Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

Нет, Пашка, хоть и лидер прирожденный, и инженер, вероятно, от бога, а всё же в людях разбирается из рук вон плохо. И чего, спрашивается, прицепился к этому Шорохову? Да если они когда-нибудь выберутся с этой чёртовой станции, и у пацана всё сложится с Никой (а Борис чувствовал, что там всё может сложиться), нелегко придётся им всем. Из-за знаменитого Пашкиного упрямства. Вот же характер, не приведи господь. Впрочем, Ника, похоже, тоже характер Савельева унаследовала, так что там ещё непонятно, чья возьмёт. Да и парнишка этот, Кирилл, хоть иногда такое отчебучивает, что не знаешь, плакать или смеяться, а всё равно не дурак – не зря же его Ника выбрала. В общем, получится забавно, и он, Борис, с удовольствием за всем этим понаблюдает, у него, можно сказать, места в партере: пьеса выйдет, что надо, Савельев тот ещё дундук, и заставить его изменить своё мнение – задачка не из лёгких.

От Савельева мысли как-то сами собой переметнулись на его сестру. Тоже – достойная представительница рода, и характер у неё – убиться и не встать. Утренний инцидент с пощёчиной и потом та дурацкая сцена в столовой встали перед глазами, заставив Бориса снова пережить неприятные минуты. Вот же чёртова баба! Может, действительно, оставить её в покое. Что, спрашивается, упёрся? Да и Пашка недоволен. Борис попытался отогнать возникший в голове образ Маруси – насмешливые глаза, вздёрнутый нос. И ему это почти удалось. Он даже заставил себя вернуться к предстоящим переговорам – что там говорил этот старый доктор про программу «Оздоровление нации»?

Его прервал стук в дверь. Борис рывком сел на кушетке.

«Чёрт, если это снова директор столовой, я, пожалуй, не просто объясню, куда ему надо засунуть свой идиотский список, но и покажу наглядно», – подумал он и недовольно крикнул:

– Открыто.

На пороге стояла Маруся. Точно такая же, какую он только что с трудом изгнал из своих мыслей – искрящиеся иронией глаза, вздёрнутый нос, рассыпанные по щекам золотистые веснушки. Точно такая же, вот разве только…

Все они здесь на станции бегали в форменных спецовках, комбезах или белых халатах, небрежно наброшенных поверх казённой одежды, одинаковой, пошитой из практичной, немнущейся синтетики. За неделю с небольшим Борис привык к этому, даже перестал замечать и раздражаться от того, что грубый воротник рубашки врезается в шею. Маруся не была исключением: белый халат днём, синяя рабочая куртка и штаны вечером, иногда на ужинах стандартная рубашка и брюки – у Бориса и самого в шкафу лежал точно такой же комплект, выданный комендантом общежития, стандартная форма-унисекс, артикул 18А.

Но сейчас перед его глазами стояла совершенно другая женщина – хотя какая, к чёрту, женщина, у Бориса язык не поворачивался назвать её так – девочка, лёгкая, хрупкая, почти невесомая, удивительно юная, в тоненькой светлой футболке и широких мягких брюках – домашняя Маруся, милая Маруся, другая Маруся, солнечные искорки в серых глазах, губы, чуть тронутые чем-то блестящим, светлые волосы, те самые, что обычно убирались в хвостик, а сейчас мягкими крупными кольцами скачущие по узким плечам.

– Маруся? – Борис поднялся с кушетки, не сдержав изумления. – Вы?

– А вы, Борис Андреевич, кого-то ещё пригласили сегодня вечером к себе? – «другая» Маруся тут же исчезла, вернулась уже привычная, колкая и язвительная.

– Я?

– Вы-вы. Или мне показалось? Кто-то утром обещал вино и мандарины.

«Господи, что у этих баб в голове. Никогда их до конца не пойму», – подумал Борис, с трудом справляясь с собой.

– Нет, если, конечно, вы успели наобещать это ещё кому-то и теперь, развалившись на своём ложе, ожидаете гостей, то я уйду. Не буду вам мешать.

«Да она издевается!» – дошло до Литвинова.

