Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

– А скажи такую вещь. Почему человек не может вернуться из путешествия по времени в ту же самую секунду, из которой он отправился в прошлое? Предположим, провёл он там месяц, а вернулся в наше время, будто никуда не исчезал…

– Не знаю, почему такая штука происходит, но сколько времени человек проведёт в прошлом, столько времени пройдёт и в настоящем перед его возвращением.

Чувствую, как голова у меня начинает гудеть от избытка информации, и чтобы самому не улететь в какое-нибудь виртуальное пространство, пытаюсь вернуться к своим баранам:

– Какие бы дела сейчас ни происходили вокруг нас, но всех исчезнувших надо возвращать. А то, что никто из них пока самостоятельно не вернулся, за исключением этого раввина из Бней-Брака, меня настораживает. Значит, с людьми там происходит что-то не то, и их нужно выручать.

– И кто это станет делать? – криво усмехается Шауль.

– Ты заварил, ты и расхлёбывай.

– Не хочу.

– Что, опасно?

– Конечно, опасно. Если тебя в прошлом убьют, а такое вполне возможно, то в настоящее время твоё сознание уже не вернётся. А тело так и останется безжизненным овощем.

– Вот оно как… – Это уже не было похоже на цирковые трюки фокусника-гипнотизёра, но я неожиданно для самого себя отчаянно машу рукой. – Гори оно всё синим пламенем! Кому, как не мне, спасать людей? Чип и Дейл спешат на помощь… Где наша не пропадала! Я согласен отправиться в прошлое за твоими подопытными…

ЧАСТЬ 2. ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

…Как-то странно начался этот день сегодня. Словно я проснулся с большого бодуна, а вчера, уж и не помню с кем из друзей, крепко выпил. Да так, что ничего не вспомню из вчерашнего.

Я стою на какой-то извилистой каменистой дороге в совершенно незнакомом месте, и вокруг меня ни души. Вернее, где-то вдали, за грядой камней, слышны голоса множества людей, словно там проходит футбольный матч. Но идти туда мне не хочется – не сильно большой я поклонник футбола. Лучше поищу какой-нибудь магазинчик, куплю газировки или кока-колы и утолю лютую жажду.

Солнце пока не встало, но уже парит, на открытом месте лучше не находиться. Но и сидеть под раскидистым кустом с жёсткими колючими листьями, где я себя обнаружил, тоже не дело. Как я под ним оказался?..

Впрочем, куст давно остался за спиной, а я топаю по этой каменистой дороге, поднимающейся в горку. Скоро уже плоская выжженная солнцем вершина, и спускаться с неё будет легче…

А с вершины холма, на который завела меня дорога, и вовсе какой-то чудный вид открывается. Впереди маленькое поселение, но не такое, к каким быстро привыкаешь в Израиле, – чистеньким, с аккуратными домиками и зеленью вдоль ограды, – а больше похожее на пыльную арабскую незаконно состряпанную деревню с хаотично разбросанными строениями, окружёнными ветхими загонами для беспрерывно блеющих голодных овец.

Посередине поселения на невысоком холме окружённое каменной стеной более или менее приличное здание с башенками, над которыми развеваются флажки. Только какие – отсюда не видать…

Туда, что ли, податься? А тамошние арабские шейхи мне голову не свернут? И ни патрулей наших привычных, ни армии, ни автомобилей… Куда же меня, чёрт побери, занесло?!

И вдруг озарение – будто какая-то мутная пелена спадает с глаз – я же сейчас в Иерусалиме времён царя Давида и разыскиваю юношу по имени Иехизкиель, который отправился исправлять ошибку великого библейского воителя и полководца!

Почти бегом спускаюсь с холма и несусь в сторону городка, мельком поглядывая по сторонам – на бредущий почти у самого горизонта караван с верблюдами, на каких-то конников, скачущих по другой дороге в сторону от города, на каких-то странных людей, то здесь, то там появляющихся и тут же исчезающих.

– Стой, чужеземец! – доносится до меня грубый голос, и я от неожиданности вздрагиваю. На удивление, мне понятен язык, на котором здесь говорят. Видно, это ещё одно из чудес, которые начинаются происходить, едва переносишься в прошлое. А может, то, что раньше было обычной вещью, сегодня кажется нам верхом волшебства? Или, как говорил Шауль, все эти языки заложены в нашем подсознании?

