Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

Глава 6. Мельников

Величко уже заканчивал, подводил итоги. Его сочный густой голос звучал размеренно и неторопливо, и Олег почувствовал что-то, близкое если не к расслабленности (всё же расслабляться было рановато), то к спокойствию. У них всё получилось или почти всё. Савельев с Литвиновым уже должны быть на АЭС, и, скорее всего, их беспрепятственно пропустили: Павел, когда надо, умел быть очень убедительным, плюс с ним Борис – а этот, похоже, в своей жизни вообще один единственный раз прокололся, когда вздумал помериться силами с Савельевым, так что…

Олег едва заметно улыбнулся, поднял голову и поймал улыбку Анжелики Юрьевны. Улыбалась ли она ему в ответ или каким-то своим думам, было непонятно, да и неважно по большому счёту, просто улыбка этой красивой, ухоженной женщиной добавила ещё монетку в копилку общего ощущения, что всё страшное уже позади, и можно наконец выдохнуть. Даже бледный Соколов, теребящий потными пальцами ворот рубашки, уже не вызывал сильной озабоченности. Мельников был уверен, что он всё вычислил правильно, и, значит, дело осталось за малым: закончить заседание и взять этого неряху в оборот.

– … то есть, пока Павел Григорьевич внизу, – Константин Георгиевич слегка откинулся на спинку кресла – сегодня он занимал место Савельева, да и по праву. – Пока Павел Григорьевич внизу, большинство решений, касающихся текущих дел, будут приниматься, как и раньше, коллегиально, а ответственные, критические вопросы придётся решать…

Константин Георгиевич прервался на полуслове. За дверью зала заседаний, из приёмной, послышался странный шум. Чьи-то голоса, глухой звук, словно уронили стул или ещё какую-то мебель. А потом вдруг раздался выстрел, другой, автоматная очередь.

Анжелика Юрьевна вскрикнула первой, инстинктивно подалась к Богданову, но тот уже вскочил, как будто собирался куда-то бежать, трусливо прикрыв лицо руками. Соломон Исаевич принялся тихо взывать к богу с утроенной силой. Сам Олег подался вперёд, привстал, не сводя глаз с двери.

Перестрелка стихла. Дверь медленно открылась, сначала появились двое военных с автоматами, угрюмо оглядели присутствующих и замерли по обе стороны от проёма. И вслед за ними в зал вошёл Рябинин.

– Что вы себе позволяете, Юрий Алексеевич! – пискнул Богданов, он постарался скрыть свою панику, снова плюхнулся в кресло, но дрожащий голос выдавал его волнение.

Рябинин держался уверенно. Его жесты были спокойными, медленными, он сделал два шага и остановился, широко расставив ноги. А вот лицо у него было красным и напряжённым. Слишком красным и слишком напряжённым, словно Рябинин прилагал усилия к тому, чтобы его держать, потому что если он расслабится, то его лицо расплывётся, растечётся, как блин на сковороде. Он заговорил – медленно, старательно выговаривая каждое слово. И по тому, как тщательно Юрий Алексеевич артикулировал, по этому напряжённому лицу и по всей его позе, Мельников догадался – Рябинин был пьян. Как врач, Олег прекрасно знал все эти симптомы.

– В Башне объявляется военное положение, – проговорил Рябинин, не сводя мутноватого взгляда с Величко. – Извините, Константин Георгиевич, но я вынужден заключить вас под стражу… Пока.

Олег вздрогнул и стал подниматься с места, но был немедленно остановлен. Величко бросил на Мельникова один короткий взгляд, и Олег сразу всё понял, осел обратно в кресло. «Ни слова, Олег, – прочёл он во взгляде Величко. – Никто не должен знать, что мы заодно. Иначе…»

Олег понимал, что будет иначе. Иначе его тоже схватят люди Рябинина. И заключат в какой-нибудь каземат на военном этаже, и тогда у него не будет никакой свободы действий. И некому будет помочь ни самому Величко, ни Савельеву, который сейчас внизу. Мельников стиснул зубы и промолчал.

– Будьте добры, объяснитесь, Юрий Алексеевич, – подал голос Звягинцев. – Что здесь происходит?

В зал вошли ещё несколько солдат, рассредоточились по периметру, вопросительно уставились на Рябинина.

