Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

– Он вышел!

– Что? – Сергей отвлёкся от размышлений и не сразу понял, о чём говорит Юра. Тот смотрел в планшет, на который только что пришло сообщение.

– Кравец. Он вышел из пятого КПП, вот тут, – Рябинин ткнул пальцем в карту, которую быстро развернул на экране. – Стоит, ждёт лифта. За ним пошёл Матвейчук. Он даст нам знать, куда он поедет.

Сергей заглянул в планшет Рябинина.

– Что за Матвейчук? На него можно положиться? Надёжный? Не упустит?

– У меня все надёжные. Должен сработать, как надо. Хотя и Антон не лыком шит.

Сергей замер. Сейчас всё решится. Надо разбираться с зарвавшимся Кравцом и заканчивать дело с Павлом. Теперь он не даст себя обмануть – пока лично не увидит труп своего братца, расслабляться нельзя.

Несколько минут они напряжённо молчали, не сводя глаз с планшета. Ребята с КПП должны были сообщить, когда сядут в лифт Кравец и этот соглядатай, как там его, Матвейчук. Сергей просчитывал в уме все варианты. Надо срочно собирать отряд, человек десять, от силы двадцать, хорошо обученных, лучших.

Планшет издал негромкий звук.

– Они сели в лифт, – сообщил Юра, алкоголь, кажется, его немного отпустил, он собрался или хотя бы старался, что уже было хорошо. – Кравец и Матвейчук. И что теперь, Серёжа?

Да, Юра, конечно – не генерал Ледовской, поморщился Ставицкий. Тот бы не стал спрашивать, что делать. Тот бы организовал операцию в лучшем виде. Но такого, как старый генерал, у Сергея не было, и потому всё приходилось делать самому, контролировать каждый шаг. И за неимением лучшего опираться на Юру, исполнительного, преданного и, увы, совершенно безынициативного. Но выбирать не приходилось. Сейчас важнее именно преданность. Пусть даже такого человека как Юра, опустившегося, трусливого, почти сломленного…

* * *

– Что же мне делать, Серёжа? Что?

Юра Рябинин сидел у него в гостиной, размазывая по лицу пьяные слёзы и сопли. Перед ним стояла початая бутылка коньяка – уже вторая. Первую он высадил так быстро, что Сергей даже не успел заметить, и теперь, то и дело подливая себе, бессвязно скулил, шмыгал носом и обтирал об себя потные ладони.

Что смотреть на пьяного, распустившегося родственника, что слушать его – было одинаково неприятно. И дело было даже не в том, что Юра заикался, мямлил, то бормоча себе под нос, то срываясь на крик и густо приправляя свою речь матом, чего Сергей абсолютно не выносил, дело было в самой истории – дурно пахнущей, в общем-то банальной, но оттого не менее мерзкой.

– Она меня прижала к стенке. Руки вывернула! – Юра вскинул свои короткие руки с растопыренными толстыми пальцами и фальцетом протяжно выдохнул. – Су-у-ука-а-а-а.

Из путаного рассказа Рябинина Сергей уже знал, кто такая эта «она». Молоденькая горничная, как там её – Ксюша, которую Наталья взяла на работу где-то год назад. Юная, хорошенькая плебейка, с розовыми круглыми щёчками, белокурыми кудряшками и глупыми фарфоровыми глазами, маленькая, сдобная, словом, тот самый типаж, который внушал самому Сергею отвращение, но который так нравился Юре.

Увы, у его родственника было две страсти: выпивка и молоденькие девочки. Наталья знала о первой страсти своего мужа и кое-как её контролировала, а вот о второй – то ли не догадывалась, то ли предпочитала не замечать. Впрочем, пока это не выносилось за пределы семьи на всеобщее обозрение, можно было и закрывать глаза, но, увы, сейчас вся эта грязная история грозилась вылиться наружу, замарав всех вокруг. И виной этому был Юра, жирный похотливый боров, не умеющий держать себя в руках.

– Ну а деньги? – Ставицкий аккуратно отодвинул от Юры бутылку. – Деньги ты ей предлагал?