Оглядываюсь и вижу выходящих из густых зарослей вооружённых людей. Старший из них – в каком-то помятом медном шлеме, из-под которого торчат серые немытые волосы. Грудь его прикрывает бесформенная бурая пластина, по виду из грубо-обработанной толстой кожи с неровно пришитыми медными бляхами, иссеченными свежими глубокими царапинами. В руках короткий грубый меч из меди. Его сопровождают трое ещё более жалких личностей – чумазых и босых, с неровно оструганными копьями и круглыми деревянными щитами, обшитыми кожей.

– Откуда ты, странный чужеземец? Что за одежда на тебе? – Старший касается моей груди своим мечом и тут же его отдёргивает, и я невольно начинаю прикидывать, что если бы они сбились более тесно, то я смог бы с ними и побороться.

Судя по внешнему виду, чумазые копейщики вообще не бойцы. Каждому из них хватило бы хорошего пинка, и они брызнут в разные стороны, как тараканы, а вот с их командиром пришлось бы чуток покувыркаться. Но по нему тоже видно, что при накачанных плечиках ножки у него хилые, поэтому после первого же пропущенного удара он опрокинется навзничь, и встать ему будет непросто. А он непременно пропустит удар.

Оглядываю себя и начинаю понимать их интерес к моей персоне. Разве они видели когда-нибудь джинсы и кроссовки? А майку с надписью «California University»? Да им, насколько я знаю, штаны вообще не знакомы будут ещё многие сотни лет, а из обуви они видели, максимум, грубые сандалии с верёвочками на деревянном ходу.

Но воевать с этими горе-вояками в планы у меня пока не входит.

– Я разыскиваю молодого парня, одетого примерно так же, как и я, – миролюбиво обращаюсь я к старшему, – вам такой случайно не встречался?

– О чём это он? – Старший недоумённо оглядывается на своих солдат, а те только разводят руками. – Откуда ты сюда прибыл? Из Моава? Или из мятежного Хеврона?

– Я из… Тель-Авива, – для чего-то сообщаю им я, хоть это и неправда.

– Не знаем такой местности. Ну-ка, протяни руки…

Я послушно протягиваю руки, и он заматывает их грубой шершавой верёвкой, распутать которую совсем несложно. Неужели они такие примитивные, что не понимают этого?

– Топай вперёд, мы отведём тебя к царю в крепость, пускай он и решает, что с тобой делать. С лазутчиками у нас разговор короткий…

– Как зовут вашего царя?

Мои сопровождающие переглядываются с ещё большим недоумением, и старший надменно отвечает:

– У Израиля есть только один настоящий царь, и имя ему Давид! Это все окружающие племена знают, а ты, чужеземец, как ты этого мог не знать?!

В голове у меня проносится запоздалая мысль: значит, не обманул меня Кимхи, именно в ту эпоху я и попал, что заказывал…

Какими-то извилистыми грязными улочками мимо пыльных глинобитных и сложенных из неровных камней лачуг меня проводят к стоящему на холме «дворцу» царя Давида. Но внутри стен, когда мы миновали узкий каменный проход, дорожка становится уже мощёной, а дома не так плотно стискивают её. Всё-таки царская резиденция, в которой всё должно быть чин-чинарём.

– Куда? – Вход нашей импровизированной процессии преграждают двое стражников с аккуратными, почти игрушечными топориками, отдалённо напоминающие карточных валетов.

– Ещё одного задержали, – отвечает старший из моих сопровождающих, поправляя свой сползающий на переносицу медный котелок. – Говорит, что ему какой-то юноша нужен, а имени нашего царя не знает. Наверняка лазутчик из Амона или с юга…

– Царь сейчас не может им заниматься. Тоскует он и на лютне играет. – Один из валетов указывает топориком куда-то в сторону. – Отведи его в темницу, пускай дожидается. Там уже есть один такой…

Ага, отмечаю про себя, наверное, разговор зашёл о разыскиваемом Иехизкиеле. А больше мне пока ничего и не нужно. Конечно, хотелось бы устроить обзорную экскурсию по Иерусалиму времён царя Давида, а потом рассказывать своим знакомым, мол, был и видел, только ничего там особенного, и так далее с теми же понтами, чтобы позавидовали и поцокали языком… Ну да ничего, важнее для меня сейчас дело сделать, а туризмом потом займёмся, никуда от меня Шауль Кимхи не денется.

