Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

Глава 12. Мельников

На пороге стоял не Стёпка. Олег даже не сразу понял, кто это. И только спустя несколько секунд до него дошло – Вера. Внучка генерала Ледовского, одноклассница сына и подруга Ники Савельевой.

– Вера! – из-за его спины выскочила Соня. – Вера! А где Стёпа?

– Стёпа… а его нет? – растерянно произнесла девушка. Только тут Мельников заметил, что она сильно напугана.

Он втащил Веру в квартиру, быстро закрыл за ней дверь.

– Вера, что-то случилось? Что-то с Никой? – спросил он её.

Вера кивнула.

– Пойдём в гостиную, тебе надо присесть. Соня, принеси, пожалуйста, воды, – попросил Олег и, приобняв девушку за плечи, провёл в комнату, усадил в кресло.

Торопливо подбежала Соня со стаканом воды. Сунула его Вере, та сделала большой глоток, отставила стакан.

– Стёпа не приходил? – спросила Вера.

– Нет. Я думала, он с Никой. Ты что-то знаешь? – по тому, как подрагивал голос Сони, Олегу стало ясно – она на грани срыва. Паника, с которой она боролась последние несколько часов, всё-таки победила, и сейчас Соня, вглядываясь в напряжённое, испуганное лицо Веры, готова была разрыдаться. Олег хорошо знал это состояние жены. Страх за сына, который время от времени охватывал её, был иррационален и не поддавался никакому объяснению. Она как будто всё ещё не могла поверить, что её сына тринадцать лет назад вырвали из лап смерти – он, Олег, вырвал, – и всё думала, что ей просто дали отсрочку и однажды придут и спросят…

– Я, наверно, пойду. Мне надо домой, – Вера поднялась, отведя глаза, даже сделала шаг к двери, но потом посмотрела на Олега, и вдруг спросила совсем по-детски. – Олег Станиславович, у нас что-то происходит? В коридорах полно военных. Я хотела спуститься вниз, ну, к Марку… меня даже через КПП не пропустили. Сказали, не положено. И что-то про военное положение.

– Сядь, Вера, – Олег преградил ей путь. – Пожалуйста, расскажи всё, что ты знаешь, это очень важно. Стёпа пропал, и чтобы его найти, я должен понимать, что произошло. Я же вижу, ты что-то знаешь. Ты сама сказала, что что-то с Никой. Вера, расскажи, пожалуйста. Ты знаешь, где она?

Вера молчала. Стояла, упрямо уставившись в пол. А он смотрел на её макушку, на ровный – тонкой стрункой в тёмных волосах – пробор, разделяющий густые волосы девочки на две толстые косы.

– Она… она дома, – наконец произнесла Вера, поднимая на него серьёзное лицо.

– Слава богу, – вскинулась Соня. – Слава богу. Надо пойти к ней или позвонить, она должна знать, где Стёпа. Он собирался к ней днём. Наверняка она знает.

Вера быстро замотала головой, и в её глазах Олег опять увидел испуг.

– Туда нельзя идти, – она схватила его за руку. – Нельзя, Олег Станиславович!

– Тогда надо позвонить, я позвоню, – Соня бросилась к двери.

– Подожди, Соня, – Олег перехватил её, приобнял за плечи, мягко развернул к себе. – Подожди, Соня. Давай выслушаем Веру.

Он подвел её к креслу, усадил. Опять повернулся к девушке.

– Вера, ты тоже сядь, пожалуйста. Ты права, в Башне действительно что-то происходит. У нас переворот. И у меня есть серьёзные опасения, что Ника Савельева в большой опасности. Расскажи нам всё, что ты знаешь. Пожалуйста.

Олег говорил мягко, успокаивающе. Таким тоном он общался с пациентами. В последнее время Олег не практиковал, его полностью поглотила административная работа, он даже стал забывать, что он хирург, а не управленец. И вот сейчас вспомнил, профессиональные навыки пришли на помощь в нужный момент. Сколько людей на грани отчаяния, перепуганных смертельными диагнозами, он перевидал. Их надо было успокоить, убедить, что есть надежда. Иногда от этого очень много зависело – от настроя пациента, от того, насколько он хочет сам бороться за жизнь. Олег это понимал.

Когда-то давно, когда Олег, будучи в таком же возрасте, как его Стёпка сейчас, сам учился на врача, один из преподавателей – строгий, пожилой хирург, вводивший их в основы профессии и всегда восхищавший Олега своими уверенными, точными движениями, которыми он делал надрезы и проводил манипуляции на учебных манекенах или телах в анатомичке, сказал им, юным стажёрам:

– Вы не должны воспринимать пациентов, как близких людей. Не должны им сопереживать, сочувствовать. Эмоции надо всегда уметь брать под контроль. Они мешают. На людей надо смотреть, как на этот манекен. Думать только о том, насколько верно вы выполняете алгоритм, последовательность действий при операции.