– Она, – Юра осоловело взглянул на него и неуверенно икнул. – Она не хочет… деньги. Она хочет…

То, что она хотела, тоже было понятно. Не нужно было быть великим детективом, чтобы догадаться. Ксюша, хоть ума и с гулькин нос, а обвела Юру вокруг пальца в два счёта, с исконной бабьей хитростью сыграв на мужском тщеславии, и Юра, забыв, что он уже давно вместе с молодостью утратил и свою подтянутость, и свою привлекательность, зато обзавёлся свисающим животом и мешками под глазами, поверил льстивым словам хитрой девчонки, которая сладко пела ему о горячей любви.

Любовь, как и водится у плебса, была только к Юриному кошельку, хотя вначале девочка старательно и ловко демонстрировала обратное – от Юриных подарков отказывалась и денег не брала, зато потом прижала размякшего и ошалевшего от любви Рябинина к стенке, сообщив тому о своей беременности и пригрозив, что всё расскажет жене, если Юра не согласится уладить дело полюбовно.

– А как я на ней женюсь? Ну как? А Наташа? А если она узнает? – ныл Рябинин, и по его потному красному лицу текли слёзы. – И ещё работа… Она пригрозила всё рассказать Ледовскому. А старый хрыч чтит семейные ценности, он за такое по головке не погладит, совсем, конечно, не погонит, но доверия я его лишусь… Но главное, Наташа.

Юра привстал и потянулся за бутылкой. Налил и быстро опрокинул в себя, снова плюхнулся на диван, растекся жирным трясущимся студнем, жалобно всхлипнул. Сергей брезгливо морщился, глядя на Рябинина, уже изрядно пьяного, плохо соображающего, и думал.

Вообще-то, первой мыслью было прогнать его к чертям, пусть сам выкручивается. Дураков Ставицкий не любил. И считал, что за глупость надо расплачиваться. Удержало его два соображения.

Во-первых, Наталья.

Не то, чтобы он к ней был сильно привязан, Сергей считал, что привязанность, любовь, дружба, симпатии – это всё от слабости человеческой проистекает. Тут было другое. Он хорошо усвоил уроки своей бабки – Киры Алексеевны Ставицкой. В детстве он боялся её до дрожи, но со временем, взрослея, стал понимать и ценить её. Бабка как раз была из тех самых, пастухов. Настоящая Андреева. И ничто её не сломило. Она умудрилась выжить и не просто выжить, а сохранить своё положение и достоинство. Она всегда была королевой – не зря у него сложились детские ассоциации с мультиком. Снежная Королева. Гордая, ледяная, неприступная. Находящаяся так высоко, что простым смертным и не дотянуться.

Сергей помнил, как однажды, пересилив свою робость, он подошёл к ней и попросил рассказать о семье. О нашей семье, так он сказал, и Кира Алексеевна, повернув к внуку красивое и холодное лицо, по которому лёгким крылом скользнуло удивление, внезапно сказала: пойдём, и увлекла его за собой, в одну из комнат, где за застеклёнными дверцами массивных безупречно-белых шкафов хранились старые фотографии в пухлых альбомах, бумажные письма и записки, потрёпанные дневники и неумелые детские рисунки.

Она рассказывала ему про жизнь до мятежа, про его прадеда – Алексея Андреева, про своего брата-близнеца Кирилла, его настоящего деда. Именно под её влиянием Серёжа стал изучать историю, генеалогию, генетику и евгенику. А ещё бабка говорила, что главное – это всегда держать лицо, быть на высоте. Что бы ни происходило, никто не должен видеть твою слабость и боль. Андреевы, Ставицкие, Барташовы – это соль Башни, сливки, лучшие. И даже сейчас, когда некоторые думают, что величие их родов позади, они не имеют права опускаться на уровень черни. Они – особенные, элита. И должны держаться вместе.

Потому Сергей и не мог допустить того, чтобы Наталью Барташову изваляли в грязи, если Юрина интрижка вдруг выползет наружу. Он представил, с каким упоением будут судачить об этой истории, как будет шептаться за её спиной прислуга, сплетничать бывшие подружки. Допустить этого Сергей не мог, ему казалось, что вместе с именем Наташи растопчут и его репутацию, репутацию всех, кто выжил из великих семей. Потому что именно Наталья Барташова, после смерти бабки Киры, являлась олицетворением былого блеска их предков.