– Скажите, ребята, – обращаюсь к своим сопровождающим, которые теперь ведут меня в темницу, – а Иерусалим – большой город?

– Какой Иерусалим? Нет такого города, – отвечает мне старший. – Вернее, был раньше, когда тут правили иевусеи. Но теперь их тут совсем мало осталось, а город наш называется иначе – Ир-Давид.

Вот оно что, размышляю про себя, я-то думал, что Иерусалим всегда носил своё название. Вернусь домой, непременно историю почитаю. Интересно же сравнить, как есть в действительности и как там описано.

Напрягаю память и снова пытаю своих стражей:

– А скажите ещё, ребята, есть у вас такой полководец Урия-хэттянин? Ну, у которого жену зовут Бат-Шевой?

– Урия? – переспрашивает меня старший. – Ну, есть такой. А как зовут его жену, мы не знаем. У нас вообще такие вещи не приняты. Похвастаешься женой – кто-то позавидует и украдёт её у тебя. Лучше всего, когда жёны дома сидят, с детьми занимаются и чужим на глаза не показываются…

Да, странные нравы у наших предков, отмечаю про себя, хотя, может, они и в чём и правы, эти наши библейские праотцы.

– А где сейчас этот Урия? – интересуюсь на всякий случай.

– Откуда нам знать? Мы простые стражники. Нам сказали охранять дорогу, ведущую в город, вот мы и охраняем с утра до вечера…

– А большой этот ваш город Ир-Давид?

– Конечно, большой. Правда, люди говорят, что Хеврон, что на юге, откуда родом наш царь, побольше, зато ни у кого нет такой крепости, как у нас. Никакому врагу её не взять…

Темница, к которой меня привели, оказалась на самом деле ямой в каменном полу, накрытой тяжёлой деревянной решёткой, за которую почти не проникает свет. Помещение с ямой-темницей совсем невзрачное, и никакой охраны внутри его нет.

– А если узники разбегутся? – смеюсь я.

– Попробуй, – отвечает старший и жестом приказывает своим подчинённым поднять решётку.

Я заглядываю в яму, но там ничего не видно, лишь в лицо дышит какой-то кислятиной и терпким запашком солдатского сортира.

– Сейчас мы тебя спустим туда, только мои солдаты верёвку принесут.

– Руки развяжи…

– Зачем? – удивляется старший. – Ты что, ими что-то делать собрался? И так посидишь…

Наконец, его доблестные оборванцы притащили толстую растрёпанную верёвку, быстро обвязали меня поперёк туловища и подтолкнули к яме. Ещё мгновение, и я уже плыву во влажной вонючей темноте.

Кажется, я пролетел метра два или три, пока мои ноги не ткнулись в мягко спружинившую прелую солому. Я поднимаю голову, но кроме светлого пятна с наползающей на него решёткой ничего различить нельзя. Что-то зашуршало сверху, и я понял, что это сбросили верёвку, на которой меня спускали.

– Эй, – кричу я, – как меня поднимать будете?

– А кто тебя поднимать собирается? – доносится хриплый негромкий голос, но не сверху, а откуда-то сбоку, из темноты.

– Как это – никто не собирается? – машинально спрашиваю я.

– Отсюда никого не поднимают. Все здесь до самой смерти остаются…

– Кто ты? – Я пытаюсь разглядеть говорившего, но глаза ещё не привыкли к темноте, и я ничего не могу различить.

– Я? – снова доносится голос. – Человек, попавший сюда по ошибке.

– А я вообще ни за что, – признаюсь я. – Просто попал на глаза этим дуракам-стражникам на дороге…

Ответа я не услышал, лишь тяжёлое дыхание, потом еле слышное бормотание. Я прислушался и догадался, что человек принялся молиться. Когда он закончил, я уже размотал верёвку, стягивающую мои руки, и начал потихоньку различать в полумраке небольшое помещение темницы, заваленное какими-то бесформенными тюками, а в углу скорчившегося человека. Даже в темноте видно, что он в лохмотьях, оставшихся от белой рубахи, каковых ни на ком из здешней публики я ещё не видел. Все тут, в основном, одеты в какие-то серые грубые балахоны, подпоясанные верёвками или ремешками.