– Ну что вы, Маруся, я никого не жду, – Борис быстро оглядел свою комнату, точным и незаметным движением ноги отправил под кровать невесть как очутившийся на полу носок. – Просто… я как-то не ожидал…

– Да ну?

Она прошла вглубь комнаты, чуть отодвинула его плечом – в стандартном узком номере на двоих между кроватями проход был такой, что разойтись, не задев друг друга, представляло проблему. Но она всё равно сделала это нарочно, Борис видел. Развернулась к нему лицом, окатила насмешливым взглядом.

– Что ж вы, Борис Андреевич, у нашего коменданта обстановочку подходящую не выбили? Для встреч с дамами? Кровать, я гляжу, узковата. Неудобно, наверно?

– Не могу знать, Марусенька, – Борис сделал шаг ей навстречу. Опасный шаг. Она не отступила. Стояла, не сводя с него насмешливых глаз, с дурными, прыгающими чёртиками. – Пока ещё не пробовал.

Её лицо было совсем рядом. Она сама была рядом. Дразнила. Играла с ним. Провоцировала.

Борис обхватил её руками за талию и резко привлёк к себе. Она упёрлась кулачками ему в грудь, и Борису на миг показалось, что сейчас она вырвется – игра оборвётся, так и не дойдя до финала, – но она неожиданно расслабилась, ладони, маленькие и мягкие, заскользили по его груди, плечам, коснулись лица. Она прижалась к нему, и Борис сквозь тонкую ткань футболки ощутил её горячее, зовущее тело.

Борис подставил лицо упругим струям тёплой воды и вдруг поймал себя на мысли, что улыбается. Хотелось петь, орать что-то дурное во всё горло, что-нибудь бравурное, духоподъёмное, и от этой совсем уж подростковой выходки удерживало только то, что там, за тонкой стенкой, на узкой койке спала Маруся, уставшая после рабочего дня, уставшая после него, Бориса.

Она заснула почти сразу – уткнулась в подушку и засопела, совсем как ребёнок. А он какое-то время лежал рядом, разглядывал её лицо, светлый завиток, упавший на лоб, касался пальцами губ. Потом затекла рука – койка всё-таки был узкой, не рассчитанной на двоих, хотя кому и когда это мешало, – и Борис осторожно так, чтобы не разбудить Марусю, выскользнул из постели и направился в душ.

Думать ни о чём не хотелось, ни о предстоящих переговорах, ни о других насущных проблемах. На краю сознания промелькнула мысль о Пашке – теперь он его точно убьёт. «Ну и пусть убивает, оно того стоило, – решил Борис про себя. – Тоже мне поборник нравственности нашёлся. Сам-то небось тоже там с Анной не в шахматы играет. Моралист чёртов!»

При мысли о том, что они, по сути два главных заговорщика, запертые на этой станции в самом низу Башни, по ночам, словно ошалевшие от гормонов юнцы, крутят романы, Борис развеселился. Представил себе Савельева, который сейчас тоже наверняка… а кровать-то у него не в пример Борькиной, одноместной – Борис сам у коменданта выбивал. Надо будет завтра потрясти ещё этого старого лиса, наверняка в запасниках ещё найдётся, ему теперь тоже надо.

И от того, что ему – нет, им с Марусей – теперь тоже надо, Борис заулыбался ещё шире, чувствуя себя идиотом, но это чувство ему неожиданно даже понравилось.

Долго принимать водные процедуры Борис не стал, наскоро намылился моющим средством, тщательно смыл, выключил воду, насухо растёрся полотенцем и, всё ещё вытирая голову, вышел из закутка, играющего тут роль санузла, и тут же в недоумении остановился.

Маруся стояла у двери, одной рукой держась за ручку, а второй поправляя то ли съехавший носок, то ли неудобно надетый в спешке ботинок. Ещё чуть-чуть – Борис понял – и он бы опоздал, она бы выскочила за дверь, оставив его одного, а так… она просто не успела. Маруся повернула к нему лицо, в серых глазах Борис уловил что-то похожее на панику.

– Ты куда?