– Арестуйте его! – распорядился Рябинин, указывая на Константина Георгиевича.

– На каком основании? – поинтересовался Величко. Ни один мускул не дрогнул на лице старика, он смотрел на Юрия Алексеевича даже с некоторым любопытством, и, если и волновался, это было невозможно заметить.

Рябинин замялся под суровым взглядом главы производственного сектора.

– На основании… – начал он.

– Спасибо, Юрий Алексеевич. Дальше я сам, – тихий мягкий голос, прервавший Рябинина, невозможно было ни с кем спутать. Сергей Анатольевич, обладатель этого голоса, бесшумно проскользнул в зал, оценил обстановку, ободряюще кивнул Рябинину. – Извините, что прервал ваше совещание. К сожалению, я вынужден был это сделать. Генерал Рябинин прав, – Мельников отметил, что Ставицкий назвал Рябинина генералом, но насколько он сам помнил, это звание Рябинину ещё присвоено не было. Лихо забирают. – В связи с открывшимися неожиданными обстоятельствами я вынужден был взять власть в свои руки и объявить военное положение. Уж, простите, Константин Георгиевич, но мне кажется, что я вас немного опередил.

Ставицкий развёл руками, словно извиняясь, и Мельников не без удивления отметил, насколько изменился стоящий сейчас перед ними глава финансового сектора. На первый взгляд это был тот же нелепый, щуплый, незаметный Серёжа Ставицкий, смешной кузен Савельева, в больших несуразных очках. Но что-то в жестах, в походке и главное во взгляде Ставицкого неуловимо выдавало в этом новом Сергее Анатольевиче совсем другого человека – жёсткого, уверенного в себе.

– Ну, что ж, – согласился Величко. Грузно поднялся с кресла, вышел из-за стола. – Вероятно, вы правы. Немного опередили.

И, не глядя ни на кого, Константин Георгиевич прошествовал к двери спокойной неторопливой походкой, так, словно просто возвращался к себе домой. За ним следом вышли двое военных, повинуясь приказу Рябинина. Мельников проводил Величко взглядом.

Ставицкий тихо шепнул что-то Рябинину, тот кивнул и тоже покинул зал, оставив восьмерых своих людей, неподвижно стоящих у стен и сжимающих в руках автоматы. Сам Сергей Анатольевич прошёл к своему месту и как ни в чём ни бывало, уселся в кресло.

– Объяснитесь, будьте так любезны, Сергей Анатольевич, – самый старый член Совета, Звягинцев, первым взял себя в руки. – Потрудитесь сказать нам, что тут происходит?

– Непременно, Николай Петрович, – охотно ответил Ставицкий. Он снял очки, протёр их, и Мельников с удивлением отметил, что теперь этот смешной жест не производил такого впечатления, как раньше. Это уже не выглядело забавным, напротив, сейчас это даже немного пугало. – Терпение, господа, я вам всё сейчас подробно объясню.

Услышав странное слово «господа», словно взятое из какого-то допотопного фильма, Олег непроизвольно вздрогнул. В Башне такое обращение не использовалось. После мятежа Ровшица все обращались друг к другу по имени-отчеству, кроме военных – те к званиям добавляли слово «товарищ». И от этого забытого «господа» Мельникову стало не по себе.

Все застыли в напряжённом молчании, не сводя глаз с внезапно изменившегося Ставицкого. Сам он не торопился. Разглядывал присутствующих с каким-то странным выражением, явно наслаждаясь моментом.

– Как вы уже поняли, господа, я возложил на себя обязанности главы Совета, – начал он мягко и вкрадчиво, но от этой вкрадчивости у Олега по спине побежали мурашки. – Надеюсь, никто не возражает? Или, может быть, кто-то хочет присоединиться к Константину Георгиевичу? А?

Он слегка улыбнулся. Посмотрел на Звягинцева.

– Что, нет возражений? Может быть, вы, Николай Петрович?

Звягинцев промолчал, отведя глаза.

– Так я и думал. Соломон Исаевич?

– Я? Да я… нет… я, в общем-то… – торопливо пролепетал Соловейчик.

– А вы, Олег Станиславович, почему молчите? Обычно вы на заседаниях куда как многословнее.

