Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

Соавторы: Майя Марук,Алексей Осадчий,Лев Альтмарк,Ольга Скляренко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 237 (всего у книги 355 страниц)

8

Прежде, чем открыть глаза, некоторое время лежу неподвижно, прислушиваясь к своим ощущениям. Голова по-прежнему болит, но уже не раскалывается от нестерпимой боли, а гудит как-то тупо и толчками, словно в ней перекатывается тяжёлый металлический шар.

– Как ты? – доносится до меня голос Шауля. – Очень тебе плохо? Я же говорил…

– Нормально, – выдавливаю непослушными губами, – терпимо…

– Лежи и пока не вставай. Я сейчас тебе кофе сделаю.

Но я поднимаюсь и оглядываюсь по сторонам:

– А где Вайс? Тут всего два кресла заняты – Гершон и я.

Шауль кисло улыбается и говорит:

– Он самостоятельно вернулся. Говорит, что никто за ним не приходил, и он сам…

– Я так и понял ещё там…

Некоторое время Шауль молчит, потом с тревогой вглядывается в моё лицо:

– Тебе надо срочно к врачу. Сейчас шефу позвоню, чтобы прислал кого-нибудь.

– Мы же в больнице – можно просто позвать врача из другого отделения. Зачем начальство в детали посвящать?

– Думаешь, сюда кто-то без его разрешения сумеет войти? Или ты сможешь выйти?

– Некогда мне сейчас разлёживаться. Да и не доверяю я твоему шефу.

Шауль опять грустно улыбается, но замечает:

– Наш шеф – человек жёсткий и даже грубый, но справедливый. Без причины муху не обидит, но уж если ты прокололся, то лучше расслабься и будь готов получать удовольствие. Так что можешь не беспокоиться – врача пришлёт нормального.

– Слушай, мы на этом потеряем много времени. Я себя действительно чувствую хреново. Но если меня уложат в койку и навтыкают в вены разных капельниц…

– А мы куда-нибудь торопимся? У нас всего один человек остался. Ты всё-таки чуть полежи. Приди в себя хотя бы.

Я оглядываюсь на бесчувственное тело аккордеониста Гершона и морщусь:

– Если уж лежать, то пошли в ту палату, где нас охранник пасёт. Тут что-то мне не по себе… А кстати, куда делся Вайс?

– Его сразу же по приказу шефа подхватили под белы ручки и увезли. Наверное, сейчас в конторе допрашивают. Да они и со всеми предыдущими так поступали…

Хоть здесь и не было прослушки, потому что, ясное дело, в помещении с бесчувственными телами прослушивать нечего, задерживаться здесь не хотелось ни мне, ни Шаулю. Там же охранник был как бы уже у меня в сообщниках, потому что давал звонить по телефону, и начальству знать об этом, естественно, ни при каком раскладе не следовало. Наверняка охранник об этом уже не раз пожалел.

– Пока суть да дело, – говорю Шаулю, послушно укладываясь на койку под настороженным взглядом нашего цербера, – ты покопайся в компьютере и просвети меня с Аргентиной, куда мне предстоит отбывать в самом скором времени. Давно там мечтал побывать…

– Куда-куда?! – забеспокоился охранник. – Никуда я вас отсюда не выпущу!

– Шутка, – улыбнулся я, – это у нас юмор такой специфический.

– Знаю я ваши шуточки, – ворчит он и возвращается на свой стул у дверей, – то сутками валяетесь, как мертвяки, в соседней палате на кроватях, то неожиданно подскакиваете – и к шефу на ковёр… Кстати, за кофе, которым вы меня всё время угощаете, спасибо. Только шефу не проговоритесь, что я с вами кофе пью, хорошо? А то ещё подумает что-нибудь нехорошее…

Сколько я проспал, неизвестно, но, видимо, долго, потому что, если разобраться, то мальчишке-будённовцу из Житомира я нисколько не наврал, сказав о трёх сутках без сна. С этими перемещениями во времени я совсем запутался, спал ли я вообще когда-то или нет, ел что-нибудь или не ел, а уж собственное бельишко, извините за натурализм, не менял со времён царя Давида.