Он остановился как вкопанный, почему-то почувствовал неловкость от того, что стоит перед ней голый – хотя какая теперь-то уж неловкость, но всё же. Борис чертыхнулся и торопливо обвязал бёдра полотенцем.

– Я к себе пойду, – она опустила взгляд.

– К себе? Погоди, Маруся, ты что? Тебе неудобно? Это из-за кровати? Ну давай придвинем вторую, а завтра я добуду у коменданта нормальную. У него сто процентов есть. Ну ты что, Маруся?

Она молчала. Борис почувствовал, что начинает нервничать и раздражаться. Что опять-то?

– Марусь, ты меня слышишь?

– Слышу, – её рука всё ещё лежала на ручке двери. – Вы, Борис Андреевич, завтра собрались добывать у коменданта новую кровать.

– Мы опять на «вы»? – Борис стал припоминать, что он мог сделать не так. Что? Всё же было прекрасно, нет, чёрт возьми, всё было просто идеально. Борис руку бы дал на отсечение – в таких делах он никогда не ошибался. – Да что происходит-то? Я чем-то тебя обидел? Что-то не то сделал?

– Ну что вы, Борис Андреевич, вы были на высоте, – она наконец-то посмотрела на него. Взгляд серых глаз, в которых он тонул совсем недавно, каких-то минут двадцать назад – Маруся была не из тех женщин, которые закрывают глаза, отгораживаясь от партнера – сейчас был чужим и холодным. – Но если вы решили потрясти коменданта из-за меня, то не стоит утруждаться. Хотя… кровать у вас действительно так себе. Другим может не понравится, мало ли кого вы пригласите ещё.

Борис не верил своим ушам. Что она несёт?

– Марусь, я не знаю, что ты там себе придумала, но я не собираюсь приглашать сюда больше никого… – слова прозвучали глупо, как детское оправдание, и Борис осёкся.

– Это меня не касается. Вы, Борис Андреевич, можете делать всё, что вам захочется. И приглашать сюда, кого захотите.

– Вообще-то я планировал приглашать сюда тебя, – взвился Борис. – Но если я тебя разочаровал…

Маруся фыркнула.

– Ах, вы об этом? Ну что вы, Борис Андреевич, не переживайте. В этом смысле всё было хорошо. Можете расслабиться и поставить ещё одну галочку в вашем списке побед на сексуальном фронте.

– Тогда, может, ты мне объяснишь? Если в постели было всё хорошо, то в каком смысле всё было нехорошо?

– А что вас не устраивает, Борис Андрее…

– Прекрати называть меня Борисом Андреевичем, – рявкнул Борис. Он редко терял контроль над собой, почти никогда. Но сейчас сорвался – слишком уж велик был контраст между Марусей, той Марусей, что легко и просто шагнула к нему, не думая об условностях… вообще ни о чём не думая, и этой женщиной, с плавающими острыми льдинками в глазах, которая обращалась к нему на «вы» и старалась задеть побольнее.

– А с чего бы? – резкий тон Бориса Марусю не смутил. – Что поменялось? Что мы переспали? И? Как там было в одном старом фильме: вы – привлекательны, я – чертовски привлекателен, чего зря время терять? Вы ведь так и привыкли, правда? С разбега и в койку? И отступать не в ваших традициях. Ну и вот. Вы своего добились. По-моему, всё прошло прекрасно. Чем вы опять недовольны?

– А что я должен был сначала в любви признаваться или предложение тебе сделать?

– Упаси меня бог от ваших предложений! Послушайте, Борис Андреевич, вы что, действительно так уверены в своей неотразимости? Серьёзно? Вы и вправду считаете, что любая женщина только и мечтает, чтобы вы осчастливили её своим предложением?

– А чем я так плох? – Борис даже опешил от Марусиного напора. – Ты же ничего обо мне не знаешь…

– Это вы обо мне ничего не знаете. И даже не попытались ничего узнать. Потому что вам ведь не это надо – ах, какие глаза, пожалуйте в койку. Зато я о вас наслышана. Вы, Борис Андреевич, в Башне фигура известная. Даже слишком известная. Или вы думаете, что если вы тут в друзьях у моего братца ходите, то все ваши прежние подвиги как бы не считаются? Или вас оклеветали? И все эти истории с наркотиками, производство которых было под вашим непосредственным руководством, с сотней людей, которых вы чуть не уморили на том карантине – это всё что, происки врагов? А на самом деле вы белый и пушистый?