Вторая причина, по которой Сергей решил помочь Рябинину, была более меркантильна. Никак нельзя было допустить, чтобы Юра потерял доверие генерала Ледовского. Сергей уже тогда подбирался к Савельеву – после казни Литвинова Башню и Совет трясло, и лучшего момента, чтобы свалить Павла, и придумать было нельзя. Мешал только старый генерал. Этот хитрый лис прекрасно чувствовал опасность и усиливал влияние армии, подгребал под себя всё, возводя между всеми и Савельевым железную стену из преданных, хорошо обученных и вооруженных людей. Напрямую противостоять этой силе было невозможно. Оставалось развалить её изнутри. А для этого Рябинин был просто незаменим.

К тому же, повязав себя с ним этой тайной, Сергей обретал рычаг влияния на трусливого родственника. Юра был пуглив и осторожен и без серьёзной причины Ставицкому вряд ли удалось бы уговорить его пойти против своего начальника.

– Хорошо, Юра, я тебе помогу.

Его спокойная фраза слегка отрезвила Рябинина. Он даже оторвался от диванных подушек, посмотрел на Сергея, и в его пьяных глазах мелькнуло что-то – то ли надежда, то ли благодарность.

– Но ты всё должен сделать сам. А я научу тебя как.

Сергей заговорил, и Юра, слушая его, покорно и испуганно кивал, и слюна тонкой струйкой сбегала из уголка рта, застревая в неопрятной, пробивавшейся на жирном подбородке щетине.

Юра действительно всё сделал сам. Проблемы больше не существовало, как не существовало теперь и той, которая эту проблему создала. Но с тех пор в Юре Рябинине что-то надломилось. Он стал ещё больше пить, и всё чаще и чаще напоминал Сергею тряпичную куклу, уныло и бестолково дергающуюся на ниточках. И казалось, теперь даже умелым рукам кукловода не всегда удавалось оживить её.

* * *

– Есть!

– Что? – Сергей дёрнулся и глянул в планшет, на который только что пришло новое сообщение.

– Они вышли на шестьдесят первом этаже. Матвейчук их ведёт.

Все мысли о Рябинине вылетели у Ставицкого из головы. Сейчас не время. Как быть с Рябининым, он разберётся позже. А теперь Савельев. Главное – Савельев.

Время тянулось невыносимо долго. Сергей видел, как Юра косится на шкаф в углу, там был небольшой бар, и Рябинин об этом знал. Сергей, хоть и не любил спиртное – считал его уделом слабаков, – сейчас и сам не отказался бы от глотка, нервы были натянуты до предела. Но нельзя. Голова должна оставаться ясной. Второго промаха с Савельевым он не допустит.

Снова планшет.

Сергей судорожно сглотнул, снял очки, строчки расплывались, от волнения он не мог их прочитать. Пока он протирал стёкла, услышал, как чертыхнулся Рябинин, понял – опять что-то пошло не так.

– Матвейчук его потерял. Кравец скрылся на Северной лестнице. Он не мог за ним последовать, сразу бы себя выдал.

Юра смотрел, не отрываясь, его лицо всё больше кривилось от страха.

– Серёж, что теперь делать? А? – беспомощно проговорил он.

Ставицкий сделал глубокий вдох. Пожалуй, надо менять Юру. Наталью жаль, но с таким главой военного сектора работать невозможно. Видимо, алкоголь и потрясения после двух убийств окончательно подкосили Рябинина. Сломали его под корень.

– А теперь, Юра, – Сергей наклонился к Рябинину вплотную. – Слушай меня внимательно. Деваться там ему некуда. Ясно, что он пошёл вниз. Ты же поставил там охрану, на пятьдесят четвёртом, после того случая? Ведь так?

– Я… я хотел, но я подумал…

– О боже! – Сергей едва удержался, чтобы не выругаться, но нашёл в себе силы, собрался. Не пристало ему уподобляться черни.