Олег честно пытался. Он хотел стать хорошим хирургом. Лучшим. И он им стал. Научился всему, что мог ему дать его старый учитель – во время операций скальпель в руках Олега становился продолжением его длинных и чутких пальцев, и смерть отступала, отползала в угол, он научился распознавать болезнь, ещё когда та не успевала толком запустить свои когти в человеческое тело, научился разрезать человеческую плоть точно и выверено, отсекать гнилое и больное, зашивать, накладывать повязки, он всему научился, кроме одного. Он так и не смог относиться к людям, как к манекенам. Олег старался управлять своими эмоциями, загонять их внутрь, прятать. И он достиг в этом большого мастерства, как и в самой работе хирурга. Но загнать – не значит искоренить. И где-то глубоко-глубоко, надёжно скрытое ото всех, сидело сочувствие к людям, разрывало его сердце. Сноб и позёр Олег Станиславович Мельников всегда видел в своих пациентах прежде всего людей. И как никто понимал – мало исправить тело, вырезать опухоль, провести сложную операцию на сердце. Мало. Надо ещё, чтобы сам пациент захотел жить…

– Пожалуйста, Вера, – повторил он.

Девушка вздохнула. Он уже видел, что убедил её, она просто собиралась с мыслями, подыскивала нужные слова.

– Я была в библиотеке, в квартире Ники, – наконец начала она. – Я думала, что Ника где-то со Стёпой, задерживается. Конечно, это было немного странно – Ника в последнее время почти никуда не выходила, я сама её сколько раз звала пойти в парк или в кафе наше, а она не соглашалась. А тут. Но я даже обрадовалась, что её не было. Подумала, что Стёпка наконец-то смог её вытащить, а то после смерти отца Ника совсем… ну, вы понимаете, – Вера подняла глаза на Олега.

– Я понимаю, – кивнул он.

– Ну и вот. Потом вы, Софья Николаевна, позвонили. Спрашивали, где Стёпа. Я и подумала, что раз его нет, и Ники тоже, значит, они вместе, и не особо волновалась. Я не знала ничего про военное положение, я думала, они просто гуляют. А потом она пришла…

– Ника пришла? Со Стёпой? Стёпа был с ней? – влезла Соня.

Вера помотала головой.

– Она пришла одна? – задал вопрос Олег. Он уже начал догадываться, но почему-то настойчиво гнал эту мысль прочь.

– Нет, не одна. Я… я услышала, как дверь открывается, хотела выйти навстречу, но потом раздались голоса. Мужские голоса. Один сказал: «Посмотрите тут везде, на всякий случай, а ты, Тимур, отведи девочку в её комнату. Пусть будет там. И глаз с неё не спускать до моего распоряжения». И… я не знаю, почему, это само собой вышло. Я чисто инстинктивно спряталась. Залезла под стол, там в библиотеке такой большой стол, мы в детстве с Никой, когда в прятки играли, я часто под ним пряталась. Вот и сейчас… Получается, я струсила, да? – Верины щёки залил густой румянец.

– Ты всё правильно сделала, Вера, – успокоил её Олег. – А сколько было мужчин, ты заметила?

– Не знаю… много. Я под столом сидела, когда в библиотеку вошли двое, кажется. Я слышала два голоса. Один сказал: «Я сейчас уйду, Тимур, оставлю тебе двоих. Пусть возле двери стоят. За девочку головой отвечаешь», а второй… он военный был, потому что ответил: «Так точно». Я не видела их. Меня они тоже не заметили, потому что первый сказал: «Тут никого нет, надо в столовой посмотреть». И они ушли.

– Второй был военный, – повторил Мельников. – А первый? Тоже военный? Как ты думаешь?

– Нет, первый точно не военный. Он тихо говорил, вкрадчиво. Военные так не говорят, их командному голосу учат, мне дед рассказывал. И мне кажется, я знаю, кто был тот, первый. Я видела его несколько раз, у Ники. Это её дядя, такой щуплый, в очках, он их ещё все время протирает платком. Дядя Серёжа, кажется. Я, конечно, могу ошибаться, но голос очень похож.

– Дядя Серёжа, – протянул Мельников. Значит, после того, как Ставицкий его отпустил, он пошёл к Савельевым. Вместе с Никой. То есть, взял он её ещё до заседания, скорее всего, и где-то держал.

– А ещё он, этот дядя Серёжа, сказал что-то про вещи. Что его вещи принесут, я не очень хорошо расслышала, они уже вышли из библиотеки. Я так поняла, что он переезжать собирается. Ну, в квартиру Савельевых.

– А Стёпа? Про Стёпу они что-то говорили? – Соня, похоже, не могла думать ни о чём другом, кроме сына.