– Ваша светлость почти сутки почивала, – подсказывает мне Шауль, – я уж решил, что ты самостоятельно без моей помощи научился перемещаться во времени и испарился в неизвестном направлении. Вот конфуз был бы, если бы шеф явился за нами, а тебя нет, только бездыханная шкурка на кровати лежит. И я не знаю, в каком тебя столетии искать! Шеф наверняка решил бы, что ты таким образом от него скрылся, а своё тело оставил на память, как ящерица хвост!

– Не говори глупости! Что у нас сегодня по плану? – Я спускаю ноги с кровати и потягиваюсь. – Астронавт чувствует себя прекрасно и готов к новым трудовым свершениям.

– Это у вас в России так говорят?

– Раньше говорили. Сейчас не готовы, поэтому и говорят другое…

– Мы с охранником тебе яичницу поджарили, иди поешь, а я пока просвещу, что нарыл в интернете… Так вот. Наш великий аккордеонист Гершон Дубин 25 июня отправился в путешествие во времени в Буэнос-Айрес. Время – июль 1916 года. Цель – разыскать основателя звукозаписывающей индустрии Аргентины Макса Глюксманна.

– Это мне уже известно. Мы с его безутешной супругой пообщались, и она об этом рассказала… Да, кстати, его супруга Таня сообщила, что Гершон исчез вместе со своим аккордеоном. Неужели эту штуку с собой в путешествие можно протащить?

– Ты шутишь? – смеётся Шауль. – Он и в самом деле явился сюда с аккордеоном и ни в какую не хотел с ним расставаться. Я с ним особенно не спорил. Все капризы клиента за его счёт… Был бы ты повнимательней, обратил бы внимание, что аккордеон стоит под его креслом. Вернётся Гершон из путешествия, заберёт его в целости и сохранности.

– Погнали дальше…

– Это в принципе всё. Если тебе нужна какая-то более общая информация, могу дать. Буэнос-Айрес в начале двадцатого века – город эмигрантов. Каждый день с кораблей в порту спускаются сотни людей. Когда попадёшь туда, думаю, спокойно обойдёшься и без испанского языка. Там русскоязычных понаехало. Даже цель Дубина – Макс Глюксманн – и тот родом из Черновиц. Это, кажется, Россия?

– Сегодня Украина, – поправляю я, – но это для нас не важно.

– Могу ещё просветить по части танго…

– Думаю, это не очень пригодится. Мне медведь на ухо наступил.

– Какой медведь? – изумляется Шауль. – Ты что, серьёзно? Где это тебя угораздило?!

– Это у нас такое иносказательное выражение, – веселюсь я. – Так говорят про людей, которые не понимают музыку, и она им не интересна.

– Никогда б не подумал, что ты такой…

– Я ещё и танцую, как медведь… Тоже иносказательное выражение.

Но Шаулю больше не хочется лезть в дебри этого жуткого русского языка, где медведи не только не танцуют, но и наступают на уши.

– Маленький фактик, на всякий случай, – замечает он. – Может, гуляя по Буэнос-Айресу и разыскивая нашего клиента по всяким злачным заведениям, ты встретишь парня по имени Матос Родригес. Передавай ему поклон и благодарность от потомков.

– Это что за птица? Откуда ты его знаешь?

– Родригес – автор знаменитого танго «Кумпарсита». Моя мама его очень любит… Правда, он родом из Уругвая, из Монтевидео, но наверняка Глюксманн приложил руку к его раскрутке, а значит, где-то там и крутится наш Добин…

…Я прочесал уже несколько улиц в этом шумном и многолюдном, но пыльном и неухоженном Буэнос-Айресе, а так пока никого и не обнаружил. Общаться с публикой на улицах было и в самом деле несложно. Я искал всевозможные кабачки и увеселительные заведения, где играют новомодный и безумно популярный танец танго, и они, к слову сказать, попадались на каждом шагу.

Я уже и в какие-то трущобы забирался, а один раз пришлось даже врезать по физиономии чересчур агрессивному попрошайке, возомнившему, что у меня куча денег, а значит, пора слазить за этими деньгами в мой задний карман.

