Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

Глава 22

Глава 22. Кир

– Олег, у меня остались в больнице буквально два десятка нетранспортируемых стариков. Ну куда я их дену? Сам же понимаешь.

– Я понимаю, но и ты пойми. Аня, у тебя с завтрашнего дня здесь вместо одной ремонтной бригады будут три. Причём они займут весь этаж. Не как сейчас – сегодня они тут поштукатурили, завтра здесь посверлили, а везде. Везде, понимаешь? Это будет не больница, а филиал ада.

– У меня тут и так филиал ада, уже с месяц как.

Анна зло пнула стоявшее рядом пустое ведро то ли из-под краски, то ли из-под штукатурки. Ведро с гулким звоном отскочило прямо Киру под ноги. Сработал инстинкт – Кир ловко поддел ведро носком ноги и отправил его в сторону. Ведро ударило о стену, отрикошетило и встало, как вкопанное, перевернувшись вверх дном. Анна и Мельников (Кир уже знал, кто этот человек, с которым сейчас разговаривала Анна) одновременно повернули головы и уставились на Кирилла.

– Это ещё что за явление? – Мельников и не думал скрывать свой сарказм.

– Кирилл, ты что тут делаешь? – Анна Константиновна, проигнорировав насмешливый вопрос Мельникова, повернула усталое лицо к Киру. – У тебя ведь смена закончилась уже? Что ты тут ошиваешься?

Кир чуть скривился и дёрнул плечом.

– Иди домой.

– А завтра?

– Что завтра? Завтра у тебя всё как обычно, ничего не изменилось, – и, отвернувшись от Кирилла к удивлённому и чуть нахмурившемуся Мельникову, продолжила. – Стариков я никуда переводить не буду. Их немного. В больнице останется один дежурный врач – днём и пара медсестёр в дневную и ночную смены. Остальной персонал весь распределён временно по другим больницам, списки я тебе передавала.

– Я видел.

– Ну раз видел… – слова Анны заглушил громкий звук перфоратора. Она болезненно сморщилась и инстинктивно приложила ладони к ушам, а когда перфоратор смолк, отняла руки и удручённо покачала головой. – Чёрт, как же всё надоело. Олег, как думаешь, этот бедлам здесь надолго?

– Хотелось бы, чтобы они за пару месяцев управились. Финансирование я у твоего Савельева выбил…

– Олег, он не мой Савельев, – Анна закатила глаза, а Кир, который всё ещё не ушёл, а топтался рядом, негромко хмыкнул, чем опять привлёк внимание Анны. – Ты всё ещё здесь? А ну брысь отсюда.

Кирилл завернул за угол, чуть постоял, прислушиваясь к разговору Анны с этим Мельниковым. Но слышно было плохо – где-то не очень далеко, отсека через два, громко ругался бригадир ремонтников, пытаясь перекричать шум периодически включающегося перфоратора. А с завтрашнего дня, похоже, ремонт охватит чуть ли не всю больницу. Останется нетронутой только одна небольшая часть, где сейчас размещены палаты со стариками, да тайник, в котором Анна прячет Литвинова. Вон она как перед этим Мельниковым распинается – не буду стариков переводить, они не транспортабельные. Ага, как же. Просто не хочет, чтобы Литвинова нашли, вот и придумала отговорку.

Мимо Кира прошли двое рабочих с носилками, заполненными строительным мусором. Они о чём-то негромко переговаривались. Тот, что шёл впереди, высокий, сутулый и уже довольно немолодой мужик, обо что-то запнулся и вполголоса выругался, а потом, заметив вжавшегося в стену Кирилла, на всякий случай обругал и его. Раньше Кир не удержался бы, ответил, даже с риском схлопотать по шее, но сейчас промолчал. Подождал, когда рабочие пройдут, и двинулся на звук перфоратора.

Смена Кирилла давно закончилась, но домой идти не хотелось. Всех больных два дня назад перевели в другие больницы или отправили по домам, так что работы как таковой было немного, и Кир особо не устал. И похоже в ближайшие пару месяцев перетруждаться тоже не придётся – его и ещё нескольких девчонок-медсестёр оставили здесь ухаживать за стариками. Кир не знал, огорчаться ему по этому поводу или нет. Привыкнув к рабочему ритму больницы, он вдруг с удивлением осознал, что вынужденное безделье утомляет его гораздо больше, и он, сам того не замечая, ищет, чем бы себя занять.