Рябинин часто заморгал, вжался в кресло, словно приготовился к удару, и пробормотал:

– Но на двадцатом охрана есть. Там поставил… я поставил…

Он был очень жалок. Испуганный, сломанный, в общем-то уже почти ненужный. Почти. Сейчас только доведём эту партию до конца и…

– Хорошо, Юра, – Сергей холодно улыбнулся. – Хорошо, что поставил. А теперь…

Он подошёл к одному из шкафов, вынул оттуда папку со схемами Башни, быстро нашёл нужное.

– До двадцатого этажа там только производство. В функционирующие цеха вход с Северной лестницы закрыт, да и нечего Кравцу там делать, в производственных цехах. Значит, остаются только заброшенные этажи, где производство ликвидировали после Савельевского закона. А это у нас двадцать шестой, тридцать четвёртый, пятидесятый и пятьдесят третий этажи. Всего четыре. И Кравец прячет девчонку на одном из них. Мне нужен отряд, – Ставицкий оторвал голову от планов. – Человек десять, опытных, с оружием, разумеется. И проверенных, Юра, чтобы без фокусов. Понял? Выполняй.

Рябинин побагровел и потянулся к телефону.

Глава 30. Рябинин

Юра плотно прикрыл дверь своего кабинета, подошёл к книжному шкафу, вытащил несколько толстых книг – там, в глубине, он держал неприкосновенные запасы коньяка, прямо за томиками Есенина. Юра привычно хмыкнул. Ему всегда казалось, что это весьма остроумно – прятать спиртное именно за Есениным, этот древний поэт, если он правильно помнил, тоже был совсем не дурак выпить. Наталья в последнее время строго следила за количеством алкоголя, которое он употреблял, при каждом удобном случае выговаривая ему, что такое поведение недостойно его, их семьи, их рода… чёртова рода! Сколько уже можно постоянно напоминать себе и всем про своё происхождение, кому это интересно, кроме самой Натальи и ещё нескольких уцелевших осколков тех времён. Хотя, впрочем, теперь, если исходить из того поддельного документа, который вручил ему Ставицкий, и который сам Юра обнародовал на Совете, возможно, всё это и будет вскоре иметь значение.

Тёмная пузатая бутылка блеснула в недрах шкафа. Юра извлёк её наружу, аккуратно задвинув томики Есенина на место, и, не в силах больше терпеть, откупорил и прямо из горла сделал несколько глотков, удовлетворённо выдохнул, чувствуя, как пламя крепкого напитка разливается внутри, отогревает его, успокаивает, делает все проблемы далёкими и нестрашными.

И только потом он вернулся к столу, уселся в своё любимое кресло, щедро плеснул новую порцию в хрустальный стакан, стоявший тут же, рядом с графином с водой, и машинально поставил бутылку на пол, на всякий случай, чтобы Наталья не увидела, если вдруг вернётся и зайдёт. От этого машинального жеста Юра скривился. Дожил. Он же не щенок какой, он – член Совета, почти главный в армии, оставались ещё кое-какие формальности, и он окончательно вступит в должность, станет генералом и тогда… Так почему же он, без пяти минут генерал, пожалуй, самый сильный человек в Башне, вынужден как прыщавый подросток прятать бутылки и постоянно притворяться, чтобы Наталья не догадалась. Почему? Чёртова Наталья!

Жену свою Юра давно уже не любил. Да и любил ли когда-то? Возможно. По крайней мере, так ему казалось в юности. Хотя, наверно, в том чувстве, которое он испытывал к молоденькой Наташе Барташовой, было больше гордости и удовлетворённого самолюбия, из-за того, что эта блестящая красавица, обитающая чуть ли не в самых роскошных апартаментах на всём Надоблачном ярусе, неприступная, как крепость, выбрала его, молодого военного Юрку Рябинина. Из многих кавалеров выбрала. Нет, теперь он понимал, почему. Из-за того, что его родители тоже когда-то были не последними людьми. Не такими знатными, но всё же…

Тогда Юра не придавал этому значения – тем более, что все свои преференции Рябинины растеряли сразу после Мятежа. Выжили, уже хорошо. А вот отец Натальи, Леонид Барташов, как-то умудрился всё сохранить: и огромную квартиру, забитую антиквариатом, и даже какое-никакое положение в обществе.