– Слушай, приятель, – зову я молившегося, – твоё имя, случайно, не Иехизкиель?

– Да, это моё имя. Откуда вы меня знаете?

– Долгая история. – Я подбираюсь к нему поближе, и под моей ногой что-то хрустит.

– Осторожней! – забеспокоился Иехизкиель. – Вы наступили на мертвеца!

– На какого мертвеца?!

– Здесь их много. – И мой подопечный делает широкий жест рукой. – Все, кто сюда попадает, умирают голодной смертью. Я сижу уже третий день, и мне ни разу не спускали ни еду, ни воду…

– Вот нелюди! – сплёвываю я и, кажется, попадаю на покойника. – Но ничего, мы отсюда выберемся.

– Кто вы? – Иехизкиель боязливо отодвигается подальше в угол.

– Я из двадцать первого века. Так же, как и ты. А сюда прибыл, чтобы тебя вытащить.

– Разве такое возможно?

– Если возможно попасть сюда, то почему бы нельзя и наоборот?

Слово за словом рассказываю ему историю своих взаимоотношений с Шаулем Кимхи, и он мне, кажется, верит. Но всё равно ведёт себя очень настороженно, и когда я протягиваю ему руку, отодвигается подальше.

– В чём дело, Иехизкиель? – недоумеваю я. – У нас с тобой нет никаких препятствий для того, чтобы выбраться отсюда. Нужно только это захотеть, и мы в то же мгновение перенесёмся в наше время… Все эти покойники, – я киваю в сторону тюков, которые на самом деле оказались полуразложившимися мертвецами, – нам не помешают. И никто не помешает, даже хвалёный царь Давид…

– Не смейте так про него говорить! – возмущается юноша. – Это великий наш герой, отец царя Соломона, который построит Храм!

– Между прочим, ты прибыл сюда, чтобы уберечь его от греха и не допустить гибели по его милости Урии-Хэттянина. Тогда бы ему не досталась Бат-Шева, мать Соломона. Кто бы тогда строил Храм?

– Вы, светский человек, и об этом знаете?.. А я вам скажу вот что… – Даже в темноте я замечаю, как загорелись его глаза. – Именно из-за этого греха Давиду не было позволено Всевышним построить Храм! Может быть, история евреев пошла по совсем другому пути, если бы он не погубил Урию! Сам бы Храм и построил, вот…

– И ты решил взять историю в свои руки? – Мне уже изрядно надоело препираться с ним в вопросах, в которых я, честно признаться, не сильно искушён. – Не много ли на себя берёшь? Или, – тут я попробовал применить запрещённый приём, – где-то в священных книгах мудрецы обсуждали эту проблему? А ведь они знали Тору и книгу… как её… Невиим куда поглубже, чем ты…

Мои последние слова повергли бедного фанатичного Иехизкиеля в глубокие раздумья.

– Ну, я не знаю, – спустя некоторое время бормочет он, – ни в чём я не уверен… Я очень хотел сделать что-то хорошее, пообщаться с царём Давидом и с людьми, о которых с самого детства знал по школе, иешиве…

– Ну и как, пообщался? Встретил своих старых знакомых в этой яме? И вообще, сколько времени ты уже общаешься с этой жуткой публикой? Ведь ты уже четыре месяца здесь!