Кирилл чуть притормозил рядом с рабочими, долбившими стену, но надолго задерживаться не стал. Буквально за перегородкой соседнего отсека слышался хриплый голос Петровича, бригадира, мужика вздорного и грубого. Тот мог по матушке обложить любого, невзирая на должность и положение, и боялся только Анну Константиновну, что было не удивительно – Анну здесь боялись все.

Не дожидаясь, когда Петрович его заметит, Кир свернул к ближайшему восточному лифту и почти нос к носу столкнулся с Наташкой Щербаковой.

– Уф, Кир, вот ты где! А я тебя ищу. Там к тебе ребята пришли. Они сейчас с Катей и Сашкой, а меня попросили тебя найти. Я уже боялась, что ты ушёл, – Наташка звонко тараторила, расплываясь в довольной улыбке.

С тех пор, как Кир расстался с Никой, эта молоденькая медсестра отчаянно строила Киру глазки и даже, кажется, упросила Анну Константиновну, когда та составляла списки и график работ, оставить её здесь на время ремонта. На Кирилла Шорохова у этой девчонки имелись вполне определённые виды.

– Ну и кому я там опять понадобился? – Кирилл засунул руки в карманы и накинул на себя деланно-равнодушный вид.

– Да там братья эти, близнецы которые, Марк и ещё один парень, я его не знаю. Они попросили сказать, если я вдруг тебя увижу, что пришли поговорить. А я так-то в третью процедурную шла, меня эта дура Ирина Александровна туда послала…

Про Ирину Александровну Кирилл слушал вполуха, обычная история – у старшей медсестры, которая и так весь подотчетный ей персонал гоняла как сидоровых коз, к не отличающейся служебным рвением Наташе Щербаковой была особая неприязнь. Впрочем, неприязнь взаимная.

– Где они? – перебил Кир Наташку.

Та обиженно замолчала и едва заметно фыркнула себе под нос.

– В бывшем детском, – наконец сказала она. – Кирилл…

Но Кир уже не слушал её. Махнул рукой и припустил в детское отделение.

* * *

В бывшем детском отделении, где о том, что это было именно детское отделение, напоминала только уцелевшая разноцветная горка и огромный плюшевый медведь, которого кто-то усадил на сломанный, аккуратно прислонённый к обшарпанной стене стул, никого не было. Кир чертыхнулся вполголоса, поминая недобрым словом Щербакову, которая опять, как всегда, всё напутала, но тут услышал голоса, доносившиеся из дальней палаты, и пошёл на них.

– Привет, Кир! – Марк Шостак радостно заулыбался, когда Кир вошёл, а Лёнька Фоменко, сидевший ближе остальных к двери, поднялся и обменялся с Кириллом крепким рукопожатием.

Кирилл кивнул Мите, который стоял у окна и задумчиво перебирал рукой шнурок жалюзи, и уставился на Стёпку Васнецова. Вот уж кого он никак не ожидал здесь увидеть.

– Надо поговорить, – сказал Васнецов, не здороваясь. – Есть где?

Кир, не отвечая, медленно прошёл вглубь палаты, уселся рядом с Сашкой и Катей, лениво перекинул ногу на ногу. Краем глаза отметил, что Поляков был бледнее, чем обычно. Да и Катя неестественно напряжена.

Понятное дело, скорее всего вся эта компания ввалилась сюда неожиданно, испортив Кате и Сашке всю малину.

Кир уже привык к тому, что Сашка Поляков, похоже, прописался в их больнице. Даже сейчас, когда помощь волонтёров не требовалась, и организация Ники Савельевой была временно распущена, Сашка продолжал при каждом удобном случае приходить в больницу. Делал всё, о чём бы его не просили, но настоящей причиной того, почему Сашка чуть ли не безвылазно торчал тут, была, конечно, Катя. Сашкино присутствие уже давно никого не удивляло, дураков у них в больнице не держали, и персонал быстро сложил два плюс два. Сашку не прогоняли, даже Анна Константиновна, которая была строга с подчинёнными и не одобряла ничего, что выходило бы за рамки должностных обязанностей, и та закрывала на это глаза. А остальные просто иногда подтрунивали незлобно и как-то нехотя что ли и то, больше над Катей, которая смешно сердилась, сводя к переносице свои светлые брови-домики. Кирилл, хоть и не понимал, что Катя нашла в Полякове, в их отношения не лез. Катя вызывала у него симпатию, а что до Сашки, то в целом, как оказалось, с ним вполне можно было ладить, и несмотря на то, что Кир время от времени цеплялся к нему, больше по инерции, чем от злости, между ними установилось что-то, отдалённо напоминающее дружбу. Может быть, дело было в Кате, которая сглаживала и гасила их спонтанные стычки, а, возможно, и в чём-то другом – в чём, Кирилл не понимал, да и не старался понять.