Юра хорошо помнил, как впервые попал в их апартаменты. Наталья долго у порога приводила в порядок его костюм, придирчиво оглядывала каждую мелочь, досадливо морщилась. По её настоянию для знакомства с будущим тестем Юра надел на себя лучший костюм, сходил в парикмахерскую, но Наталья всё равно недовольно бормотала себе что-то под нос, поправляя его воротничок и узел на галстуке. Леонид Александрович, подтянутый, ещё не старый, сухой, отстранённый, с таким же немного брезгливым выражением на лице, как у его дочери, принял Юру прохладно. И больше интересовался его родителями и семейными связями, чем самим Юрой. А он, совершенно ошалевший от внезапно обрушившейся на него роскоши (кажется, до этого он ни разу не видел столько раритетных и ценных вещей, собранных в одном месте), только и думал о том, какое это счастье – жить в этих комнатах, среди всего этого богатства, с прислугой, бесшумно скользящей по коридорам, в окружении бесценных книг и предметов искусства.

У Юры всё сбылось – теперь в этой квартире жил он. И не просто жил, а считался тут хозяином. Но Рябинин не обольщался – именно что считался. Настоящей хозяйкой всего этого была Наталья. А ему, Юре, просто дозволялось быть её мужем. До него снизошли, и его жена не давала ему забыть об этом ни на минуту.

К Наталье он испытывал странные чувства. Та юношеская влюблённость, которая то ли была, то ли нет, исчезла, уступив место ненависти и отупляющему страху. В присутствии своей жены Юра словно бы терял волю, сжимался и делал всё, что она ему скажет, боясь каким-то неправильным поступком заслужить её неудовольствие.

Как женщина она его давно не привлекала. Наталья даже в постели умудрялась оставаться неприступной и далёкой, и когда Юра исполнял свой супружеский долг (а он его именно исполнял, служил, как верный присяге вояка), она принимала его ласки безразлично и холодно. И у Юры каждый раз возникало ощущение, что он сдаёт экзамен, а не занимается любовью с собственной женой.

Рябинин снова выпил коньяк одним глотком, потянулся за бутылкой, долил. Уставился невидящим взглядом в ажурные грани стакана, в ожидании, что любимый напиток изгонит из головы неприятные мысли. И страх. Липкий, привязчивый страх, который, казалось, въелся в него, пропитал его насквозь.

Неудивительно, что он начал ей изменять. А что ему ещё оставалось делать, здоровому молодому мужику? Изменял осторожно, шифруясь, перестраховываясь и тщательно скрывая свои похождения. Женщин Юра выбирал всегда одинаковых, максимально непохожих на жену – мягоньких, пухленьких, уступчивых дурочек. Конечно, он им платил и прекрасно понимал цену их любви и восторга. Но это было даже неплохо – он платил, он диктовал свои условия, он был главным. Наконец-то главным, а не обслугой, приложением к жене, удобным мужем, которого, как кобеля выбрали для вязки с породистой сукой.

А потом появилась она, Ксения, Ксюша… Мягкая, домашняя, сдобная, такая милая и уютная, взирающая на Юру, как на божество. Как на самого лучшего мужчину на свете. На него никто так не смотрел раньше, кроме проституток, конечно, но тут Юра не обольщался – эти будут смотреть с любовью на каждого, кто заплатит. А Ксюша даже от подарков отказывалась. Жарко прижималась к нему, утыкалась лицом в шею, покрывая её быстрыми поцелуями и шептала «Юрочка, ну зачем? Мне ничего не надо. Кроме тебя самого, мой тигрёнок». И от этого глупого «мой тигрёнок» Юра сходил с ума, переставал соображать. Превращался в какого-то другого Юру – смелого, сильного, красивого, того, по которому сохнут женщины и которого уважают мужчины. Он был счастлив, как никогда в жизни, потому что поверил, что наконец-то его любят не за происхождение, приемлемое для её высочества Барташовой, и не за деньги. А просто потому что…

И вдруг всё рухнуло.

В тот день Юра пришёл с работы раньше, отпросился у Ледовского, знал, что Наташа с дочерью куда-то приглашены, а дома его ждёт Ксюша.