Наконец, я присел на какой-то каменный парапет у фонтанчика с питьевой водой, бьющей из стены, обмыл лицо и стал озираться по сторонам. Хоть мои поиски пока и не увенчались успехом, настроение было по-прежнему приподнятым. Я даже начал понимать стремление Гершона попасть сюда – повсюду звуки танго и ещё каких-то жизнерадостных мелодий, улыбающиеся мужчины, прекрасные женщины. Как тут предаваться унынию?

Взгляд мой остановился на витрине небольшого магазинчика через дорогу. На большое стекло изнутри наклеен плакат, на котором в танце сплелась великолепная пара – дама в длинном развевающемся красном платье и кавалер с тонкими закрученными кверху усиками и надвинутой на глаза белой шляпе-канотье. Глаза дамы полузакрыты, а кавалер пронзительно глядит на проходящую публику. И такой их танец томный и одновременно чувственный, что все, кто замечает картинку, невольно замедляет шаг. Над магазинчиком большое неровно намалёванное на листе фанеры название «Odeon Records» и снизу более мелким шрифтом «Discos Glücksmann».

А ведь именно это мне и нужно! Я снова окатил лицо из фонтанчика и бодро направился к входу. Навстречу мне из дверей выскочила пара девушек в светлых воздушных блузках и длинных юбках. В руках у каждой по граммофонной пластинке.

И тут я сразу вспомнил, откуда мне знакомо название «Odeon Records». В мои студенческие годы, когда на фоне пресной и бесцветной советской эстрады вдруг рванула бомба «Битлс» – а иного определения этому не подберёшь! – все вокруг принялись собирать пластинки с рок-музыкой. Появление этой замечательной голосистой ливерпульской четвёрки несомненно явилось одной из причин, ускорившей развал насквозь прогнившего социалистического строя. Однако пластинок их, ясное дело, достать было невозможно, поэтому функцию снабжения изголодавшегося по хорошей музыке народа взяли на себя всевозможные жучки-перекупщики или, как их называли, фарцовщики. Не было, наверное, на бескрайних просторах нашей бывшей родины ни одного молодого человека, который не воспользовался бы их услугами.

Мне тогда неслыханно повезло: один знакомый морячок, плававший по загранкам, время от времени привозил фирменные пластинки, стоившие для нас неимоверную кучу денег. Но за удовольствия платили и не скупились… И вот однажды, после очередного плаванья в Южную Америку, он привёз мне, первому в нашем городе, легендарный битловский альбом «Abbey Road». Пластинка была изготовлена в Аргентине, и на наклейке диска вместе с традиционным битловским яблоком красовалась золотистая надпись «Odeon». Потом мне попадалось много пластинок с этой маркой, но это было первый раз и навсегда врезалось в память…

– Что уважаемый синьор желает приобрести? – доносится до меня голос, и я от неожиданности даже вздрогнул.

Я стоял у стенда с пластинками и нотными тетрадями, вспоминал свои любимые пластинки, которые, конечно же, резко отличались от тех, что были здесь, и поэтому не сразу обратил внимание, что за моей спиной стоит хозяин магазинчика – невысокий черноволосый мужчина в строгом коричневом костюмчике и отглаженной белой рубахе со стоячим воротником.

– Как вы поняли, что со мной нужно говорить по-русски? – усмехаюсь я.

– О, это не секрет! – улыбается в ответ мужчина. – Я до этого спросил вас на испанском, потом на английском и идише, но вы молчали. Или не услышали, или не понимали. А на каком ещё языке можно разговаривать с таким презентабельным клиентом, как вы?

– Презентабельным? Ну да…

– Если вы хотите что-то прослушать, то возьмите пластинку со стенда и передайте мне. Я поставлю её на граммофон.

На высоком прилавке в глубине магазина и в самом деле стоит несколько граммофонов с пёстрыми раструбами, и около одного из них женщина средних лет слушает какую-то надрывную песню на испанском языке.

– Спасибо. Я посмотрю сейчас и обязательно подойду к вам. – Наверное, мне стоило сразу задать свои вопросы этому симпатичному хозяину магазина, но хочется ещё минуту постоять тут и подышать запахом пластинок, который, оказывается, нисколько не изменился за эти годы и был таким же чудесным и волнующим.