Карие глаза, неестественно большие из-за толстых стёкол очков, в упор уставились на Мельникова. Олег взгляд выдержал. Небрежно усмехнулся.

– Я жду ваших объяснений, Сергей Анатольевич. Предпочитаю сначала услышать вашу версию того, что тут происходит. К тому же, какие тут могут быть споры и возражения под дулами автоматов?

Олег качнул головой в сторону ближайшего военного.

– Вы правы, Олег Станиславович. Дискуссию я затевать и не планировал. К тому же, как вы совершенно верно отметили, аргументы у меня неоспоримые.

– Так я не понял, – очухался Богданов. – Савельев-то что? Выжил? Или нет? Я что-то запутался.

– Да погодите вы, Дмитрий Владимирович, – нетерпеливо перебила его Анжелика Юрьевна. – Сергей Анатольевич, мы ждём ваших объяснений.

– Нет, я хочу знать, где, чёрт побери, Савельев? – не унимался Богданов. – Что это за странные метаморфозы – то убит, то не убит. Если не убит, то пусть придёт сюда. Нам тут только что Константин Георгиевич столько всего понарассказал, про какие-то тайные атомные станции, про злодейский заговор. Теперь вот вы, Сергей Анатольевич…

– Савельев с ролью главы Совета не справился, – медленно произнёс Ставицкий. – Вы же не будете, господа, отрицать, что при нём всё пошло из рук вон плохо? К тому же, сам факт того, что он скрывал от Совета, от нас всех, ещё один мощный источник энергии, говорит сам за себя. Ведь всех этих жертв, на которые мы были вынуждены пойти после выхода из строя Северной станции, можно было избежать. Полтора миллиона жизней были загублены в угоду амбициям Павла Григорьевича. Полтора миллиона, господа.

– Может быть, стоит послушать аргументы Савельева? – не выдержал Мельников. – Давайте позовём его сюда, пусть объяснит нам. Где он сейчас, Сергей Анатольевич? Вы что-то знаете об этом?

Олег уставился на Ставицкого.

– Странно, Олег Станиславович, что именно вы его защищаете, – Ставицкий улыбнулся. – Ведь всем известно, что Савельева вы не любили.

– Мои личные симпатии и антипатии не имеют сейчас никакого значения, – отрезал Олег. – Речь идёт о безопасности Башни. И я считаю, что мы должны выслушать Павла Григорьевича. Раз уж он выжил каком-то невероятным образом. Кстати, Сергей Анатольевич, Величко утверждал, что за покушением на Савельева стоите именно вы.

– Так жив Савельев или нет? – снова влез Богданов.

– Вряд ли теперь это имеет какое-то значение, – сообщил Ставицкий. – В любом случае, глава Совета теперь я. Ещё раз спрашиваю, кто-то желает оспорить мои аргументы?

Аргументы Ставицкого в виде вооруженных людей, которые зловещими тенями стояли за их спинами, никто оспаривать не желал.

Мельников молчал. Планшет лежал у него во внутреннем кармане пиджака, Олег не стал его вытаскивать перед началом заседания и теперь жалел об этом. Если сейчас он полезет за планшетом, то привлечёт внимание Ставицкого, а этого делать нельзя. Ничего, он найдёт способ связаться с Павлом позже, наверняка у него планшет Руфимова. Если, конечно, ему удалось проникнуть внутрь станции.

– Так что? Есть кому что сказать? Николай Петрович? Светлана Андреевна? Может быть вы, Денис Евгеньевич?

Ставицкий явно наслаждался моментом, перечисляя имена всех присутствующих. Наблюдая, как они друг за другом склоняют головы, признавая его власть.

– Это переворот, – едва слышно прошептал Соловейчик. Но тут же замолчал, потупился, потому что Ставицкий назвал и его имя.

– Анжелика Юрьевна? Олег Станиславович?

Олег сжал зубы и промолчал.

– Дмитрий Владимирович? – Богданова Ставицкий назвал последним.

– А что я? Я – как все. Мне, в общем-то, что глава Совета – Савельев, что глава Совета – Ставицкий. Особой разницы не вижу.