Она действительно его ждала. Кинулась к нему, прямо в прихожей, едва он вошёл. Прижалась всем телом, обвилась вокруг.

– А у меня для тебя сюрприз, Юрочка, – жарко защекотала его своим дыханием, и от этого слова «сюрприз», которое она произнесла нежным шёпотом, у Юры сладко заныло в паху. Он сграбастал её, забыв даже про то, что дверь всё ещё не заперта, принялся жадно мять пухлое, юное тело, потянулся губами к её рту, нежному, влажно поблёскивающему в полутьме коридора.

Она не сопротивлялась, только засмеялась, провела пальчиком по его губам и снова зашептала, подставляя под его жаркие поцелуи детскую, беленькую шейку.

– Скоро, Юрочка, у нас будет времени на ласки сколько угодно, и никто, слышишь меня, никто не сможет нам помешать. Потому что у нас будет ребёнок, Юрочка, и мы теперь с тобой поженимся. Правда здорово, мой тигрёнок?

Он не сразу понял, что она сказала, и ещё продолжал по инерции тискать её, слюнявя шею и грудь, бесстыдно вывалившуюся из расстёгнутого форменного платья, и только, когда она, кажется, в третий раз повторила «у нас будет ребёночек, мой тигрёнок», до него наконец дошло, и его ударило по голове, как обухом. Ксюша продолжала горячо и ласково ворковать, рисуя радужные картины их будущей счастливой жизни, а в его душу медленно и неотвратимо вползал страх. Юра отчётливо представил себе, что будет дальше, как всё будет. Он говорит Наталье, что уходит от неё, и она… Господи, ну что за ерунда в самом деле! Как уходит? Куда он уходит? Из этой квартиры, где он привык жить, от роскоши, от удобств, от своего кабинета, где он хоть чуть-чуть, но чувствовал себя хозяином, от этих обедов, вкусной еды и дорогого алкоголя? Куда он пойдёт? Куда?

Нет, конечно, ему, то есть им – теперь уже им – выделят апартаменты, чуть ниже и попроще, хотя и немаленькие, здесь на поднебесном уровне всё же не жалкие клетушки, как внизу, но хуже, всё равно хуже, чем эти. И мебель там будет старее и обшарпанней, и обои на стенах попроще, и вместо шёлковых простыней – синтетический суррогат, и, чёрт возьми, это ещё в лучшем случае. В лучшем! Ледовской за такие фокусы его явно по головке не погладит – старый хрыч разводов не одобрял, но хуже всего Наталья. При мысли о возможной мести жены у Юры из груди вырвался стон.

– Что такое, тигрёнок? Ты не рад?

Он забормотал что-то невнятное. Про деньги, про аборт, снова про деньги. Вспомнил о своей карьере, о жене. Есть же хорошие врачи, говорил он, всё можно устроить. Она не хочет? Ничего страшного. Он готов выделять некоторую сумму денег ежемесячно, хорошую сумму денег. Но она должна понять его. У него жена. У него дочь в конце концов.

Она слушала его внимательно, ему казалось, что она согласится с его доводами, что она…

– Значит, ты хочешь от меня избавиться. От нас избавиться, – на милом личике появилось странное, незнакомое Юре выражение. Оно стало острым, злым, неестественно вытянулось, пухлые губки сжались в струнку, а в голубых глазах блеснул лёд – словно в комедии дель арте актер случайно обронил свою маску, явив публике истинное лицо. И это лицо пугало и без того не отличающегося смелостью Юру.

– У тебя ничего не получится, мой тигрёнок, – прошипела она. – Не расскажешь своей жене сам, расскажу я. Во всех подробностях расскажу, пусть знает. И на работу твою напишу, твоему генералу. Всё сообщу. И как ты его старым хрычом называл. И не думай, что я соглашусь на аборт. Ну уж нет. У нас, Юрочка, родится ребёнок. Твой ребёнок. Который тоже достоин жить в роскоши и богатстве. Понятно тебе?

Она уже не шипела, а кричала. Много чего. И Юра видел – она не врёт, она действительно всё так и сделает, приведёт свои угрозы в исполнение, и тогда конец, всему конец. Всему.