Я помнил, какие безумные деньги платили мы за наши вожделенные диски, и сразу же взгляд невольно приковали ценники на товары в этом замечательном магазине, заставившем меня чуть ли не растрогаться. Пластинки тут стоили от двух с половиной песо до пяти. Дорого это или нет, я понятия не имею. Зато нотные листы, которые лежали рядом, по сравнению с пластинками стоят баснословно дорого – от одного и до трёх песо. Нужно и об этом поинтересоваться у хозяина.

– Извините меня, – я подхожу к прилавку и краем глаза замечаю, что граммофоны стоят от ста пятидесяти до трёхсот песо, – я не очень хорошо разбираюсь в ценах, потому что…

– Потому что прибыли в Аргентину только сегодня утром? – услужливо подсказывает хозяин. – Наверное, вы с корабля «Эсмеральда» из Марселя?

– Да, с корабля «Эсмеральда»…

– Посудите сами, уважаемый синьор, – хозяин делает широкий жест, – покупать пластинки недешёвое удовольствие, но и в Европе они стоят порядочно… Даже я, например, не могу позволить себе больше двух-трёх пластинок в месяц. А вот мой друг Густаво, который служит в полиции и вообще без ума от танго, так у него зарплата шестьдесят песо. И трое детей…

– Недёшево, – соглашаюсь я.

– А вы где-то уже остановились? – Хозяин смотрит на меня почти отеческим взглядом. – Если ищете недорогое жильё, могу посоветовать.

И тут я, наконец, вспоминаю, ради чего сюда прибыл:

– Есть у меня один давний знакомый ещё по Черновцам…

– О, так вы тоже из Черновиц?! – восхищается хозяин. – Мы с вами земляки!

– Я ищу Макса Глюксманна.

– Так вы и с ним знакомы?! Это сегодня очень большой человек! Он хозяин нашей крупнейшей фабрики по производству грампластинок и лучший друг всех наших музыкантов. Они его просто боготворят. И знаете, почему? Потому что выпускает ноты с их песнями, а главное, платит им проценты с выпуска нот и пластинок. Вот какой он замечательный человек!

– Как мне его найти? Да, и кстати, – вдруг вспоминаю я просьбу Шауля, – мне хотелось бы передать привет ещё одному человеку от нашего общего знакомого…

– Что за человек?

– Его зовут Матос Родригес.

– Первый раз слышу.

– Он музыкант и автор знаменитого танго «Кумпарсита».

– Не знаю такого танго, извините.

– Ничего страшного. Оставим Родригеса… Так где мне найти Глюксманна?

– Он живёт совсем рядом. Выйдем на улицу, я покажу дорогу…

Дом основателя аргентинской звукозаписывающей индустрии Макса Глюксманна, бывшего бедного российского эмигранта, представлял собой двухэтажный особняк, отгороженный кованными узорными решётками от шумной многолюдной улицы. Мне пришлось несколько раз позвонить в колокольчик на воротах, пока вышел то ли дворецкий, то ли слуга, и ни слова не говоря провёл меня внутрь.

В полутёмном зале с роялем и разбросанными повсюду всевозможными музыкальными инструментами, у высокой конторки стоял черноволосый человек с пышными усами и что-то записывал в большую амбарную книгу.

– Минуточку подождите, – безо всякого приветствия и даже не глядя в мою сторону говорит он. – Сейчас я закончу.

Я сажусь на свободный стул и начинаю осматриваться.

– Что принесли? Показывайте. – Хозяин дома уже стоит передо мной и разглядывает меня хитрым оценивающим взглядом. – Не тяните время, я очень занят. Если ноты, то я прямо сейчас просмотрю, а если хотите что-то сами исполнить, то вот музыкальные инструменты перед вами. Хоть скрипка, хоть кларнет или труба, хоть бандонеон…

– Простите, вы, наверное, господин Макс?

– А кто же ещё! Кого вы здесь хотели увидеть? А вы разве не композитор или музыкант?

– Нет.

– Тогда что вы хотели? Только говорите очень быстро, потому что у меня абсолютно нет времени.

– Я разыскиваю одного человека, который непременно должен был посетить вас.

– И кого же?

– Гершона Дубина.

Глюксманн морщится, потом вдруг его лицо светлеет:

– А, вы ищете того чудака… Очень странный человек, но исполняет такую необычную музыку, что я даже не знаю, что ему ответить.