Богданов попытался засмеяться, но оборвал свой смех, потому что Ставицкий внезапно встал, глаза за стёклами очков сверкнули, он расправил плечи и неожиданно резко и громко произнёс:

– Я не Ставицкий. Я – Андреев! Моя настоящая фамилия – Андреев. Мой прадед – Алексей Андреев, тот самый, который и создал эту Башню. Попрошу это запомнить, господа!

Он с вызовом обвёл всех присутствующих торжествующим взглядом и смакуя каждый слог повторил.

– Я – Андреев!

Глава 7. Павел

Основное их преимущество – внезапность. Основное, но и, пожалуй, единственное. И сейчас там наверху успех предприятия в общем-то только от этого и зависел: от скорости перехвата власти, от того, насколько быстро и чётко Величко удастся провернуть этот манёвр. Интриганом Константин Георгиевич был, конечно, отменным – не был бы, не сидел бы столько лет в Совете, – и на его счёт Павел не беспокоился, тревожило другое.

Тревожило, что армия, по крайней мере, большая её часть, на стороне врага. Тревожило, что Долинин вместо того, чтобы отправиться сейчас наверх на поддержку Величко и Мельникова, вынужден торчать на нулевом и убеждать упрямого капитана, который формально, разумеется, был прав, и в целом будет жаль парнишку, если вдруг Долинину и Боре не удастся склонить его на правильную сторону (но тут не до ненужных сантиментов: если придётся убирать этого дурака Алёхина, что ж, значит, придётся). Тревожило, что Ника сейчас одна, и, хотя Величко и обещал приставить к девочке охрану, а всё равно сердце Павла каждый раз заходилось при мысли о дочери. Тревожила ситуация на АЭС – и ранение Марата (ещё неизвестно, что там вообще), и гибель Кушнера, одного из самых толковых инженеров, и в целом то, что Ставицкий отдал приказ взять станцию под контроль и сделать это самым глупым и чудовищным образом: устроив блокаду и заперев сменщиков на административном этаже. Но самое худшее – что перебивало все остальные тревожные и беспокойные мысли, – это то, что он недооценил Ставицкого. Своего маленького кузена. Не углядел, что скрывается за смешной внешностью. Не распознал.

Павел вспомнил тот ночной разговор с Борисом, когда он примчался к другу, ошалевший от внезапно пришедшего знания, когда вдруг сложились вместе и скупые строчки из дневника Игната Ледовского, и детские воспоминания, которые милосердная память загнала в самый дальний угол, и старые записи из пыльного архива, которые раскопал бывший приятель его дочери, и всё это дало одну единственно верную фамилию – Ставицкий. Тогда Борис насмешливо назвал его кузена психом, невесело пошутив что-то про то, что теперь у них полный комплект, и Павел, измученный бессонницей, согласился. Но теперь он думал несколько иначе.

Серёжа Ставицкий психом не был. Чтобы понимать это, нужно было знать этих людей, всю семейку Ставицких, изнутри. Знать, как знал её сам Павел. Прожить рядом с Кирой Алексеевной, его чёртовой, помешанной на чистоте крови бабкой, хотя бы несколько минут. Присутствовать на их званых обедах и ужинах, среди незнакомых и малознакомых людей, выискивающих в тебе чуть ли не под микроскопом черты Андреева, чьё имя в этом доме всегда произносили с придыханием. Ловить на себе взгляды дяди Толи, маминого брата, – Паш, а папа сказал, что ты плебей, – холодные, внимательные, в которых сквозило что-то ещё помимо холодности и внимательности, и Павел теперь понимал, что. И ведь он, Павел, бывал в этом доме лишь иногда, а Серёжа… Серёжа в нём жил. Дышал этим отравленным, пронизанным ненавистью к настоящему и преклонением перед тем, что давно умерло, воздухом. Впитывал в себя, не знал по сути ничего другого, не хотел знать. Так что, нет, не псих Серёжа Ставицкий, не псих. Тут другое.

Задумавшись, Павел споткнулся о ступеньку, поднимаясь в машинный зал, чуть было не растянулся, но вовремя схватился за перила. Это не ускользнуло от внимания Марии (как там её – Георгиевны, Григорьевны? Павел, хоть убей, не мог запомнить её отчество), она обернулась и тут же разразилась насмешливой тирадой:

– Не ушиблись, Павел Григорьевич? Осторожней надо, что-то вас ноги не держат совсем. Как же дальше вы нами руководить-то будете? Тут бегать по лестницам о-го-го сколько придётся, мы километры за день наматываем, и вам отсидеться в кабинетике не удастся и не надейтесь.