Борис молчал. Внезапно на него навалилась усталость. Почему он вообще всё это выслушивает? Да пошла она к чёрту, эта Маруся!

– Мне пора, – она нажала на ручку двери, дверь подалась, чуть скрипнув, но Маруся внезапно остановилась. Уже не глядя на него, добавила. – А коменданта всё-таки потрясите, Борис Андреевич. Кушетка эта действительно неудобная. А вам для ваших будущих подвигов не помешает иметь достойную кровать. На станции много женщин, уверена, найдутся те, кто с удовольствием с вами её разделит. И вы поставите себе ещё много галочек в вашем списке. Эта высота взята – вперёд, к новым свершениям. Спокойной ночи!

И она быстро выбежала за дверь.

«Ну уж нет!» – от последнего Марусиного выпада в глазах Бориса потемнело от гнева. Что она вообще себе позволяет, эта чёртова баба? Она что, за идиота его держит?

Плохо соображая, он бросился следом, выскочил в коридор.

– Маруся! Погоди!

Он рванул вперёд, полотенце, зацепившись за ручку двери, мягко упало с бёдер, спикировав на пол.

– Чёрт! – Борис обернулся, наклонился, чтобы поднять полотенце, а когда разогнулся, упёрся взглядом в Кирилла Шорохова. Парень, невесть откуда взявшийся в коридоре, стоял в паре метров от него с открытым ртом и ошалевшим взглядом.

Литвинов выругался, но тут же, подобравшись, как он всегда делал в минуты злости, усмехнулся, глядя в пошедшее пунцовыми пятнами лицо парня.

– Рот закрой, – посоветовал он Кириллу. – Мужиков что ли голых никогда не видел?

И небрежно намотав на бёдра полотенце, скрылся за дверями своей комнаты.

Глава 17. Ставицкий

М-да, ситуация, конечно, препаршивая.

Сергей Анатольевич опять снял очки, вынул платок, с силой протёр стёкла и вернул очки на место. Эти действия за последние полчаса он проделал уже раз десять, если не больше, что выдавало крайнюю степень его волнения и замешательства. Это был не точно рассчитанный на публику, намеренный жест, который Серёжа Ставицкий ещё в юности взял на вооружение и потом умело пользовался, нет, это была именно та детская растерянность, от которой когда-то пыталась отучить его бабка. И которой это почти удалось. Почти. Потому что в такие минуты как сейчас стратег, просчитывающий свои действия, отступал, и на передний план выходил маленький мальчик, съёжившийся под градом насмешек и обидных шуточек.

Рука сама собой снова потянулась к очкам, а в голове больной птицей забилась уже изрядно поднадоевшая за утро фраза: «господи, как скверно-то», но Сергей нашёл в себе силы остановиться и собраться. Медленно, стараясь успокоиться и считая про себя до десяти и обратно, как учила Кира Алексеевна, он прошёлся по кабинету, чуть зажмурился от солнечного лучика, отскочившего от стёкол его очков (эта дурацкая особенность Савельевской квартиры впитывать в себя солнце раздражала Сергея, хотелось, как у Рябининых задёрнуть всё плотными портьерами, уютно укутаться в них, свернувшись калачиком), и повернулся к тем троим, что в безмолвном ожидании застыли у дверей.

Они были настолько разными, что в другое время Ставицкий, не будь он так растерян и подавлен, непременно оценил бы комичность ситуации, но сейчас было не до этого. Стрелки на часах неминуемо приближались к девяти – времени, когда надо было звонить Савельеву, чтобы предъявить ему доказательства того, что его дочь жива и здорова. Но вся проблема была в том, что предъявлять было, увы, нечего и некого. Девочка исчезла.