Иехизкиель подсел ко мне поближе и стал рассказывать:

– Когда я попал сюда, меня подобрали какие-то люди, которые разговаривали на непонятном мне языке. А ведь я учил даже арамейский, но это был не арамейский язык. Наверное, какой-то мёртвый язык, который не сохранился даже в письменных источниках… Сколько времени я провёл с ними? Не помню – месяц или больше. Похоже, это были обыкновенные разбойники, которые грабили караваны и простых людей, что попадались им на дорогах. Кто я и откуда, их совершенно не интересовало, потому что и между собой они не особенно общались. Первое время мне было всё вокруг любопытно – и люди, и новые места, потому что я знал, что это страна Израиля, но совсем не та, которую рисовал в своём воображении, изучая священные книги… Я уже и стычки с кровью и смертью видел, и других пленников, которых, как и меня, они захватывали, чтобы продать или обменять на пищу или оружие. Короче, вместо того, чтобы попасть во дворец царя, я попал в самое настоящее рабство и должен был ухаживать за скотиной и конями этих разбойников. Прислуживать им, когда они ели, оберегать их покой по ночам… А потом их всех однажды перебили, и я в качестве военной добычи попал к солдатам военноначальника царя Давида Йоава. Уж, его-то имя мне было хорошо знакомо по книге Шмуэля. Моя необычная одежда и моё поведение привлекли его внимание, и Йоав захотел пообщаться со мной. Когда же выяснилось, что мы с ним разговариваем на одном языке, и я рассказал ему вдобавок то, что знаю о царях и героях Израиля, он приблизил меня к себе…

– Прямо-таки ты у нас Синбад-Мореход! – изумляюсь я. – Такие вещи рассказываешь, что трудно поверить…

– Думаешь, я тебя обманываю? – обижается Иехизкиель.

– Да нет, что ты! Продолжай…

– Мы всё больше и больше сближались с ним, и вот однажды я решил рассказать ему о цели своего появления здесь, хоть и о том, что я перенёсся сюда из далёкого будущего, он поверить никак не хотел. Я сообщил Йоаву, что наступит такой момент, когда царь Давид узрит купающуюся Бат-Шеву и, чтобы заполучить её, отправит её мужа Урию на верную гибель. Йоав страшно разгневался на меня и закричал, что великий царь Давид никогда не опустится до простых человеческих страстей, а Урия-Хэттянин его хороший друг и отличный солдат, которым царь дорожит. За такие слова я, мол, заслуживаю самой суровой казни. Но казнить меня он не стал, а передал наш разговор царю. Тот велел без лишних разговоров бросить меня в темницу и забыть обо мне на веки вечные. Так я и оказался здесь…

– Вот видишь, – говорю я Иехизкиелю, – ничего хорошего тебя здесь не ждёт. Надо выбираться отсюда.

– Но как? – Парнишка разводит руками, и мне показалось, что на его глазах даже выступили слёзы.

– Разве тебе Шауль Кимхи не говорил, как это сделать?

– Что-то говорил, но я уже не помню…

– Зажмурь глаза, возьми меня за руку и очень-очень сильно пожелай вернуться домой… Ну, готов? Поехали!

Очнулся я в квартире Штруделя, и там ничего не изменилось с момента моего исчезновения. Штрудель по-прежнему лежит на диване с перевязанным плечом, и у него, кажется, поднялась температура, а Шауль Кимхи мрачно сидит у телевизора, отхлёбывал пиво из бутылки, и смотрит какую-то кулинарную передачу.

– А где Иехизкиель? – спрашиваю я. – Мы же с ним вместе отправлялись из этого… из прошлого.

– Ты вернулся сюда, а он туда, где сейчас находится его тело.

– А его тело, извиняюсь, за эти четыре с лишним месяца не подпортилось? Будет ему, куда возвращаться?

Шауль бросает на меня презрительный взгляд и цедит сквозь зубы:

– Если мне удалось отправить его сознание в прошлое, думаешь, мне не по силам такая простая задача, как сохранение бесчувственного тела?

Я немного походил по комнате, похлопал несчастного Лёху по руке и бодро командую:

– Теперь отправляемся за следующим нашим клиентом. Кто у нас в порядке живой очереди?

– Остынь немного и приди в себя…

– Да ты знаешь, Шауль, сколько этот бедный мальчик Иехизкиель натерпелся за четыре месяца в этом благословенном библейском Иерусалиме? Тебе такое и в страшном сне не приснится… Так что нужно торопиться, пока не поздно. Повторяю вопрос: кто у нас там второй по списку?

– Вторым я отправлял доктора Давида Лифшица.

– И что ему в нашем времени не сиделось? Вроде бы человек солидный, при деле, ни в чём не нуждается, а всё туда же – как юный восторженный отрок!