Эта девчонка (Павел про себя уже окрестил её девчонкой, хотя, скорее всего ей было лет тридцать с хвостиком, но уж больно она была быстра, стремительна, да и редкие веснушки на чуть вздёрнутом носе придавали её круглому лицу что-то детское и отчего-то знакомое) как специально, задела его по живому. Руководить. Чтобы руководить такой махиной, нужны знания, специальные знания, глубинное понимание процессов, а он – что греха таить – давно выпал из обоймы, и хоть старался, насколько мог, поддерживать в себе инженерные навыки, но понимал, что большая политика, подхватившая его четырнадцать лет назад, высасывает все соки, слишком мало оставляя времени и сил на всё остальное.

До покушения, пока Павел был ещё наверху, а Руфимов уже внизу, оживлял спящее оборудование, испытывал, обкатывал, опробовал, они созванивались каждый вечер. Обсуждали сводки и отчёты, которые Марат исправно передавал. И уже тогда Павел понимал, что он уступает. Проигрывает Марату. Не понимает всех тонкостей. Конечно, сказывалось и то, что Руфимов был внизу, в деле, железо руками трогал, а он, Павел, видел только цифры на бумаге, но всё же основная причина была в другом – в опыте, которого Павлу так не доставало.

– Что молчите? Язык прикусили? Неловко приземлились, да?

Павел открыл рот и тут же закрыл. Он совсем не понимал, как себя вести с этой Марией. Анна, что шла рядом, бросила на него косой взгляд, в котором Павлу почудилась плохо скрытая насмешка. Впрочем, Анна его и спасла, перебила эту язву, из которой – Павел видел – уже готова была высыпаться новая порция издевательских шпилек.

– Мария Григорьевна, мы, наверно, с Катюшей сразу должны пройти к раненым, я так думаю. Вы по телефону говорили, что ранен не только Руфимов, есть и другие. Кто самый тяжёлый здесь? И они все в одном месте или как?

– Всех тяжелее ранен Марат Каримович, – язвительные нотки в голосе Марии исчезли, словно их и не было. – Мы его в его же кабинет и перенесли. В него два раза стреляли, эти… У остальных, вроде, не такие тяжёлые ранения, но я не врач, я точно не скажу. Мы всех разместили в одном из подсобных помещений, они у нас по периферии машзала находятся, тоже от кабинета Марата Каримовича недалеко. В общем, сейчас всё сами увидите…

Анна, оставив Павла позади, поравнялась с Марией и принялась задавать той вопросы. Про него обе женщины тут же забыли, шли впереди, разговаривая так, будто были знакомы друг с другом чёрт знает сколько лет. Это удивляло. Сколько Павел Анну знал, она всегда с большим трудом сходилась с людьми, а уж с женщинами особенно, и с незнакомыми всегда держалась настороженно и натянуто. А тут… чёрт знает что. Идут, беседуют, как две подружки. Павел шагал следом за ними, глядя на ровные женские спины, обе, обтянутые белыми халатами – Анна свой так и не сняла, – пытался прислушаться к разговору, но они говорили вполголоса, и о чём, Павел не слышал. Да и за спиной громко сопела Катя, то ли шмыгая носом, то ли всхлипывая – девочка выглядела чем-то расстроенной. Наконец Павел не выдержал, негромко кашлянул, привлекая к себе внимание, и обе женщины, как по команде, обернулись.

– Я тоже сначала к Марату, – он вдруг почувствовал себя мальчишкой, который пасовал перед девчонками, и даже голос его слегка дрогнул, провалился, рассыпался просящими нотками. Что, чёрт возьми, с ним происходит? Павел почувствовал, что краснеет, поймал колкие смешинки в серых глазах Марии и лёгкое удивление на тонком лице Анны, разозлился и на себя, и на этих двух чёртовых баб, сказал, стараясь спрятать охватившее его замешательство под жёсткими словами. – Мне сначала надо с Руфимовым всё обговорить. Что здесь и как. Про работы, что сделано, что не сделано. Посмотреть отчёты…

Он не договорил, споткнулся об Аннин взгляд.