Ночные поиски, рейды, облавы и допросы ничего не дали. Полковник Караев – один из тех, кто стоял сейчас перед ним – воспринимал ситуацию, как свой личный прокол. Он был неестественно бледен, а покрасневшие воспалённые глаза говорили о том, что полковник едва ли спал больше пары часов этой ночью. Слева возвышался Мельников. Этот, как всегда элегантный и безупречный, был невозмутим и, кажется, даже немного скучал. Время от времени на его лице появлялось выражение лёгкого недоумения, словно Олег Станиславович никак не мог взять в толк, что от него хотят, и почему он должен тут стоять и отвечать на одни и те же вопросы. Третий, начальник охраны, майор Бублик, напряжённо замер между Караевым и Мельниковым. Он нравился Ставицкому меньше всех – маленький, толстый, всегда излишне громкий и суетливый, похожий не на военного, а на провинившегося лакея, которого застукали прикладывающимся к бутылке хозяйского коньяка. Сейчас на круглом лице майора застыло такое горестное выражение, что, либо он был действительно неподдельно расстроен всем произошедшим, либо отменно играл свою роль. Впрочем, в последнее Сергей Анатольевич верил слабо: у плебеев – а майор несомненно был плебеем – очень плохо с талантами. Талант – это дар, которым наделены лишь лучшие из людей. Так что вряд ли этот толстяк притворяется. Вряд ли.

И тем не менее скидывать со счетов то, что кто-то из этой троицы мог быть причастен к исчезновению Савельевской дочки, было нельзя, и каким-то шестым чувством Ставицкий понимал, что он что-то упускает. Что-то важное. Именно поэтому он и гонял по кругу одни и те же вопросы, выслушивал одни и те же ответы, пытаясь разглядеть, кто же из них троих лжёт.

Сама по себе девочка теперь была не так уж и важна. Сначала с её помощью Сергей намеревался вытащить Павла из той норы, куда тот забрался. Надеялся сыграть на отцовских чувствах, но ошибся: вся та любовь к дочери, которую демонстрировал перед всеми Савельев, оказалась дешёвой подделкой – свою жизнь его братец ценил куда как больше, раз окопался под землёй, цепляясь за последние минуты своего грошового существования. Любил бы дочь по-настоящему – сдался бы сразу, а так…

Всё остальное Сергей воспринимал, как игру, ведь даже в качестве страховки Ника годилась слабо – мятежники взяты в кольцо, и деваться им некуда. Но в то же время само исчезновение девочки было плохим знаком. За этим явно кто-то стоял, и если этот кто-то играл на стороне Савельева, то его необходимо было найти и обезвредить. И сделать это в кратчайшие сроки. Но пока они не просто не знали, кто это – они бродили, как дети в тёмной комнате, у них не было ни малейшей зацепки, ни одной мало-мальски вменяемой версии, ни одного подозреваемого. То есть подозреваемые-то, конечно, были – те трое, что дежурили вчера в квартире, но они словно испарились, и вместе с ними испарилась и Ника Савельева.

– Давайте пройдёмся ещё раз, – Ставицкий посмотрел на Караева. Эта фраза ему и самому осточертела, но Сергей повторял её из какого-то упрямства, как будто именно в самой формулировке таился ответ. – Пройдёмся, начиная с момента, как вы узнали о случившемся.

Караев заговорил, его речь была чёткой и выверенной.

– В семь часов восемнадцать минут мне поступило сообщение от майора Бублика об исчезновении объекта. Я в это время находился в лифте, спускался вниз, а потому мне понадобилось тринадцать минут, чтобы прибыть к месту назначения. Сразу по прибытии я отдал приказ перекрыть все КПП на надоблачном уровне, а остальные этажи перевести в состояние повышенной готовности. В квартире на момент моего появления находились министр здравоохранения, господин Мельников, и майор Бублик. Объекта на месте не было. Следов борьбы тоже. Я сразу же произвёл…

Ставицкий жестом прервал Караева, и тот немедленно замолчал.

– Спасибо, полковник. Олег Станиславович?

Мельников, который во время доклада Караева задумчиво смотрел на стену позади Ставицкого, явно думая о чём-то своем, едва заметно дёрнул плечом и перевёл взгляд на Сергея.