– У этого отрока тоже была веская причина. Да и никто ко мне без серьёзной причины не обращался.

– И куда же наш доктор намылился? Если к динозаврам, то сразу отказываюсь – пускай эти твари им в одиночку закусывают. Я в сторонке постою.

Шауль усмехнулся моей шутке, и тут же его лицо снова становится мрачным и серьёзным:

– Доктор Лифшиц отправился в совсем недавний период времени – в начало двадцатого века. В Россию перед октябрьским переворотом.

– Насколько я знаю, там была такая неразбериха – кровь, грязь, повсеместная смута, какие-то абсурдные идеи переустройства общества, всевозможные партии… А наш доктор, насколько я помню, такой аккуратист и чистюля. Какой же у него был аргумент?

– Ну, это долгая история. Хотя, когда он явился ко мне впервые, уж и неизвестно от кого узнав про мои эксперименты, то был страшно возбуждён. Он без разговоров стал предлагать мне любые деньги, только чтобы я переправил его в Петербург начала февраля 1907 года. Мне это совершенно ни о чём не говорило, поэтому он стал рассказывать мне очень сбивчиво и сумбурно. Хоть я и помню практически всё, о чём он рассказывал тогда, но до сих пор многих вещей не понимаю…

– Ну, так расскажи, что помнишь.

– Ты же торопишься на встречу с ним, – подковыривает меня Шауль, – тебе некогда.

– У меня выхода нет, – признаюсь я, – мне нужно знать, из какой бучи его вытаскивать…

Оказалось, что у нашего доктора Лифшица был в родственниках по материнской линии один матёрый революционер-террорист, входивший в партию социалистов-революционеров, которых потом стали называть эсерами, по имени Лев Зильберберг. Что он был за человек, сегодня судить трудно, но факт попадания на каторгу за участие в противоправных действиях в двадцатидвухлетнем возрасте говорит о многом. На мой непросвещённый взгляд, чтобы по-настоящему проникнуться какой-то идеологией и притом рисковать из-за неё жизнью, нужно дожить до куда более зрелого возраста, когда мозги начнут киснуть от неспособности здраво мыслить и захочется в стаю, где всё за тебя решают. Хотя… это было начало двадцатого века. Обстоятельства иные, люди с иным воспитанием, тотальная прокачка мозгов революционными аферистами…

Так вот, этот Лев Зильберберг после возвращения из сибирской ссылки влился в «Боевую организацию», то есть в террористическое крыло партии эсеров, и приступил к главному делу своей жизни – терактам. Как я уже потом отыскал в энциклопедиях, он руководил убийством петербургского градоначальника Владимира фон дер Лауница, принимал участие в покушении на Николая Клейгельса, киевского генерал-губернатора, организовал побег знаменитого террориста Савинкова из тюрьмы.

В феврале 1907 года Зильберберг вместе со своим сообщником был арестован по обвинению в организации убийства фон дер Лауница. По некоторым данным, они были выданы властям раскрытым впоследствии провокатором Евно Азефом. Обоих террористов судили военно-полевым судом и приговорили к смертной казни через повешение. Приговор привели в исполнение в Петропавловской крепости в июле 1907 года.

Казалось бы, ничего тут не поделаешь, ведь этот двадцатисемилетний парнишка знал, на что идёт, но история на этом не закончилась. У него осталась жена, которую звали Ксенией, и ей после казни мужа и разгрома «Боевой организации» удалось улизнуть за границу, откуда уже никогда на родину она не возвращалась. Более того, со временем дама перебралась в подмандатную Палестину, где пустила корни, выучила иврит и стала активно заниматься журналистикой. Потомство её сегодня проживает в Израиле, Италии и других странах, в каких-то переплетениях генеалогического древа зацепив и родню нашего доктора Лифшица.