– А в чём она необычная?

– Да всё в нём, и в его музыке необычно. – Глюксманн закуривает тонкую коричневую сигару и садится напротив меня. – Во-первых, он появился у меня и сразу попросил аккордеон. А вы знаете, что это за инструмент?

– Знаю.

– Нет, вы не знаете. Это очень дорогой инструмент, и у нас достать его практически невозможно. Не буду же я специально для него заказывать аккордеон в Германии! Я предложил ему бандонеон, на котором играет большинство наших музыкантов, так он сперва носом начал вертеть, мол, это ему не подходит, но когда я предложил ему удалиться, то взял его в руки и всё-таки заиграл…

– Ну, и что во всём этом странного?

– А вот теперь самое главное. Он стал играть такие необычные вещи, которые я и танго не назвал бы, но что-то в этом всё-таки было. Завораживающее и очень волнующее. Когда я спросил, где он взял такую музыку, то он сказал лишь, что эта музыка будущего. Не правда ли, очень смелое заявление?

Я пожал плечами и решил промолчать. Хоть мне и нравится танго, но лезть в музыкальные дебри не по мне.

– Ваш Гершон просил меня помочь устроиться в какое-нибудь заведение, где он мог бы постоянно музицировать. Притом ни о каких деньгах даже не упоминал. Ну, не чудак?

– И вы ему помогли?

– Конечно. Как я могу оставить без внимания музыканта, которому нужна помощь? К тому же, его музыка такая замечательная. До сих пор в ушах стоит. Он мне пообещал записать её ноты и потом принести…

– И где он сейчас? Как я могу его найти?

– Вечером он выступает в нашем элитном ресторане «Эль Дженераль». Я попросил его хозяина прослушать Гершона. Тот от него тоже остался в полном восторге… Я попрошу своего помощника Хорхе проводить вас туда…

9

Время для вечернего выступления в ресторане ещё не наступило. Но музыканты уже находятся на невысокой сцене посреди зала и репетируют. Гершона Добина я узнаю сразу. Он руководит импровизированным оркестром, состоящим из скрипки, гитары и кларнета. Сам он держит в руках некое подобие аккордеона – бандонеон, который, как видно, уже освоил и виртуозно выдавал какие-то щемящие душу звуки. За неимением своего любимого аккордеона, с которым он был неразлучен, Добину пришлось обходиться этим незамысловатым инструментом, наверняка полученным в дар от мецената Глюксманна.

Разговор между музыкантами ведётся на испанском, поэтому мне непонятен, хотя что может быть непонятного на репетиции, когда разучивается новая мелодия? Гершон размахивает руками, пританцовывает в такт музыке, в мгновение ока заводится, если что-то не ладится, а пару раз даже бросался целовать кларнетиста, которому особо удавались какие-то сложные пассажи.

Я присаживаюсь в угол за столик и слежу за музыкантами, а потом постепенно увлекаюсь музыкой и даже постукиваю ногтем по стакану. Это тотчас слышит Гершон, недовольно глядит в мою сторону и манерно грозит пальчиком.

– Извините, – громко говорю ему на иврите.

Он вздрагивает и мгновенно мрачнеет, потом жестом останавливает музыкантов и откладывает бандонеон в сторону.

– Кто вы такой? – Он быстрым шагом подходит ко мне и замирает в двух шагах, сжимая кулаки. – Что вы здесь делаете?

– За вами прибыл. Пора возвращаться.

– Возвращаться? Куда?

– В двадцать первый век, в наш любимый Израиль, к своей жене Тане и дочерям.

– Вы… вы и в самом деле прибыли оттуда?

– Что тут непонятного?

Гершон опускает голову и задумывается. Потом вдруг взрывается и быстро, словно боится, что ему не дадут закончить, говорит:

– Давайте это обсудим позже, а сейчас у меня репетиция. Я не могу всё бросить и идти…

– Хорошо, я подожду вас.

– Я закажу вам пиво или вино. Что вы хотите?