– Вчера перед совещанием я решил зайти проведать пациентку, потому что, к сожалению, днём у меня не было времени – надо было организовать отправку бригады и оборудования в соответствии с вашим распоряжением, – заговорил он.

– Во сколько это было?

– Около семи, где-то без десяти, без пятнадцати, точно сказать не могу. До совещания оставалось совсем немного, я опаздывал и потому слегка нервничал. Когда я подошёл к квартире, дверь была приоткрыта. Охраны не было. Девочки тоже. В её комнате лежал майор, он был без сознания, и я оказал ему первую помощь.

– Почему вы сразу не подняли тревогу? – поинтересовался Ставицкий.

– Я прежде всего врач, – ровно ответил Олег Станиславович. – Майору была нужна помощь. У него серьёзная черепно-мозговая травма. Я бы вообще рекомендовал майору лечь в клинику на обследование – у сотрясения мозга могут быть очень неприятные последствия, если вовремя не принять меры. Характер его гематомы говорит…

Ставицкий остановил Мельникова, который уже готов был начать сыпать медицинскими терминами.

– Значит, вы оказали майору помощь? Дальше?

– Когда майор пришёл в сознание, он сразу же достал рацию и связался с полковником Караевым.

– Связался он с ним в семь часов восемнадцать минут. Почему вы так долго с ним возились?

– У него серьёзная черепно-мозговая травма, – повторил Мельников. – В сознание он пришёл не сразу, а у меня не было с собой нужных медикаментов. Пришлось как-то выкручиваться – я знал, что у Павла… у Савельева в гостиной имеется аптечка, пока я её нашёл, пока провёл необходимые манипуляции. И, кстати, то что майор пришёл в себя далеко не сразу – это очень тревожный симптом. Травма серьёзная, последствия могут быть самые неприятные. Я ещё раз настаиваю на том, чтобы поместить майора в клинику – необходимо сделать томограмму, чтобы убедиться, что в черепной коробке нет трещины, и что изменения…

– Хорошо-хорошо, – Ставицкий ещё раз взглянул на Мельникова. – Я вас понял, не стоит продолжать, Олег Станиславович.

Мельников тут же замолчал, и на его лицо вернулось привычное скучающее и слегка пренебрежительное выражение. Нет, разумеется, Олег Станиславович в этом деле замешан быть не мог. Тем более, он из своих, из лучшего рода, практически последний представитель династии Платовых. Подозревать его в этом – всё равно, что подозревать себя. Тогда кто остаётся? Майор? Сергей с сомнением оглядел смешного, маленького человечка, который на контрасте с Караевым и Мельниковым казался совершенно карикатурным. Военная форма его обтягивала, китель на толстом, бочкообразном животе неопрятно топорщился, из-под форменного головного убора виднелась повязка. Майор поймал взгляд Ставицкого и решил, что настала его очередь, горестно вздохнул и стал докладывать.

– Во время очередной проверки охраны вверенного мне объекта, которую я производил согласно расписанию, в шесть вечера, на меня было совершенно нападение…

– Говорите нормально, майор, – поморщился Сергей. – Мы не на параде. Во сколько вы пришли в квартиру, кого там застали? С самого начала давайте.

– Отож ведь… – на лице майора отразилось замешательство. Очевидно, речь свою он подготовил заранее и теперь стоял и не знал, что говорить дальше, явно сбитый с толку. – Я ж того… товарищ господин Верховный Правитель, с самого началу и говорю. Я ж, как на духу… как матери родной.

Выпалив это, майор Бублик замолчал, горестно захлопал глазами и заозирался по сторонам, как будто пытался найти поддержку у своих товарищей по несчастью, и, так и не найдя её, ещё больше вытянулся и продолжил:

– В восемь часов утра, значицца, разменял я караул. В ночной смене у меня рядовой Веденеев, рядовой Антипов и с ими старший сержант Кравченко. А которых соколиков я привёл, это у меня выходит вчера были лейтенант Ткачук…

– А нельзя ли покороче, майор, – перебил его Ставицкий.