– А чем тебе здесь не нравится? – Кирилл, чуть прищурившись, посмотрел на Степана. Их глаза встретились, зацепились, и эта внезапно образовавшаяся связь натянулась тугим канатом, зазвенела, тонко и опасно, так, что никто в комнате не решался произнести ни слова, выдерживая паузу и давая им обоим время прийти в себя и не сорваться.

– Слишком много лишних.

– Да-а-а? – Кир притворно-удивлённо оглянулся по сторонам. Потом опять уставился на Васнецова. – Извини, не вижу тут лишних. Все свои.

– Свои? – ухмыльнулся Стёпка и пренебрежительно мотнул головой в сторону Сашки Полякова. – Этот тоже свой?

Презрительные нотки, явственно прозвучавшие в голосе Васнецова, покоробили Кира, и он зло ответил:

– Для меня – свой. Говори, чего пришёл.

– Этот свой всех нас заложит, не успеешь оглянуться. Он уже на низком старте.

– Ну знаешь, – подала голос Катя, но Сашка дёрнул её за рукав и встал.

– Я пойду, – сказал спокойно, ни на кого не глядя.

– Да, Сань, чего ты, – Марк Шостак тоже вскочил, преградил Сашке путь, потом повернулся к Васнецову. – Хорош, Стёпка.

И, обведя глазами остальных, протянул совершенно потерянным голосом:

– Ребят, ну вы что? Хватит уже. Так нельзя.

Лёнька сделал каменное лицо. Он, явно, был на стороне Васнецова. Но Марка неожиданно поддержал Митя.

– Марк прав, так нельзя. Любому человеку нужно давать второй шанс. Иначе… – он не договорил, что «иначе», смутился, как смущался всегда, когда на него смотрели, но потом собрался и сказал, обращаясь уже к Кириллу. – Кир, Стёпка с тобой хочет поговорить по поводу убийства генерала.

Тихий Митин голос звучал уверенно, и, может быть потому, что это сказал Митя (Митя, который сто раз отмерял, прежде чем отрезать), Кир понял, что все они – все, кто сейчас пришли сюда, верят ему. Про стакан. Про то, что он видел. Несмотря на то, что кроме Кира, никто больше этого не заметил. И Кир, пытаясь подавить ревность и злость, которые непроизвольно вспыхивали при одном только взгляде на Васнецова, глухо сказал:

– Ну давай, валяй. Говори.

По словам Степана выходило, что и его отец, и Павел Григорьевич не верили в естественную смерть генерала.

– Они на этой почве, кажется, даже сдружились, хотя мой отец Никиного всегда терпеть не мог. А теперь прямо не разлей вода.

– А толку? – хмыкнул Кир. – Мне-то они всё равно не верят. И стакан этот ведь так и не нашли.

– Не нашли, – подтвердил Стёпка. – И скорее всего, уже и не найдут. Погоди!

Он остановил Кира, заметив его возмущение и нетерпение.

– Тут другое. Понимаете, все зациклились на этом стакане – был-не был, а ведь кроме стакана есть ещё кое-что.

– Что? – не удержался от вопроса Марк, но Степан даже не повернулся в его сторону. Он продолжал смотреть на Кира.

– Кирилл, а где твоя рубашка?

– Рубашка? – не понял Кир. – На мне рубашка, а что?

– Да не эта. А та, которую ты с себя снял, чтобы генералу под голову подложить, – и, видя, что Кир по-прежнему его не понимает, нетерпеливо прикрикнул. – Ну не тупи. Когда я тебе сказал, что надо сделать массаж сердца, нет, даже раньше, когда мы генерала положили на пол, и нужно было приподнять ему голову. Помнишь, ты снял с себя рубашку и скатал её в валик.