– Мне бы хороший кусок стейка…

Это был первый, пожалуй, полноценный приём пищи со времени моего попадания в эту историю с перемещениями во времени. Стейк оказался потрясающе вкусным. А чай, который мне принесли после него, был настоян на каких-то неизвестных травах, но тоже великолепен. Раньше я никогда в жизни не зацикливался на еде, а тут – старею, что ли? Или превращаюсь в настоящего израильтянина? Осталось только провожать взглядом проходящих женщин и цокать языком, мол, эх бы…

Мне определённо нравится в этом небольшом ресторанчике, где можно слушать хорошую музыку, которая не давит на перепонки и не мешает слушать собеседника. А еда…

Музыканты, тем не менее, всё продолжают и продолжают репетицию, а за окном постепенно темнеет. И вдруг я начинаю понимать, Гершон специально тянет время, и свободного времени перед вечерним выступлением уже не будет. Оставаться до завтрашнего дня я не собираюсь, ведь мне на всё про всё отпущены всего лишь сутки. Как я уже успел проверить, время здесь и в нашем двадцать первом веке течёт одинаково. Сколько проведу здесь, столько пройдёт и там.

– Гершон, отвлекитесь ненадолго. – Я подхожу к нему и дёргаю за полу пиджака.

Он медленно снимает свой экзотический инструмент с плеча, с сожалением кладёт его на стул и, махнув рукой музыкантам, молча отправляется за мной.

Мы выходим на улицу, и он угощает меня сигарой, которую достаёт из бокового кармана.

– Не знаю, как вас зовут, – начинает он грустно, но потихоньку оживляется и всё больше и больше жестикулирует, как на репетиции, – и мне это совсем не интересно. Вы прибыли за мной, чтобы забрать в двадцать первый век, и вариантов у меня нет, ведь так? Не отвечайте, знаю… А вы поинтересовались у меня, хочу ли я туда возвращаться? Нужны ли мне все проблемы этого века? Так я вам отвечу: не хочу туда!

– Вот даже как! – Удивлённо разглядываю его и никак не могу поверить, что такое может с кем-то произойти. – Но вы же должны понимать, что это просто невозможно.

– Почему? – Он удивлённо поднимает на меня глаза, которые до этого постоянно отводил в сторону. – Почему я не могу остаться там, где мне хорошо, где вокруг меня люди, с которыми мне интересно и комфортно, почему?!

– У вас там семья, я уже говорил…

Гершон тяжело вздыхает и отводит глаза:

– Мои девочки уже выросли и не нуждаются во мне. Да и что я могу им дать, безработный и никчемный музыкантишка? Жена… Мы давно уже с ней чужие люди. У неё свои интересы, а музыка ей не нужна… Кому я ещё нужен там?

У меня остаётся последний аргумент:

– Но это же ваше перемещение во времени – вы должны понимать! – не более чем виртуальная игра. Ваше физическое тело там и только там. А здесь только ваше сознание! Даже свой аккордеон вы не смогли сюда с собой взять! Как же так можно – существовать в разных временных мирах?!

– Ну, и что? Меня здесь принимают таким, каков я есть, а там… там никаким не принимают! Передайте моим близким, что Гершон Добин, в конце концов, умер! Пускай они меня там похоронят – всего-то дел! Поплачут и забудут…

Больше мне сказать нечего. Я стою, глупо тяну сигару и впервые в жизни, не знаю, куда мне прятать глаза и что ответить.

– Знаете что, – Гершон придвигается ко мне поближе, – если у вас будет возможность, то передайте моей жене, что я очень виноват перед ней и до последнего своего часа буду винить себя за то, что испортил ей жизнь. Она хотела радости, добрых отношений, праздника, а я был законченным эгоистом и устраивал праздник только для себя. Попросите у неё прощения от меня…

…Что-то изменилось на сей раз, едва я вернулся в своё время. Не внешне – всё в нашей комнате осталось таким же, как и раньше. Те же кресла, и все они пустые, кроме двух. В одном из них я, в другом – Гершон Добин, вернее, не он, в его оболочка, с которой теперь неизвестно что делать.

Что-то, наверное, изменилось во мне самом. А что – и сам не пойму. Как-то притупилась, что ли, острота восприятия? Мне теперь ничего не страшно. Да и что, в самом-то деле, может случиться со мной, если я спокойно смогу покинуть свою оболочку и полететь туда, где мне будет хорошо и безопасно?