– О чём и когда вы, Павел Григорьевич, будете говорить с Маратом Каримовичем буду решать я. Как его лечащий врач. А технические вопросы вы обсудите с Марусей.

– С какой ещё Марусей? – оторопел Павел, уставившись на Анну.

– Он что, всегда такой? – подала голос Мария.

– Да, Марусь, – Анна повернулась к ней, и её тонкие губы тронула улыбка. – Боюсь, тебе придётся нелегко.

* * *

На худом лице Марата не было ни кровинки, на фоне общей бледности неестественно выделялся острый, подёрнутый иссиня-чёрной щетиной подбородок и лихорадочно блестевшие чёрные глаза – бешеные глазищи, как говорила Сашка, Маратова жена, а он её всегда поправлял: «Не бешеные, а страстные».

– Пашка, живой чёрт! – Марат постарался приподняться, но не смог. – А я вот не в форме. Немного.

Павел быстро прошёл и опустился на стул, рядом с Маратом. Руфимов лежал на диванчике, который был короток и не вмещал в себя всего длинного тела Марата – под худые свисающие ноги кто-то подставил ещё один стул.

– Помнишь, ты меня всё пилил – поставь в кабинете диван, поставь диван, вот видишь, я тут поставил. И вот – пригодился, – Руфимов, поймав взгляд Павла, быстро пробежавшийся и по дивану, и по всей сооружённой шаткой и неудобной конструкции, попытался пошутить, выдавил из себя улыбку.

Все мысли про отчёты, испытания, все технические вопросы, список которых он себе составил, пока они сюда шли, разом выпрыгнули у Павла из головы. Он только сейчас понял, что совершенно не представлял себе всю тяжесть ситуации и теперь, увидев бледное лицо друга, бурые, уже засохшие пятна на рубашке и на левой штанине и тонкие серебряные нити в густой чёрной шевелюре Марата (откуда, ведь их же не было), Павел почувствовал страх. Взял большую горячую руку Марата в свои ладони, слегка сжал, сказал, боясь выдать движением, голосом свои опасения:

– А я вот к тебе врача привёл. Самого лучшего во всей Башне врача. Лучше неё никого нет. Во всём мире, – голос его всё-таки предательски сорвался.

– Да уж вижу, – Марат нашёл в себе силы ещё раз улыбнуться. – Что ж… сдаюсь во власть медицины.

Павел поднялся. Анна, которая всё то время, пока они с Маратом разговаривали, раскладывала на столе какие-то инструменты и вполголоса давала указания Катюше, подошла, легонько оттеснила его плечом от дивана раненого Руфимова. Павел понимал, что надо уходить, не мешать, но не мог – стоял и в оцепенении смотрел, как Анна, присев на тот стул, с которого он только что встал, аккуратно разрезает тонким скальпелем рубашку на груди Марата. Она почувствовала его взгляд, обернулась – усталое, любимое лицо, тонкая сеточка морщинок вокруг глаз.

– Иди, Паша. Не стой тут, не надо, – Анна слегка качнула головой. – Всё будет хорошо, Паша. Всё будет хорошо.

Закрыв за собой дверь кабинета Руфимова, Павел на минуту замер, прислонился к стене. На него опять с новой силой обрушились все те проблемы и вопросы, которые он задавал себе, которые мучили его, ещё пока он пребывал в своём вынужденном заточении на пятьдесят четвёртом. Страх за раненого Руфимова не исчез, но притупился – спокойное Аннино «всё будет хорошо, Паша» мягкой ладонью накрыло Павла, убаюкало сознание, и теперь он мог сосредоточиться на основном, на том, что по большому счёту важнее жизни и смерти отдельного человека и от чего и зависят жизни и смерти людей вообще.

– Где Васильев? – Павел оторвался от стены и посмотрел на Марусю. Чёрт возьми, это имя действительно шло этой маленькой, бойкой женщине, круглолицей, сероглазой, и он сам был уже готов назвать её так, но вовремя одёрнул себя. Вернул на лицо непроницаемую маску. – Проводите меня к нему, Мария Георгиевна.