Конечно же, при всём своём желании, встретиться с легендарной террористической бабушкой Давид никак не мог, ибо та почила в бозе в одном из израильских кибуцев ещё в 1955 году, то есть задолго до его рождения. Тем не менее, образ своего отдалённого родича Льва Зильберберга вдохновил его на архивные изыскания, к коим он и приступил незамедлительно. После накопления достаточно большого объёма материалов, когда количество неизменно перешло в качество, доктора Лифшица неожиданно осенило: если бы Зильберберг сотоварищи не был выдан подлецом Азефом полиции, то, может, и уберегся бы от гибели и дожил свой век с супругой на ласковом берегу Средиземного моря под ласковым израильским солнышком, в окружении благодарных внуков, бормочущих славословия дедушке на языке предков. А может, и влился бы в ряды борцов с оккупантами-англичанами во времена подмандатной Палестины, благо, опыта ему не занимать…

– В тихом омуте черти водятся, – подытожил я рассказ Шауля.

– Что?! – не понимает он.

– Это такое русское выражение… Наш чистенький и благообразный доктор Лифшиц – ещё тот фрукт. Одного я не понял: каким образом он собирался спасти своего предка-террориста? Вытащить из Петропавловской крепости? Кто бы ему позволил?

– Нет, – Шауль глубокомысленно поднимает указательный палец вверх, – он сказал, что если успеет добраться до Азефа и грохнуть этого предателя, то многим людям, не только Зильбербергу, сохранит жизнь. А от этого, может быть, и русская революция пошла бы по иному пути. И будущее этой страны было бы другим.

– Ого, наполеоновские планы!.. И ты поддался на эту провокацию?! Не смог объяснить этому идиоту, что такие вещи могли бы привести к ещё большим бедствиям? Ведь террористов на Руси всегда хватало, даже если самых буйных из них периодически и отстреливали. Может быть, тот же самый мерзавец Азёф делал доброе дело, сдавая их время от времени в руки правосудия…

– Ну, это не мне судить! – отмахивается Шауль. – Со своей русской историей разбирайтесь сами. Она, по большому счёту, никого, кроме вас, не интересует. А меня попросили, деньги за услугу заплатили и – вперёд…

– Коммерсант же ты, ничего не скажешь… А откуда твои корни?

– Из Ирака. Мне, кстати, и тамошняя история не шибко интересна…

Дальше вести разговоры об истории мне с ним не хотелось, поэтому я прошу:

– Что ж, отправляй меня спасать провокатора Азефа.

– Уверен, что его нужно спасать? – на всякий случай интересуется Шауль и внимательно смотрит на меня.

– А кто сейчас в чём-то может быть уверен?..

…В принципе, петербуржская погода за последние сто лет почти не изменилась, разве что в тогдашнем феврале снега было побольше на улицах. Да и то, наверное, потому, что не было в начале двадцатого века на улицах современных снегоуборочных машин, зато у домов скребли снег большими фанерными лопатами дворники в толстых тулупах и шапках ушанках со спущенными ушами. Экзотика…

Одет я совершенно не по-зимнему, поэтому ныряю в первую попавшуюся парадную и, пока не замёрз окончательно, вприпрыжку скачу наверх по широкой, не совсем чистой лестнице. У одной из дверей останавливаюсь, но не из-за что, она приглянулась мне больше остальных. Просто дверь с шумом распахнулась, и из-за неё выскочил молоденький парнишка в студенческой шинели и фуражке с лаковым козырьком и бегом бросился вниз по лестнице. За ним следом выскакивает девчушка в длинном развевающемся платье и с криком «Николай, постойте» тоже несётся вниз по лестнице. Дверь за собой она так и не захлопнула.

Стандартная ситуация во все времена, философски решаю я, юноша получил отказ, а его избранница наверняка об этом уже пожалела.

Раздумывать некогда, и я заглядываю в прихожую. Откуда-то из глубины квартиры доносятся звуки фортепиано, но мне туда не надо. Бросив взгляд на вешалку для одежды, я замечаю толстое драповое пальто, вязаный шарф и шапку-пирожок из какого-то рыбьего меха. Под вешалкой стоят серые валенки в галошах.

Именно то, что надо. Конечно, некрасиво красть одежду, воспользовавшись таким способом проникновения в чужое жилище, но выхода у меня нет – не замерзать же в тонкой майке и шортах сырой питерской зимой!

Быстро натянув на себя пальто, шарф и шапку, я без сожаления бросаю в угол свои сандалии и сую ноги в валенки. После этого поскорее спускаюсь по лестнице, опасаясь, как бы возвращающаяся девица не заметила меня и не подняла шум.

