась, так, что лёгкий порыв ветра, ворвавшегося внутрь вместе с вошедшими, смахнул листы отчётов, что лежали перед Марусей.

– Я же сказал – не сейчас! – Павел со всей силы шваркнул о стол телефонную трубку, развернулся всем телом. Злое лицо его недоумённо вытянулось. – Капитан Алёхин? Что такое?

– Да тут такое дело, Павел Григорьевич…, вот пацаны, говорят, что срочно. У них тут…

Из-за спины капитана кубарем выкатился Гоша Васильев. А следом показался смущённый и красный Кирилл Шорохов.

– Павел Григорьевич! Мы нашли! Точнее, это Кирилл нашёл. Он всё рассчитал. Теперь мы знаем закономерность. Она есть!

И, не дожидаясь ответа или разрешения (впрочем, когда Гоше Васильеву в возбуждённом состоянии – а он был именно в таком состоянии – требовалось разрешение), Гоша принялся раскладывать перед мало чего понимающим Павлом бумаги. Откуда-то появился ноутбук, кажется, он был в руках Алёхина, и Гоша, открыв его, торопливо защёлкал мышкой, что-то бегло просматривая. При этом парень взахлеб тараторил, не затыкаясь ни на секунду.

– Кирилл ещё ночью всё посчитал. Вот здесь. Нет, не это, вот я дурак, сую вам не то. Тут не смотрите, Павел Григорьевич. Там ошибка. Вот эти расчёты нужно смотреть. Видите? Да? Это Кирилл нашёл. Мы сразу с утра хотели к вам бежать, но у нас тут… в общем форс-мажор приключился. Я проспал. А Кирилл… Вы его только не ругайте. Нам пришлось дверь выломать. У Марии Григорьевны к комнате. Это случайно получилось. Вы можете у меня из зарплаты за дверь вычесть, я не обижусь, честно. Нам просто ноутбук был нужен. Проверить же, Павел Григорьевич, было надо. А военные не поняли, они подумали, что мы диверсанты. Смешно да? И задержали нас. Но потом товарищ капитан нас отпустил…

Павел растерянно перелистывал бумаги, которые Гоша сунул ему в руки. Его лицо ещё хранило злое выражение, но оно постепенно вытеснялось удивлением и пониманием.

– Гоша, а ну давай по порядку. Не части! – распорядился Марат, пододвигаясь ближе и с интересом вглядываясь в ноутбук.

– Да я и говорю по порядку, Марат Каримович. Уровень встал. Уже встал! – Гоша взволнованно тряхнул головой. – Глядите сами. Последние метеосводки. Где они? А вот они. Шторм же сейчас. И в прошлый раз, когда океан замер, тоже шторм был. Не такой сильный, правда. А это наши с Кириллом расчёты, видите? Сейчас получается семь дней. И дальше ещё такие плато будут. Вот тут и тут. И у нас теперь есть время. Правильно же? Марат Каримович? Павел Григорьевич?

– А ну погоди! – Павел быстро придвинул стул, сел, развернул к себе ноутбук. Быстро закрутил колесико мыши, параллельно просматривая исписанные цифрами листки бумаги. – Маруся!

Но она и сама уже подошла, на ходу вытирая ладонями мокрые от слёз щёки. Уставилась, как заворожённая, через его плечо на подрагивающий экран ноутбука.

– О, боже. Господи, а ведь действительно… – и вдруг она замерла от внезапно пришедшей в голову мысли. – Борис! Паша, там же Борис. Он не знает, что у нас есть время! А мы ведь можем…

Она резко замолчала. Но Павлу и не нужны были её слова.

– Всеволод Ильич, пока отбой! Ждите моей команды. Марат, звони Бондаренко. Пусть останавливают пробный запуск. Нормально останавливают, в штатном режиме, – слова вылетали как пули, а пальцы Павла уже набирали номер резервной щитовой на Южной. – Ника?! Борис уже ушёл?

– Да, пап. Несколько минут назад.

– Его надо вернуть. Мы останавливаем реактор.

– Но как? Ведь нельзя же…

– Всё нормально. У нас появилось время. Но это потом. Сейчас главное Борис… только бы он ещё не успел дойти до туда…

– Я сбегаю, Павел Григорьевич!

Мальчик, тот самый мальчик – Маруся забыла, как его зовут, – вклинился в разговор.

– Саша, да, пожалуйста, быстрей. Очень тебя прошу…

Саша. Точно, мальчика зовут Саша. Маруся вспомнила. Саша. Саша Поляков…

Где-то там, сквозь треск помех, звонко хлопнула дверь. И Марусин мир опять погрузился в тишину. Что-то беззвучно повторял Павел, задавал какие-то вопросы Руфимов, ему суетливо отвечал Гоша, но Маруся ничего этого не слышала. Сейчас она ни о чём не могла думать – только мысленно подгоняла этого незнакомого ей Сашу Полякова, подгоняла, просила, упрашивала. Успей. Ну, пожалуйста, успей. И, не зная, что же сделать ещё, взмолилась чему-то или кому-то большому и всемогущему, который то ли существовал на самом деле, то ли был кем-то придуман в последней, обрывающейся надежде. Взмолилась, обещая ему взамен на жизнь Бориса абсолютно невозможное – свою любовь и своё счастье.