Или это безразличие. Мне совсем не интересно, что будет дальше и чем всё закончится. Если всё это время я как-то опасался за свою жизнь, потому что боялся её потерять, то сегодня уже не боюсь.

Я неожиданно начинаю понимать, что жизнь – это не просто физическое существование, когда ешь, спишь, смотришь телевизор, встречаешься с женщиной, тратишь деньги на всякую ерунду, правдами и неправдами побеждаешь более слабого… Есть, оказывается, и какое-то иное существование, в котором нет невозможного и недостижимого. Мелочи сами собой опускаются на дно, а ты паришь над ними, и перед тобой открываются новые горизонты… Гершон доказал мне это. И только в этом необычном существовании настоящее счастье, которого, как оказывается, хотят все, даже такие законченные циники, как бывшие российские менты.

…Я сижу в своём кресле и не шевелюсь. За стеной в соседней палате Шауль о чём-то разговаривает с охранником. Не буду его пока звать. Мы здесь вдвоём с Гершоном. И нам не скучно.

…Мы по-прежнему стоим с ним в быстро сгущающихся сумерках у входа в ресторан «Эль Дженераль». Нам больше не о чем говорить. Да и так всё понятно. Кто-то окликает его из ресторана, и Гершон уходит. Через минуту начнётся танго, может быть, даже пока ещё не написанная Матосом Родригесом «Кумпарсита», и опять всё поплывёт, словно в тумане.

Очень хочется зайти внутрь и посмотреть, что же там происходит, но я уже никогда туда не зайду. Просто не смогу…

– Даниэль, ты уже здесь? – доносится вкрадчивый голос Шауля. – Вернулся? А где Гершон?

С трудом открываю глаза и выдавливаю каким-то хриплым чужим голосом:

– Он не вернётся. Потому что ему там лучше. Это его решение.

Некоторое время Шауль молчит, потом совсем тихо отвечает:

– Может, он прав. Эх, себе бы найти такое место… Ты ещё полежишь или будешь вставать?

Я молча поднимаюсь и иду за ним следом. А навстречу охранник, который с улыбкой счастливого идиота, радостно сообщает:

– Шеф только что звонил и интересовался, всё ли у нас в порядке. Говорит, что, мол, сутки, отпущенные на эксперименты, истекли, и пора вам собираться. Лавочка закрывается. Велел передать, чтобы вы были готовы. Вы и ваш третий.

– Какой третий? – удивляюсь я.

– Гершон, – шепчет Шауль. – В конторе пока не знают, что он не вернётся…

– Я для вас кофе приготовил, – радуется охранник, – на прощанье…

– Дай телефончика позвонить, – протягиваю руку, – тоже на прощанье.

– Ну, вот опять, – хмурится цербер, – шеф узнает – вылечу с работы из-за вас к чёртовой матери!

Но телефон даёт и деликатно удаляется в коридор покурить.

– Лёха, привет! – набираю я Штруделя. – Как дела? Как здоровье?

– Ничего, нормально. – Голос Лёхи какой-то глухой и отстранённый. – Я в больнице сейчас. Не могу говорить. Перезвоню позже… – И гудки в трубке.

Что-то с ним не так. Я понимаю, что всякое может быть – рана воспалилась, самочувствие не очень, но я-то прекрасно знаю своего бывшего напарника, который никогда не унывает, как бы ему хреново ни было. Одно утешает: если он пообещал перезвонить, то сделает это непременно. Только бы это не затянулось по времени, которого, судя по всему, у нас почти не осталось.

– Что там у Алекса? Какие-то нехорошие новости? – Шауль настороженно вглядывается в моё лицо.

– Пока не знаю. Он обещал перезвонить позже. А сейчас он в больнице…

Шауль роняет чашку с кофе, которую приготовил для него охранник, и хватается за голову:

– Ты понимаешь, что происходит? Он бы сам в больницу не пошёл! Его определённо взяли, и, может быть, он вообще не в больнице!

– А где?

– Да мало ли где!.. Я теперь абсолютно уверен, что он нам ничем не сможет помочь. Нужно выбираться самим.

Минут пять я расхаживаю из угла в угол и напряжённо раздумываю. Потом у меня в голове рождается план – отчаянный и безрассудный, почти без надежды на успех, но никаких других вариантов нет.