Кирилл всё ещё не понимал, куда клонит Стёпка. Он думал только о стакане и о том, что Савельев ему не верит, потому что считает тупым придурком, и у него совершенно не укладывалось в голове, при чём тут его рубашка, о которой зачем-то вспомнил Степан.

Тот вздохнул, закатил глаза, а потом принялся объяснять, как маленькому:

– Я потому говорю сейчас про рубашку, потому что её тоже не было. В столовой не было.

– Убрал кто-нибудь, – неуверенно сказал Кир.

– В том-то и дело, что никто твою рубашку не трогал. И даже не видел. Я потом спрашивал у Веры, и она мне сказала, что никто, ни она, ни её родители, ни прислуга, что убирала потом столовую, никакой рубашки не нашли. Тебе не кажется это странным? Ты-то точно свою рубашку не забирал. Я это хорошо помню, мы с тобой тогда вместе ушли, и ты был в одной футболке.

– Ну да, – подтвердил Кирилл. – Может быть, кто-то из медицинской бригады взял?

– Да кому она нужна, твоя рубашка? И вообще, когда бригада появилась, они первым делом генерала перенесли в гостиную и уложили на диван. В столовой никого не осталось. Ну или почти никого. Кроме этого Рябинина.

– И ты хочешь сказать… погоди… А зачем Рябинину моя рубашка?

Вместо Стёпки ответил Лёня Фоменко.

– Он мог вытереть стол твоей рубашкой, а потом забрать её с собой. Как и стакан. Во всяком случае это объясняет, почему стол был сухим.

– Вот именно! – воскликнул Степан. – И у Рябинина в руках был портфель. Вот это я точно помню. И Ника тоже. Мы ещё с ней над этим посмеялись, когда сидели в кабинете у Ледовских. Все же обычно ходят с папками, ну у меня вон отец постоянно таскает всякие документы в папке, а этот с дурацким допотопным портфелем. Наверно, даже кожаным. В кино видели такое? И ещё, мы когда с тобой сидели в коридоре после того, как нас выгнали, Рябинин мимо нас проходил. Помнишь?

Кир отрицательно покачал головой. Этого он действительно не помнил. Стёпка нахмурился.

– Ну так я помню. И помню ещё, что когда он вышел из квартиры и куда-то побежал, портфель этот у него в руках был, а когда вернулся – уже никакого портфеля не было. Он в портфеле мог все унести запросто. И стакан, и рубашку твою.

До Кирилла наконец-то стало медленно доходить.

– То есть… ты хочешь сказать, что это сделал этот пузан с портфелем?

Стёпка Васнецов пожал плечами.

– Это одна из версий, но нас не послушают. Наше слово против слова Рябинина – это пшик. Рябинину доверяют. Павел Григорьевич говорит, что Рябинин был правой рукой генерала, всегда причём. Ледовской ему верил. Да и зачем ему убивать Ледовского? Чтоб его место занять? Или он ещё на кого работает? Да ну, бред какой-то…

– Не бред.

Это сказал Сашка Поляков. Сказал неожиданно громко, привлекая к себе всеобщее внимание.

– Не бред, – повторил он чуть тише, но по-прежнему очень отчётливо. – Он и Кравец говорили о готовящемся убийстве генерала. Кравец, это мой начальник в административном управлении…

– Причём тут какой-то твой начальник, – недовольно перебил его Степан и даже махнул рукой, но потом до него вдруг дошёл смысл Сашкиных слов, и он уставился на него. – Готовящееся убийство? А тебе откуда это известно? Про убийство?

– Я подслушал. Случайно. Ещё две недели назад…

Глава 23

Глава 23. Кир

После неожиданного признания Сашки (наверно, о таких признаниях говорят, что они произвели эффект разорвавшейся бомбы, хотя в их случае никакой бомбы не было – все просто растерялись и не знали, что делать и говорить) Стёпка Васнецов, который первым пришёл в себя, настоял на том, чтобы немедленно идти наверх и рассказать обо всем Павлу Григорьевичу. Удивительно, но Сашка даже не сопротивлялся, кивнул с видимым облегчением и, не глядя на оторопевшую от его слов Катю, поднялся со своего места.