– Никак нельзя, товарищ господин Верховный Правитель, – на круглом лице майора появилось что-то вроде удивления. – Это ж я вам должОн поименно обозначить личности всех стервецов, что под моим крылом сизокрылым усиленно маскировали свою подлую идентичность под честных соколиков.

Ставицкий опять досадливо поморщился. Похоже, этот майор, как и большинство низших, был абсолютно неспособен грамотно и чётко формулировать свои мысли. Поэтому, хочешь не хочешь, а придётся вытерпеть всю витиеватую речь майора от начала до конца. Сергей сжал зубы и терпеливо стал слушать.

Бублик, не торопясь, перечислил всех «соколиков-оборотней» поименно, рассказал распорядок дня на объекте, во сколько он заходил первый раз, второй, третий, добавляя при этом, что «всё, товарищ господин Верховный, было штатно и без происшествий», и наконец добрался до шести часов вечера.

– …и вот тут и случился безобразный пердимоноколь, – горестно развёл руками майор.

– Что, простите, случился? – не понял Сергей.

– Безобразие и подлая измена случилась. Ножом же в спину зарезали! – светлые брови майора взлетели на сморщенный гармошкой лоб.

– Каким ножом? Олег Станиславович говорит, вас ударили тяжёлым предметом.

– Дык, правильно говорит, – майор недоумённо уставился на Ставицкого. – Подкрался из-за спины, как насильник к невинной девушке, и хландыбась отца родного, меня то исть, по темечку.

Этот майор Бублик раздражал Ставицкого до зубовного скрежета, но по большому счёту кроме собственного раздражения вменить этому майору Сергею было нечего.

– Вы видели, кто вас ударил? – вопрос он задал майору только для того, чтобы хоть что-то спросить и подвести разговор к концу. С этим пустомелей всё было в общем-то ясно. Пусть Караев сам решает, оставлять его на посту начальника охраны или заменить кем-то другим.

– Дык никак нет, товарищ господин Верховный Правитель. Затылком я был к им повернут. Но, клянусь, я вам самолично из-под земли этих иудов достану. Майор Бублик словами кидаться не привыкший.

– Хорошо-хорошо, я вам верю, – Сергей махнул рукой. Времени до звонка Савельеву почти не оставалось, так, каких-то двадцать минут. – Вы пока можете быть свободны. И вы, – Ставицкий повернулся к Мельникову. – Господин министр. Вы тоже можете идти.

Мельников и Бублик вышли. Олег Станиславович первый покинул кабинет, направившись к дверям лёгкой, чуть пружинящей походкой. Майор, переваливаясь, последовал за ним.

Полковник Караев, по-прежнему не шевелясь и не сводя с Сергея острых чёрных глаз, стоял у стены.

– Ну, Тимур? – Ставицкий подошёл к столу. Опустился в глубокое кресло. – Что скажешь?

– Сергей Анатольевич, у меня есть все основания считать, что за этим делом стоит полковник Долинин. До сегодняшнего дня у нас не было твёрдой уверенности, что Долинину удалось как-то вырваться с АЭС, были лишь предположения о такой возможности, и вывешивание его фотографии на всех КПП, равно как и её рассылка по комендатурам этажей, являлись только дополнительной мерой обеспечения безопасности. Но сейчас всё явно указывает на заговор, причём под началом человека, хорошо знакомого с военным сектором и имеющего там своих сторонников. Ничем другим объяснить вчерашний инцидент невозможно. Девчонку вывели чисто, никто ничего не видел, ни на одном КПП она не засветилась. Я уже произвёл ряд допросов, но…

Караев замолчал.

– Что «но»? – поторопил его Ставицкий. Про то, что полковник Долинин, возможно, гуляет где-то на свободе, по Башне, Караев доложил ему ещё в первые дни после переворота, подчеркнув, что это не входит в круг его полномочий. Но тогда эта информация казалась очень нечёткой и расплывчатой. Рябинин, присутствующий при разговоре, обещал взять всё под контроль, и так как никаких эксцессов в целом не возникало, то версия о том, что полковнику Долинину каким-то чудом удалось вырваться с заблокированной АЭС, так и осталась просто версией. До сегодняшнего дня.