– Нет, про Стёпу ничего. Я потому сюда и пришла, я думала, может он вернулся и что-то знает о том, почему Нику заперли в комнате.

– А как тебе удалось покинуть квартиру? – спросил Олег.

– Мне повезло, – просто ответила Вера. – Комната Ники, она далеко от входной двери, а библиотека ближе, почти рядом. Они когда все вглубь прошли, я тихонько выскользнула. Я подумала, что не надо, чтобы меня нашли. Потому что, если бы меня нашли, они меня бы тоже заперли, вместе с Никой. Только не подумайте, что я испугалась! – Вера упрямо вздёрнула подбородок. – Я не испугалась. Я просто подумала, что, если меня тоже схватят, как я тогда смогу ей помочь. Чтобы вытащить Нику, мне же надо оставаться на свободе, чего толку, если нас там запрут вдвоём? А так я смогу что-то сделать, за помощью к кому-то обратиться. Вы мне верите?

Она решительно выпрямилась и посмотрела в упор на Мельникова. Гордо вздёрнула подбородок, глаза сузились. И Олег сразу же вспомнил её деда – генерала Ледовского, он тоже так прищуривал глаза.

– Ты всё правильно сделала, Вера, – сказал Олег, ободряюще ей улыбаясь. – Продолжай, пожалуйста.

– Так нечего продолжать, – девушка немного расслабилась, выдохнула. Видимо, ей не очень не хотелось, чтобы её заподозрили в трусости. Эти переживания внезапно отозвались в Олеге – он и сам недавно испытал похожие эмоции, когда смотрел, как уводят Величко, смотрел, а сам вынужден был молчать и не вмешиваться. Потому что только оставаясь вне подозрений, он может быть полезен.

– Так как ты выбралась? – повторил свой вопрос Олег, чувствуя симпатию и даже какую-то близость с этой девочкой, внучкой легендарного генерала. Она сидела напротив и задумчиво трогала мочку уха, вертела серёжку, очень красивую, тонкую, филигранную снежинку – сияющая россыпь бриллиантов мягко оттеняла яркую синь сапфиров, которые удивительно шли к тёмным волосам девушки и её тонкому строгому лицу. Олег отметил, что на втором ухе серёжки не было, где-то потеряла, наверно.

– Они прошли вглубь квартиры, а я тихонько вышла в коридор. Я боялась, что они оставят кого-то у входной двери, я бы так сделала, на их месте. Но они растяпы или не успели ещё. Не знаю. Я просто прокралась к выходу, и вот…

– А где же Стёпа? Олег, где Стёпа? Если Нику держат под стражей, что они сделали со Стёпой?

– Соня, пожалуйста, не паникуй. Ещё ничего не понятно.

– А почему Нику держат под стражей? – спросила Вера. – Почему в коридорах полно военных? И при чём тут этот Никин дядя? И вы, Олег Станиславович, сказали про переворот. Что это за переворот?

Закончив свой рассказ, Вера Ледовская как будто успокоилась и сейчас смотрела на Олега твёрдо и прямо. Что ж, скрывать информацию про военный переворот смысла уже не было, завтра утром всё равно всё станет известно, поэтому Олег слегка качнул головой и произнёс:

– Да, увы, в Башне военный переворот. И затеял его как раз этот… дядя Серёжа. На его стороне армия и Рябинин.

– Предатель! – Вера не удержалась, крикнула почти в полный голос. – Мы и так знали, что этот Рябинин предатель. Поляков об этом говорил Павлу Григорьевичу, как раз в тот день, перед тем, как он отправился на ту станцию…

Она осеклась и замолчала, испугавшись, что сболтнула лишнего.

– Я знаю про это, Вера, – Олег поспешил успокоить девушку. – Знаю про Рябинина.

– Знаете? Откуда?

– От Павла Григорьевича.

– Он успел вам сказать? Перед тем, как пойти на ту станцию?

Вера уставилась на Мельникова, да и Соня тоже. Вынырнула из своих мрачных мыслей и теперь смотрела на него. Под пристальными взглядами двух женщин – взрослой и совсем юной – Олег заговорил. Возможно, он совершал ошибку, посвящая в доверенную ему тайну свою жену и эту серьёзную, сердитую девочку, но что-то подсказывало, что так надо.

– Савельев жив, – Мельников сделал взмах рукой, не давая им сказать ни слова, и продолжил. Пересказывал все события этого долгого, утомительного дня. Про больницу Анны, где до недавнего времени прятались Литвинов и Савельев, про чудесное спасение Павла и про тех, кому он обязан своей жизнью (Олег заметил, как услышав фамилию Поляков, лицо Веры странно дёрнулось), про Ставицкого, Рябинина, про Совет и арест Величко, про АЭС – атомную электростанцию, где-то ниже нулевого уровня, про то, что на стороне Павла Григорьевича тоже есть военные, но их мало, и про то, что именно сейчас он, Олег, понятия не имеет, что с ними со всеми происходит.