Ну, и куда мне теперь? Деловой походкой отхожу от парадной и останавливаюсь под фонарём на перекрёстке. Передо мной стоит две задачи, и обе, по сути дела, трудновыполнимые. Правда, если мне удастся отыскать доктора Лифшица и поскорее вернуть его в наше время, то вторая задача – спасение провокатора Азефа – решится сама собой. Хуже, если придётся пасти Азефа и прикрывать его от своего же соотечественника.

Думай, сыщик, думай! Поставь себя на место доктора Лифшица и попробуй представить, куда он мог податься, так же, как и ты, попав сюда из двадцать первого века. Не уверен, что он прихватил с собой шапку и пальто, значит, тоже поначалу был озабочен как-то приодеться. Предположим, стащил себе, как и я, где-то одёжку, и куда отправился потом?

Легендарного предка-террориста ему никак сразу не достать, потому что не факт, что он в Питере в это время. Известно, что его судили здесь, но даже если он и здесь, то в каталажке, то есть добраться до него проблематично. А ведь доктору Лифшицу нужно совсем другое. Ему нужен Евно Азеф, чтобы пришлёпнуть подлеца и тем самым изменить ход истории. Ну, и где искать этого Азефа?..

Стоять на перекрёстке и тупо разглядывать редкие ретро-автомобили и извозчичьи пролётки, то и дело проскакивающие мимо, мне уже изрядно надоело. К тому же пошёл редкий сырой снег, крупными хлопьями садящийся на пальто и шапку. Сую руки поглубже в карманы, потому что перчаток у меня нет, и вдруг нащупываю в одном из карманов кошелёк. Тут же вытаскиваю его и – о, боги! – становлюсь обладателем трёх купюр – десятки и двух рублёвок, а кроме того небольшой горсти мелочи.

Вот уже до чего я не чаял опуститься – это до кражи кошельков! Но сегодня ситуация иная, к тому же я голоден. Сами посудите, маковой росинки у меня во рту не было аж с самой эпохи царя Давида! А это не шуточки…

Оглядываюсь по сторонам в поисках какой-нибудь забегаловки или кафе, и сразу же ко мне подкатывает извозчик:

– Что желаете, барин? С ветерком довезу, куда захотите!

– Перекусить бы где-нибудь, – мямлю я и попытаюсь вспомнить, как в исторических фильмах общаются с извозчиками. – А подскажи мне, любезный, сколько у тебя стоит проезд?

Извозчик недоумённо смотрит на меня, словно я выдал что-то чудовищное.

– С вас, барин, возьму… – Он на мгновение замирает и выдаёт с придыханьем: – Рубль!

– Получите и распишитесь! – Протягиваю ему бумажный рубль, чем привожу его в ещё большее недоумение. Но рубль он берёт и, сунув куда-то за пазуху, вдруг истерически вопит:

– Да я вас, барин, хоть куда… хоть на край света! Хотите к девочкам? В самое лучшее заведение… и недорогое…

– Нет, любезный, мне бы поесть.

– Едем в «Аквариум». Лучше этой ресторации у нас в Петербурге нет!

Мне казалось, что ресторан «Аквариум» будет похож на те заведения, что любили изображать на своих полотнах великие русские художники-классики. То есть за столами будут торжественно восседать купцы, пьющие из самоваров по семь чашек чая, а вокруг них суетятся половые с блюдами жареных поросят и осетров. Между столами нарезает круги растрёпанный скрипач следом за цыганкой, обхаживающей пьяненьких офицеров, дующих шампанское дюжинами…

«Аквариум» оказался чистым большим залом со столиками, накрытыми белыми скатертями, и за ними чинно и благородно восседают важные господа со своими роскошными спутницами, а официанты, солидные седые мужчины, павлинами расхаживают от столика к столику и разносят подносы с блюдами. И руки у них в чистейших белых перчатках. Швейцар пропустил меня мгновенно, едва подскочивший впереди меня извозчик что-то шепнул ему на ухо. Гардеробщик, принимая пальто, шарф и шапку, правда, несколько удивлённо посмотрел на мою майку, шорты и валенки на босу ногу, но промолчал. Оригинальничают, видать, господа. Деньгами сорят, а штаны приличные надеть забыли…