Павел Григорьевич, к Сашкиному счастью или несчастью, оказался дома. Наверно, всё же к счастью, потому что в противном случае Вера, которая в этот момент была у Ники, Сашку бы просто растерзала. Кир никогда не видел, чтобы спокойная и выдержанная Вера Ледовская приходила в такую ярость. Стёпка Васнецов чуть ли не с порога потребовал позвать Павла Григорьевича, и когда тот появился, с силой толкнул Сашку локтем, и Поляков, забыв поздороваться, дребезжащим от страха голосом выпалил своё признание, которое странным образом уместилось в пару предложений. И едва он замолчал, Вера – никто даже толком ничего сообразить не успел – бросилась к нему и, скорее всего, расцарапала бы Сашке физиономию, если бы Павел Григорьевич не поймал её за руку и чуть ли не силой привлёк к себе.

– Вера, тихо. Я прошу тебя, успокойся…

Павел Григорьевич развернул всё ещё вырывающуюся Веру, чуть встряхнул и сжал узкие плечи девушки. Он говорил негромко, размеренно и даже ласково, но в этой ласке слышалась такая сила и такое убеждение, успокаивающее и подчиняющее, что Вера, уткнувшись лицом ему в грудь, вдруг разрыдалась в голос, как умеют рыдать только дети, захлебываясь своим горем и никого не замечая. Она так долго сдерживала свои чувства и слёзы после смерти деда, что рано или поздно они должны были прорваться и прорвались – вот так, зло и безудержно, оттолкнувшись от Сашкиного признания.

– Тихо. Тихо, девочка, – повторял Савельев, мягко поглаживая Верину спину, и от этой почти отцовской нежности Вера немного успокоилась, обмякла.

Её спина продолжала мелко подрагивать, но напряжённость, сковывающая девушку, постепенно спадала – уходила вместе с выплёскивающейся ненавистью, и оставалось только горе, чистое, тяжёлое, с которым ещё предстояло научиться жить.

– Вот что, давайте ко мне в кабинет и там всё, не торопясь, расскажете, – Павел Григорьевич кивнул и, подождав, пока ребята, неуклюже подталкивая друг друга и наступая на пятки, пройдут, отправился на ними следом, одной рукой придерживая всхлипывающую Веру за плечи.

В кабинете Павла Григорьевича Вера уже почти полностью пришла в себя, и только по тому, с какой силой она сжимала руку Ники, примостившейся рядом с подругой на большом, светло-сером диване, было заметно, что подробный и обстоятельный рассказ Сашки даётся ей с трудом. Остальные, правда, тоже чувствовали себя не лучше. На Марка было жалко смотреть – он вконец растерялся, то и дело ерошил свои тёмные волнистые волосы и боялся глаза поднять на Веру. Братья Фоменко стояли, прислонившись к стене, плечом к плечу, и, хотя в обыденной жизни, несмотря на всю внешнюю схожесть, их было трудно спутать, сейчас, охваченные общим чувством, они не просто стали походить друг друга как две капли воды, они слились – стали единым целым. Стёпка был серьёзен и бледен, а с лица Ники не сходило задумчивое выражение, словно, она пыталась что-то вспомнить. Пыталась и не могла.

Кир вдруг подумал, хорошо, что Катя с ними не пошла. Там внизу, в больнице, повинуясь приказу Степана, они все сорвались с места, а Катя осталась сидеть, как сидела. Она только смотрела на Сашку глубоким и непроницаемым взглядом, и трудно было понять, о чём она думала в этот момент.

Кабинет у Никиного отца был большим, светлым, как и вся Савельевская квартира, и, наверно, удобным – Кир всё равно в этом ни фига не смыслил – но они все, бестолково суетясь и толкаясь, забились в него, озираясь и не зная, где можно и где нельзя сесть, и в итоге расползлись по углам, оставив Сашку одного стоять посередине под жёстким и внимательным взглядом Савельева. Кир оказался оттеснённым к столу и теперь, не очень внимательно слушая Сашку, разглядывал лежащие на столе книги и бумаги. И фотографии. Их было несколько – обычные фотографии, такие делают на пропуска или вклеивают в личные дела. Люди на них, как правило, неестественны, некрасивы и не похожи сами на себя, но к той, что глядела с этих фотографий на Кира, это совсем не относилось. Она была такой же красивой и такой же привлекательной, как и оригинал, но с той единственной разницей, что живая Ника сидела сейчас в паре метров и не замечала его, а эта, с фотографий, с копной золотых волос, непослушными спиральками разбежавшимися по плечам, с серьёзными серыми глазами и плотно сжатыми губами не отрывала от Кира взгляда. И Кир, тайком, пока никто не видит, протянул руку, схватил одну из фоток и засунул её в карман брюк.