Юра Рябинин плохо помнил, чем тогда закончилась эта безобразная сцена. Кажется, он ей чего-то наобещал, наплёл, глядя в полное недоверия, теперь уже чужое и незнакомое лицо. Говорил какие-то слова в надежде выиграть время, лихорадочно соображая, что же дальше, как дальше. Кажется, потом всё закончилось сексом, вернее, его жалким подобием – Юра снова почувствовал, что сдаёт экзамен, только на этот раз уже другой женщине, и экзамен этот он с треском завалил.

Потом потянулись тоскливые дни. Дамоклов меч, нависший над ним, уже не просто щекотал его темечко, он вонзался – Юра физически ощущал безжизненную холодную сталь, готовую в любую минуту обрушиться на него. Нужно было на что-то решаться, но именно этого Юра сделать и не мог.

Он никогда или почти никогда не принимал решений. В быту, в обычной жизни, за него всё решала Наталья. На службе он подчинялся приказам генерала. И его это устраивало. Он привык. И вот теперь, когда ни Наталья, ни генерал ничем не могли помочь, Юра вдруг впал в прострацию, потому что как быть, он не знал. Ему требовалось переложить ответственность, хотя бы её часть, на кого-то ещё. Если бы у него были друзья, это бы, наверно, как-то помогло, но друзей у него не было. Были сослуживцы, с которыми он находился в ровных и доброжелательных отношениях, было начальство, и всё.

Юре ничего не оставалось, как только предаваться своим горестным раздумьям и пить, что он и делал – заливал тоску и безвыходность ситуации алкоголем и отчаянно, остро жалел себя. И вот в один из особенно ярких приступов жалости после пары бокалов любимого напитка Рябинину пришла в голову мысль о Ставицком. Серёже Ставицком, родственнике его жены.

Ставицкого Рябинин знал давно, по молодости даже пытался подружиться, но быстро оставил эти попытки. Серёжа держался с ним ровно, вежливо улыбался, говорил приветливые дежурные фразы, но и только. Ставицкий был немного странным, среднего роста, субтильного телосложения, неприметный, и, если бы не огромные, несуразные очки и не дурацкая манера постоянно их снимать и протирать, он мог бы легко затеряться в любой толпе, остаться незамеченным. Странность родственника поначалу казалась Юре забавной, но только поначалу, очень скоро он понял, что у Ставицкого два лица – слегка заикающийся и застенчивый на людях, прячущий тёплый бархат глаз за толстыми и смешными линзами, в кругу своих он заметно преображался. Нет, голос Серёжи по-прежнему звучал ровно и ласково, и в этой ласковости можно было утонуть, как в мягкой и душной перине, но было и другое. Серёжа Ставицкий тоже носил маску, и когда он чуть-чуть приподнимал её, Юра видел спокойную холодность, равнодушие и жестокость, и это настораживало, а на контрасте с нелепой внешностью Сергея, ещё и пугало.

В общем-то Юра даже где-то радовался, что Ставицкий не сильно рвётся в друзья, ограничиваясь обществом Юриной жены. У них с Натальей были свои разговоры, какая-то запутанная семейная драма, Рябинина не сильно интересовали все эти родовые связи, кто там кому кем приходился. Старые истории о былых временах, замшелые тайны рода навевали скуку, которая зевотой сводила скулы, когда Юре приходилось присутствовать при их встречах. И он вполне свыкся с таким положением вещей, но в последнее время Ставицкий вдруг изменился. Сам пошёл на сближение, буквально круги нарезал, приглашал выпить. Юра не отказывался и не замечал, что во время их посиделок, Сергей почти не пьёт сам, зато охотно подливает Юре, вызывая его на странные и непривычные разговоры. Где-то в глубине души шевелилась мысль, что всё это неспроста, и что Ставицкому, который к тому времени, сделав невероятный и головокружительный рывок в карьере, добрался до места в Совете, явно чего-то надо, но Юра гнал эту мысль прочь, теша своё самолюбие тем, что его наконец-то допустили в избранное аристократическое общество.