– У меня не хватает полномочий. А генерал Рябинин в этом деле, да и в остальных, проявляет недопустимую халатность. Его авторитет падает. А я к тому же вынужден ещё все действия согласовывать с ним и потому часто теряю время. А с учётом сложившейся внизу, на станции, ситуации, это может привести к фатальным последствиям.

Ставицкий снова машинально потянулся к очкам. Слова о недостатке полномочий вспылили снова и всплыли именно в нужный момент – полковник Караев был не только честолюбив и не только методично и упорно копал под Рябинина, он был ещё и умён и умел выбирать время и место для разговора. Сергей медленно принялся протирать очки.

Рябинин и Караев. Караев и Рябинин… Если бы всё было так просто, если бы…

С одной стороны, Юру действительно пора менять – Рябинин слаб, практически всё время пьян, но с другой стороны… с другой стороны, Юра – это мягкая глина в умелых руках, а вот полковник Караев… Сергей надел очки и внимательно посмотрел на полковника, на его прямую, как палка, фигуру, невозмутимое лицо, чёрные глаза, в которых ничего не отражалась – никаких чувств, ни боли, ни страха, ни растерянности. Такого не согнёшь. Сломать – и то намучаешься.

– То есть, ты считаешь, что всё-таки Долинин? Это его работа? – Ставицкий вернулся к прерванному разговору.

– Я не считаю – я уверен в этом. Охрану подкупили или ещё как-то перетянули на свою сторону, тут нет сомнений. Следов сопротивления в квартире не обнаружено, а, значит, они совершили нападение на своего командира и вывели объект наружу. Скорее всего провели через КПП, где тоже были сторонники Долинина.

– А этот майор, Бублик, он не может работать на полковника?

– Майора я лично назначил начальником охраны. Неделю назад. И его я проверил в первую очередь. Никаких следов, указывающих на его причастность, нет. К тому, если бы майор Бублик был замешан в этом, операцию провели бы по-другому, и вряд ли он оказался бы в квартире. А пока всё выглядит так, как будто майора подставили намеренно – не убили, а всего лишь оглушили, то есть подсунули его нам, как наиболее вероятного подозреваемого, хотя это… – Караев на секунду прервался, и тонкие губы дёрнулись в едва уловимой усмешке. – Это выглядит уж слишком топорно.

– Хорошо, я тебя понял, – Ставицкий сжал руки в замок, уставился на тонкую царапину, идущую по гладкой, светлой поверхности стола. Почему-то она раздражала. Надо будет отдать приказ заменить стол, хотя нет, не заменить – заполировать, заделать этот дефект, эту неровность, в его жилище всё должно быть идеально. Всё. Он опять вскинул глаза на полковника. – По поводу майора Бублика всё ясно. А что касается твоих полномочий… что ж, считай, что у тебя в этом деле карт-бланш. Генерала Рябинина я предупрежу.

По лицу Караева пробежала едва заметная тень. Он явно ожидал что-то большего, но Сергей решил не торопиться с кадровыми перестановками.

– Сейчас у нас основная задача: найти девочку. Прочесать всю Башню, как через сито перетряхнуть, ну не мне тебя учить. Кстати, её не могли вчера переправить вниз, на станцию? Вместе с бригадой медиков? Уж больно странное совпадение.

– Исключено, – уверенно ответил Караев. – Отправкой руководил капитан Рыбников, он надёжный и преданный мне человек. Всех медиков, включённых в бригаду, тщательно проверили – девушек интересующего нас возраста там не было.

– Что ж, – задумчиво протянул Ставицкий. – Это уже обнадёживает. Ну а раз так, значит, ты должен её найти. А что касается звонка Савельеву, – он бросил взгляд на телефон. – Разговаривать с ним, пока девочка не найдена, смысла нет.

– То есть сегодня звонить не будем? – уточнил Караев.

– Не будем. Пусть понервничают. Но чтобы завтра Ника уже была тут, Тимур. Делай что хочешь. В этом деле, – Ставицкий выделил голосом слова «в этом деле». – Твои полномочия не ограничены. С генералом Рябининым согласовывать ничего не нужно.