– Ты уверен, что всё понял правильно? – Павел Григорьевич стоял, чуть ссутулившись и облокотившись правой рукой о спинку одного из стоявших в кабинете кресел, в которое он так и не сел. Кир заметил, что седина в светло-русых волосах Савельева, которая никогда слишком явно не бросалась в глаза, сейчас вдруг проступила отчётливо и выпукло, тускло поблескивающими прядками, седыми висками…

– Ты уверен, что не ошибаешься?

– Павел Григорьевич, он не ошибается! – Стёпка Васнецов пришёл на помощь Сашке, потому что тот, рассказав всё, чему был свидетель, казалось, просто выключился, выдохся и теперь смотрел себе под ноги, не решаясь ни на кого поднять глаза.

– Возьми стул и сядь, – сжалился над ним Савельев. – Степан, подай ему стул.

Стёпка с готовностью выполнил просьбу и тут же, повернувшись к Павлу Григорьевичу, заговорил про рубашку Кира, её таинственное исчезновение и про пузатый портфель Рябинина.

– Видите, всё сходится!

– Сходится, – задумчиво согласился Савельев.

В комнате воцарилась тишина, все ждали, что скажет Павел Григорьевич, но он молчал. Вера не выдержала. Она чуть подалась вперёд, на её глазах снова блеснули слезы, и она зло выкрикнула:

– Ну что вы все молчите, а? Павел Григорьевич, и вы тоже! Скажите… сделайте что-нибудь. Неужели этому трусу вот так всё сойдет с рук? Если бы не этот гад… если б не этот стукач, дед был бы сейчас жив!

Павел Григорьевич внимательно посмотрел на Веру. Под его спокойным взглядом она замолчала, нервно закусила губу, но ярости и злости в её глазах не поубавилось.

– Всё не так просто, как тебе это представляется, Вера, – негромко сказал Павел Григорьевич. – Даже если бы… – он чуть запнулся, не смог сразу выговорить Сашкино имя. – Даже если бы Александр пришёл ко мне или к твоему деду сразу же после того, как услышал этот разговор, и всё рассказал, ему бы вряд ли поверили.

– Почему? – тихо спросил Марк.

– Потому что трудно, если не сказать – невозможно, поверить тому, кому ты не доверяешь.

Злость и ненависть в Вериных глазах уступили место удивлению и затем пониманию.

– Да, Вера, да. Представь себе ситуацию, когда к тебе приходит человек, которого ты считаешь стукачом, двойным агентом, и начинает рассказывать, что кто-то из тех, кому ты доверяешь, ну скажем… – Савельев обвел глазами ребят, остановился на Мите и чуть заметно улыбнулся. – Скажем, Митя. Так вот, приходит такой человек и говорит, что Митя замыслил против тебя что-то недоброе. Ты бы поверила?

– Нет, конечно!

– Вот видишь.

– Нет, ну погодите, – подал голос Степан. – Неужели вы не стали бы ничего выяснять? Ну хоть что-то.

– Стали бы, – устало согласился Павел Григорьевич. – Обязательно стали бы. Только вот методы, которые Алексей Игнатьевич использовал, они… как бы это получше сказать… не всегда приводили к выявлению истины. Силовое воздействие очень часто даёт только пятидесятипроцентную гарантию.

– Что это значит? – снова спросил Марк.

– Это значит, – насмешливо ответил Лёнька вместо Павла Григорьевича. – Что, если фактическая информация совпадает с тем, что хочет услышать тот, кто выбивает показания, то получается, подозреваемый скажет правду, а если нет, то выбитое признание будет полностью ложно. Пятьдесят на пятьдесят.