– Григорьевна. Вы, наверно, Павел Григорьевич, когда вниз падали подстреленный, головой о плиту шандарахнулись. И крепко вас, должно быть, приложило.

Павел вспыхнул, а Маруся, как ни в чём не было, продолжила – уже на ходу, – потому стоять на месте эта женщина, видимо, не умела в принципе:

– Только время зря потеряете у этого Васильева, – она на секунду остановилась и бросила. – Ну что застыли, пойдёмте. Стенка без вас не упадёт.

Пока они шли до Васильева, а это было совсем рядом, каких-то десять минут ходу, Маруся успела рассказать Павлу, какие работы они сделали за те две недели, пока он жил в информационном вакууме, и где, конкретно, возникли проблемы. Когда она переключалась на рабочие моменты, язвительная насмешка в её голосе пропадала, и Павел забывал, что перед ним почти девчонка, за плечами которой полевых работ – ну, дай бог, лет пять. Но она была умна, и ум этот, острый, мужской, хоть и приправленный женской перчинкой, помимо воли располагал к себе. И всё же Павел продолжал упрямиться и иногда, отвлекаясь от темы и уходя мыслями в сторону, повторял про себя: «как только Боря там договорится, в первую очередь всех женщин отсюда наверх, пока всё не утрясётся».

– Ну вот и пришли, – Маруся толкнула дверь и вошла первой.

И тут же Павла оглушил тонкий, с нотками повизгивания голос:

– Что вы себе позволяете! Врываетесь без стука! Вы, Мария Григорьевна, забываетесь, кто вы такая! А вы никто! Никто тут! Только благодаря Руфимову здесь, а когда Руфимов умрёт…

Васильев, а кричал именно он, вдруг осёкся, выкатил большие голубые глаза, потерянно захлопал пушистыми светлыми ресницами. Павел выступил из-за спины Маруси, засунул руки в карманы, чувствуя, как они сами собой непроизвольно сжимаются в кулаки.

– Так что же будет, когда Руфимов умрёт?

Он старался говорить спокойно, но в душе волной поднимался гнев и чувство омерзения к сидящему за столом человеку. Высокому, крупному человеку с красивым породистым, пусть и слегка вытянутым лицом. Павел знал Васильева давно, но сейчас смотрел на него так, словно видел впервые. Васильев был постарше их с Руфимовым, ненамного, лет на пять или шесть. Когда их Руфимовым перевели с разрушенной Северной станции на Южную, именно он – Виталька Васильев, красивый, разбитной – помогал им вливаться в новый коллектив, и не просто учил, как приноровиться к суровому характеру их начальника, старика Рощина, но частенько и прикрывал их с Маратом косяки. А теперь? Человек, на которого он смотрел, не просто постарел на тридцать лет – как раз-таки годы были милостивы к Васильеву, – он сменил нутро, как заменяют старое масло в маслобаке ещё пригодного для работы двигателя.

– Так что же будет, Виталий Сергеевич, когда Руфимов умрёт? – повторил Павел свой вопрос, уже не пытаясь скрыть угрожающие нотки в голосе.

– Па-павел Григорьевич, – Васильев попытался приподняться со своего места, но не смог. Костяшки дрожащих пальцев, вцепившихся в край стола, побелели.

– По поводу того, что вы позволяете себе повышать голос на женщину, мы поговорим позже, Виталий Сергеевич, – Павел не делал никаких движений, чтобы приблизиться. Стоял там, где остановился. – А пока, будьте добры, приподнимите свой зад и приступите к выполнению своих непосредственных обязанностей.

– Я… я… – вытянутое лицо Васильева пошло красными пятнами, длинные ресницы задрожали, и губы его расползлись как у ребёнка, который вот-вот расплачется. – Павел Григорьевич, я не могу… я… там стреляют… я не подписывался на такое… я никуда не пойду…

Павел, не отрываясь, смотрел на Васильева, на лицо, которое даже такое, расплывшееся, в пятнах, было красивым и картинно мужественным. Наверно, раньше, до потопа, такие мужики снимались в кино, играли смелых офицеров и отважных солдат, рискующих жизнью во имя жизни – чёрт возьми, откуда эта нелепая тавтология. Как знать, может, и у тех актёров, за красивым фасадом скрывалась гниль. Как знать.