Рябинин был уже изрядно пьян, когда ему в голову пришла мысль о Ставицком и о том, что тот может помочь ему, и, посчитав эту мысль не просто хорошей, а гениальной, он, засунув в портфель, с которым почти никогда не расставался, пару бутылок коньяка, двинулся к Сергею. Уже в прихожей, пытаясь нащупать в темноте кнопку, чтобы открыть двери, он услышал голос жены, доносившийся из столовой. Наталья выговаривала Ксюше по поводу плохо начищенных подсвечников. И от того, что эти две женщины, от которых исходила угроза для него, были сейчас вместе, Юра почувствовал такую тоску и такой страх, что он буквально выкатился из квартиры, а, когда добрался до Ставицкого, его душили пьяные слёзы жалости к самому себе и своей почти заглубленной жизни.

От того разговора со Ставицким в Юриной памяти остались только какие-то обрывки. Он много и долго говорил, вываливая на задумчивого и молчаливого родственника свою историю, много пил – ему казалось, не пьянея, но на самом деле всё больше и больше утопая в пьяном угаре, и вдруг резко протрезвел, когда Сергей наконец заговорил.

Нет, к тому, что предлагал Сергей, он был не готов. Это звучало абсурдно, страшно, и от безжизненного голоса Ставицкого к горлу подступала тошнота.

– …ты всё должен сделать сам. А я научу тебя как.

Это было похоже на инструкцию, только на очень страшную инструкцию, но самым ужасным было то, что в конце Юра уже сам повторял за Ставицким свои действия: дождаться, когда Наталья уйдёт (Наташу с Олей я приглашу в этот вечер к себе, Юра), отвлечь Ксюшу (как же её отвлечь, господи), убить (Юра, постарайся, чтобы не было крови, удушить – гораздо эстетичнее, поверь мне), открыть дверь (к тебе постучатся, Юра, условным стуком, два раза), придут люди (просто покажешь им, где труп) и всё.

– …и всё, – закончил Ставицкий.

– И всё, – эхом повторил вслед за ним Рябинин.

Повторил, уже понимая, что сделает то, что сказал ему Сергей.

После этого инструктажа Юра на время вынырнул из пьяного угара – вынырнул ради одного единственного дня, вернее вечера, и только за тем, чтобы потом занырнуть туда снова.

День Сергей ему назначил сам, и этот день так болезненно и остро врезался в память, что Юра мог бы по минутам повторить всё, что тогда происходило: вот он сидит в своём кабинете, трезвый как стёклышко, стараясь не глядеть в сторону книжного шкафа, где на привычном месте, за томиком Есенина, его ждёт награда (Юра мысленно пообещал себе, что выпьет, но потом, когда всё будет позади); откуда-то из комнаты и коридоров доносятся голоса жены и дочери (скоро, очень скоро он будет свободен и даже слегка пьян); вот жена заглядывает к нему в кабинет, вопросительно и слегка удивлённо смотрит на пустой стакан на его столе (она, наверно, всё знает, но по этой чёртовой женщине никогда ничего не поймёшь); опять какие-то движения в прихожей, дочь что-то спрашивает, жена отвечает (как же медленно ползут минуты, стрелка словно приклеилась к цифре семь); и наконец громко хлопает входная дверь.

Почему-то именно в эту минуту, вместе со звуком закрывающейся двери, до него вдруг дошло, что он совсем не подумал о деталях. Задушить – это понятно, Сергей накануне всё правильно ему разложил – никакой крови, не нужно будет избавляться от перепачканной одежды и оттирать пол и предметы мебели, до куда могут долететь брызги. Да и специального орудия не требуется, подойдёт любой ремень или шарфик. Ремень или шарфик. Или шарфик… Его глаза суетливо забегали по комнате в поисках подходящего предмета.

Ксения к нему не заходила. Но он знал, она где-то там, в одной из многочисленных комнат огромной квартиры – в гостиной, протирает поверхности шкафов и ручки кресел от несуществующей пыли, или в столовой, в сотый раз наводит порядок в серванте из тёмного дуба, или в комнате дочери, или… Ну и хорошо. Юра с шумом выдохнул. И хорошо. Он сам пойдёт. Найдёт её. Приблизиться сзади и накинет на шею… ремень или шарфик…