– Всё правильно, – кивнул головой Павел Григорьевич. – Насильственные методы несовершенны. А человек, из которого силой выбивают показания, часто говорит то, что от него хотят услышать. Вон Кирилл это хорошо знает. Да, Кирилл? – Савельев повернул голову к Киру.

Кир зябко повёл плечом. Воспоминания о первой в его жизни встрече с генералом Ледовским были не из приятных. Ника при словах отца нахмурилась, её тонкие брови чуть изогнулись.

– Кирилл как раз ничего вам и не сказал! – сердито выпалила Вера.

– Кириллу просто повезло. И…

На рабочем столе, прямо рядом с Киром, резко и тревожно зазвонил телефон. Кир вздрогнул, а Павел Григорьевич, прервавшись на полуслове, оторвался от спинки кресла, на которую он всё ещё облокачивался, подошёл к столу и снял трубку. Он не успел ничего сказать – на другом конце сразу заговорили, вероятно, о чём-то очень важном, потому что Савельев слушал, не перебивая. Наконец, по его холодному и спокойному лицу пробежала тень брезгливости, и он негромко произнёс:

– Вадим, ты пьян что ли?

От этих слов Кир неожиданно для себя засмеялся, но тут же заткнулся под взглядом Савельева.

– Что за чушь ты несёшь, Вадим?

Невидимый собеседник Савельева снова что-то заговорил. Кирилл, поскольку он стоял ближе всех, слышал голос, раздававшийся в трубке – торопливый, порывистый, но слов было не разобрать.

– Хорошо, – опять сказал Савельев, дождавшись паузы, образовавшейся в лихорадочном монологе, и с нажимом повторил. – Хорошо. Я приду. Да, в девять. Я понял куда, Вадим. Прекрати истерику.

Павел Григорьевич положил трубку, тяжело опёрся о край стола и постоял так где-то с минуту, видимо, переваривая полученную информацию. Потом выпрямился, засунул руки в карманы и неожиданно тепло улыбнулся всем.

– Ну, ребята, вы молодцы, что пришли и рассказали. Спасибо. А теперь… извините, мне придётся отлучиться – дела.

– Папа, ты куда-то уходишь? – Ника приподнялась с места.

– Ненадолго, рыжик. Вернусь, ты ещё спать не ляжешь. Степан, – Павел Григорьевич посмотрел на Стёпку. – Скажи отцу… а нет, не надо, – он махнул рукой. – Ничего не говори.

Он направился к двери, но проходя мимо стула, на котором сидел Сашка Поляков, остановился, внимательно посмотрел на Сашку и произнёс:

– Не знаю, решился бы я на твоём месте на такое признание. Честно – не знаю. Но… спасибо. Должен сказать, это смелый поступок, – и Павел Григорьевич вышел из кабинета.

* * *

До КПП Кирилла с Сашкой проводили Ника и Стёпка. Остальные решили ещё задержаться, и, наверно, им было что обсудить, но уже без Сашки. Вера, которую слова Павла Григорьевича мало убедили, процедила сквозь зубы, прожигая Сашку полным презрения взглядом:

– А теперь пусть убирается, – и зыркнула заодно на Марка, который на этот раз не решился никому возразить.

– Я тоже пойду, – Кир нащупал в своём кармане твёрдую фотокарточку Ники, провёл пальцами по гладкому пластику. Непонятно почему, но это успокаивало.

– Ты-то можешь остаться, это он пусть уматывает отсюда.

– Да нет, поздно уже.

Если бы остаться попросила Ника, Кир никуда бы не ушёл – и плевать на поздний час и на присутствие Васнецова, но Ника промолчала. Вернее, что было гораздо хуже, сказала:

– Пойдёмте. Мы со Стёпой проводим вас до КПП.

Ей совершенно незачем было идти и провожать их с Сашкой – они бы прошли и так, по Сашкиной отметке в пропуске, но она пошла, словно хотела самолично убедиться, что они уберутся с её этажа. Что он, Кир, уберётся. И, поняв это, Кирилл вспыхнул и резко отвернулся.

– Ты к себе сейчас? – поинтересовался Кир у Сашки, когда они остались вдвоём на общественном этаже.