– Понятно, Виталий Сергеевич, понятно, – Павел ещё крепче, до боли сжал руки в кулаки и рявкнул. – А ну встать!

Его окрик подействовал на Васильева отрезвляюще. Тот поднялся, неуклюже упёрся крупными, тяжелыми ладонями о стол, сгорбился, опустив широкие плечи.

– Немедленно подготовить мне все материалы и отчёты за последние две недели. Протокол малой ревизии оборудования, дефектную ведомость, список корректирующих действий со всеми открытыми и закрытыми позициями и всё это ногами, слышите меня, ногами принести мне. Я буду в БЩУ. Выполняйте, – не дожидаясь ответа, Павел резко развернулся и бросил стоявшей рядом Марусе. – Пойдёмте.

– А вы, Павел Григорьевич, я смотрю, умеете, когда надо и характер проявить. Прям страшно, – язвительно пропела ему на ухо Маруся, когда за ними захлопнулась дверь Васильевского кабинета. – На всех нас здесь так орать будете или как?

– Послушайте, – Павел раздражённо повернулся. – Мария… – он опять запнулся, вспоминая её отчество. – Григорьевна. Пойдёмте уже.

– В БЩУ?

– Туда, да. Потом в реакторный. Быстро. Чего вы застыли?

– Это заразно, наверно, – тут же парировала она и, не дожидаясь, пока он найдёт, что ответить, устремилась вперёд лёгкой, чуть пружинящей походкой.

В БЩУ, или в блочном щите управления, как ему уже успела сказать Маруся, его ждали те инженеры, кто был на станции.

– Кабинет Марата Каримовича занят сейчас, а в БЩУ, пока обкатка не началась, вполне можно собраться временно, – пояснила Маруся, ещё когда они поднимались наверх в машзал, и Павел с ней мысленно согласился. Потом найдёт себе пристанище поудобней, да и нужно ли оно ему будет – тот ещё вопрос. В чём эта маленькая женщина и была права, так это в том, что бегать здесь придётся много, не один десяток километров день – это точно.

– Савельев. Павел Григорьевич, – коротко представился он всем и быстро огляделся.

Их было человек двадцать. В основном среднего возраста, двоим или троим только хорошо так за шестьдесят, несколько женщин (Павел не удержался, снова чертыхнулся про себя: оставлять женщин, пока здесь творится такая хрень, точно нельзя, но это рабочие руки, и найдётся ли им замена, как знать), пара совсем юных пацанов – эти-то откуда здесь. Кто-то держался в тени, кто-то стоял рядом со стоящим в центре столом, на котором были разбросаны какие-то графики и схемы. При его появлении люди стихли, устремили на него глаза, и в этих глазах Павел видел настороженность, вопрос, надежду. Надежду. А вот сумеет ли он её оправдать, эту надежду.

– Давайте начнём, – Павел подошёл к столу, но садится на придвинутый к нему стул не стал, нагнулся, опёрся руками. – Коротко говорить не прошу, потому что понимаю, коротко не получится. У меня информация о работах устарела недели на две. Кое-что Мария Григорьевна мне успела рассказать, но это в общих чертах. Теперь надо развернуть. Кто начнёт?

На минуту повисла тишина, длинная, тревожная. В этой тишине было слышно, как скрипнул кем-то неловко двинутый стул, как негромко кашлянул пожилой мужчина – он был не в белом халате, а в синей спецовке, наверно, техник, возможно, кто-то из людей Величко, а потом заговорил невысокий человек, стоявший напротив Павла, по другую сторону стола – коренастый, широколицый, с копной кудрявых, подёрнутых сединой волос. Павел слушал, не перебивая, только в конце задал пару вопросов, привычно потянулся, ища глазами на столе ручку и пустой листок – их ему подсунула Маруся, быстро догадавшись, что ему нужно. Павел пододвинул к себе стул, сел, быстро принялся делать записи, изредка поднимая голову на очередного выступающего и едва заметно кивая. Краем глаза заметил, как в зал вошёл бледный Васильев, осторожно положил на край стола стопку документов и задвинулся куда-то в угол, спрятался за людскими спинами.