– Слушай, Шауль, – обращаюсь к своему товарищу по несчастью, – ты видел по телевизору фильмы, в которых какой-нибудь Сталлоне или Шварценеггер в одиночку крошат целую кучу врагов? Так вот, единственный наш шанс выбраться отсюда – это поиграть самим в такие военные игрушки…

– Ты шутишь?!

– Мне сейчас не до шуток. Есть более простой вариант – послушно подставить лоб под пулю, и, как я понял, твои приятели с удовольствием нажмут на курок. Лично меня этот вариант совершенно не устраивает.

– Что мы должны делать? – Шауль поджимает губы, и лицо его становится серым.

– Делать, в основном, буду я, ты меня только страхуй… А поступим мы так. Обезоружим нашего охранника и заберём у него пистолет и телефон. Это нам пригодится, чтобы убрать тех двоих, что у входа в отделение. Думаю, у меня это получится, ведь они вовсе не ожидают активности от нас. Мы для них – хилые ботаники…

– Неужели ты стрелять в кого-то собрался?! – Шауль смотрит на меня испуганными глазами.

– Только по необходимости.

– Ой, не знаю…

– Разве ты не понимаешь, что тебя ждёт?

– Может, всё обойдётся? Я не думаю, что наш шеф способен зайти так далеко. Он вовсе не кровожадный человек…

– И не нажмёт на курок, когда ты подставишь лоб? – напоминаю я. – Не смеши меня!

– Давай подождём ещё немного…

– Вам звонят. – Охранник заглядывает в дверь с сигаретой в зубах и протягивает мне свой телефон. – Только очень быстро! Ох, подставите вы меня…

В трубке голос Лёхи, взволнованный и срывающийся:

– Слушай меня и не перебивай. Я попросил телефон у одного старичка в курилке. Мой прослушивают, и все наши разговоры записывают… Нас со всех сторон обложили. Меня взяли сразу после того, как вы ушли. Сейчас я в больнице, но не в вашей, а в другой. Допрашивали, но я включил дурака и твержу, что ничего о ваших планах не знаю и из ваших разговоров ничего не понял. Я же полицейский, а не учёный… Велели мне сидеть тихо и не рыпаться, а на твои телефонные звонки отвечать нормально и спокойно, чтобы не спугнуть тебя и быть в курсе ваших дел…

– Понял. Что ещё?

– А теперь самое главное и неприятное. Все эти люди, которые перемещались во времени и вернулись назад, погибли. Кто-то попал под машину. У кого-то взорвался дома баллон с газом. Кто-то выпал из окна. Женщину прирезали наркоманы в подъезде… Короче, ты понимаешь, что вас ждёт?

Губы у меня предательски дрожат, но я стискиваю зубы и бормочу:

– Всё понимаю. Лёша. Будем выбираться отсюда самостоятельно.

– Прости, брат, что не могу помочь. Я себе этого никогда не прощу. Вроде бы здоровый мужик, никогда в жизни слезинки не проронил, а сейчас…

– Ничего, всё будет в порядке.

– Куда там…

Дверь снова распахивается, и охранник несётся ко нам огромными прыжками и с выпученными глазами:

– Там наши на машинах подъехали. Так что гони телефон назад и смотри не проговорись!

Выглядываю в окно и вижу, как из трёх машин, подъехавших почти к входу, вылезают люди. Шефа Шауля среди них нет, но если в их планы входит грохнуть нас, как и всех остальных, вернувшихся из путешествий во времени, то для этого начальство не нужно. Достаточно тупых исполнителей.

Один за другим эти люди исчезают в дверях. Ещё пара-тройка минут, и они появятся здесь.

– Вот видишь, мы ничего не успеваем, – доносится из-за спины печальный голос Шауля.

– Всё будет в порядке, – твержу свою надоевшую мантру и лихорадочно прикидываю, как поступать.

– Здравствуйте, господа, – в неприкрытую дверь заглядывает коротко стриженный рыжий мужчина, вероятно, старший из приехавшей публики. – Вам передавали, чтобы вы собрались и поехали с нами? Предлагаю всё это сделать тихо и без шума, – он хмыкнул, – больница же здесь всё-таки, не футбольный стадион…