За их спиной остался пройденный КПП и лестница, ведущая наверх, по которой уходили Ника и Стёпка. Кирилл не хотел смотреть, но всё равно смотрел. Васнецов протянул Нике руку, и она, не колеблясь, вложила свою маленькую ладошку в его большую и сильную ладонь, их пальцы переплелись, и это чужое нежное прикосновение больно царапнуло, снова вскрыв плохо заживающую ранку.

– Да, к себе, хотя…

Кирилл обернулся. Сашка озабоченно рылся по карманам.

– Чёрт, – он поднял глаза на Кира. – Я, кажется, ключи от квартиры в больнице забыл. Вынул зачем-то, как дурак, из кармана, и, наверно, оставил там в палате, на тумбочке.

– Ну ты даёшь! Пойдём вниз тогда. Может, ещё успеешь до комендантского часа туда и обратно.

– Успею, наверно, – Сашка сказал это так обречённо, что Кирилл всё понял. Поляков боялся встретиться там с Катей.

– Ладно, пошли. Чего теперь, – Кир хлопнул Сашку по плечу. Тот вздрогнул и выдавил из себя что-то похожее на улыбку.

Красные цифры часов над будкой КПП, рядом с которой они стояли, показывали начало девятого. С общественного этажа ещё можно было уехать на двух лифтах: северном или восточном.

– Погнали на северный!

Кир, на дожидаясь Сашкиного ответа, развернулся и побежал. Ехать на восточном лифте, на котором по вечерам отвозили мусор на подземный уровень, к мусоросжигательным печам – двадцать минут трястись среди вони мусорных пакетов – не больно-то хотелось. А северный лифт должен быть отправиться буквально через пять минут.

Они успели. Забежали в лифт почти самыми последними. На их счастье, охранник, проверявший их пропуска перед тем, как пропустить в лифт, сделал знак лифтёру подождать, и тот, хоть и покривился недовольно, но ослушаться охрану не посмел.

Лифт был почти пуст. Не считая лифтёра и Кира с Сашкой, в нём ехала только какая-то парочка, которая, по всей видимости, возвращалась вниз после прогулки по общественным садам, трое рабочих и семья с двумя маленькими детьми.

Кир с Сашкой отошли подальше ото всех, к противоположной от двери стене, Кир по привычке опустился на корточки, и Сашка последовал его примеру.

Лифт медленно тащился вниз, слышен был скрип и скрежет старых тросов. Один из детей, тот, что помладше, противно хныкал – шиканье матери не помогало, а отец, красный от стыда и злости, видимо, не решался отвесить при всех своему раскапризничавшемуся отпрыску подзатыльник. Кир усмехнулся про себя, подумал, что у его отца бы не заржавело – если бы Кир в таком возрасте задумал ныть у всех на виду, ему бы от отца прилетело сразу, надавал бы по шее при всех и крепким словцом бы ещё припечатал. Интересно, у Сашки тоже батя на руку тяжёл?

Кир покосился на Сашку. Тот сидел, подтянув к подбородку ноги, смотрел куда-то перед собой.

Странная штука жизнь, подумал Кирилл. Вот он, например, должен Полякова презирать. Как Вера. Или как Васнецов с Лёнькой. И не без оснований – ведь есть же за что-то. Но вместо этого он сидит сейчас с ним в лифте и думает, как дурак, надавал бы Сашкин отец ему по шее, если б Сашка ныл, как этот мелкий пацан, который уже всем, включая своих родителей, изрядно надоел, или не надавал. И сочувствует ему. Вообще, в целом сочувствует.

До Кира вдруг дошёл смысл сказанного Савельевым. Про смелый поступок. Там наверху эти слова слегка удивили его, а теперь он вдруг понял. У Полякова не было никакой необходимости признаваться в этом. Более того, это признание делало его окончательным изгоем. Даже в глазах Кати, обладающей редким даром понимания и прощения, этот Сашкин проступок, мелкая трусость, подлость, его молчание, которое – что бы там ни говорил Павел Григорьевич – могло бы предотвратить случившуюся трагедию, всё это подводило жирную черту под их отношениями. И Сашка, с его-то умом, не мог не понимать этого. И всё же он рассказал про подслушанный разговор.

– Зачем?

Кир и сам не заметил, как сказал это вслух.

– Что зачем? – обернулся к нему Сашка.

– Зачем ты признался? Сейчас? Ведь никто никогда бы не узнал. Ведь тебя же не видели, так?