Когда Мельников дошёл в своем рассказе до того места, как в больницу прибежал Стёпка, сердце опять кольнуло: то, что он отмахнулся от сына, было непростительно, а в свете новых обстоятельств – почти преступно. Он видел, как побелевшие Сонины пальцы впились в подлокотник кресла, а её глаза, затуманенные слезами, смотрели на него и сквозь него.

Его рассказ уже подходил к концу – по сути он уже всё рассказал и теперь только возвращался к некоторым моментам, озвучивая вслух свои мысли, – как раздался телефонный звонок. Звонкая трель разрезала сонный полумрак квартиры, и Соня встрепенулась, ожила, хотела вскочить, кинуться в кабинет, откуда, не переставая, трезвонил телефон, но он опередил её.

– Я сейчас! Сидите тут!

И он пулей выбежал из гостиной.

До него не сразу дошло, о чём говорят на том конце провода. Всё ещё перебирая мысли о сегодняшнем дне, терзаясь чувством вины перед женой, думая о сыне, он не сразу понял, что незнакомый человек, представившийся капитаном Лазаревым, о сыне ему и говорит. Об его сыне.

– Погодите, капитан… как вы сказали вас зовут? Капитан Лазарев? – Олег вцепился в трубку и с силой прижал – почти вдавил её в ухо. – Стёпа? Почему у вас? Что он у вас делает?

Голос капитана Лазарева, немолодой, чуть хрипловатый больно бил по вискам. Информация, которую пытался донести до него капитан, никак не желала укладываться в голове.

– …а я обязан доложить вам, как отцу… вы ведь отец?

– Отец, – машинально отозвался Мельников.

– Значит, доложить, что ваш сын задержан. До выяснения обстоятельств.

– А когда вы его отпустите? – вопрос прозвучал, наверно, глупо, но Олег ничего не мог с собой поделать.

– Я же сказал – до выяснения обстоятельств, – сердито проскрипел Лазарев. – До свиданья.

– До свиданья.

Мельников стоял, всё ещё держа в руках трубку и слушая короткие гудки.

– Олег.

Он вздрогнул и обернулся. Соня стояла в дверях. Одна.

– А где Вера?

– Вера пошла домой. Уже поздно. Олег, кто звонил?

На лице жены отразилось такое мучение, а он… он не знал, как сказать ей то, что только что услышал.

Тринадцать лет назад они вошли в его жизнь: маленькая женщина и маленький мальчик. Вошли и остались. Проведя черту, которая делит жизнь на «до» и «после». Наверно, у каждого человека есть такая черта. У Мельникова она точно была.

Там, в далеком «до» у него были люди, пациенты, которых он спасал, сначала просто от болезни и смерти, а потом от болезни, смерти и от рук Савельева. Вереница бесконечных дней, тайных операций, поддельных документов, изматывающей и почти нечеловеческой усталости. Дней, в которых не хватало часов, где было много работы и мало сна. Где он вёл свой счёт – счёт спасённых людей.

А потом появилась Соня и Стёпка, и… нет, работа, усталость, люди, которые смотрели на него, как на последнюю надежду, всё это никуда не исчезло. Всё это осталось. И в сутках, как и раньше, не хватало часов, но жизнь, его личная жизнь, жизнь хирурга Олега Станиславовича Мельникова вдруг наполнилась смыслом. Тем самым смыслом, который может возникнуть, только когда ты любишь по-настоящему.

Они вошли в его жизнь вдвоём. И Стёпа для Олега стал продолжением Сони. Он полюбил его так же, как и её. Не отделяя их друг от друга. Стёпа был такой же частью Сони, как её рука или нога. Не мог же он любить её правую ногу, но не любить левую? Смешно.

Отсутствие своих детей Олега не смущало. Лет семь назад он попытался поговорить с Соней, но она как-то ушла от разговора, и Олег не стал настаивать. Да он и не хотел больше. У него уже был Стёпка. И вряд ли родной ребёнок стал бы ему дороже.

– Кто это был, Олег?

– Звонил следователь. Капитан Лазарев, – произнёс Мельников чужим голосом. – Он сказал, что Стёпа и его приятель задержаны по подозрению в убийстве.

Она начала падать, но он успел. Бросился, подхватил её, усадил на стоявший тут же в кабинете маленький диванчик, на котором часто в детстве засыпал Стёпка, заигравшись допоздна у него в кабинете. Она безвольно уронила руки, а он, встав перед ней на колени, уткнулся лицом в её горячие ладони.

– Сонечка, милая, Сонечка, – повторял он, как заведённый, подняв лицо и ища глазами её взгляд. – Я всё решу, вот увидишь. Я поговорю со следователем. Его выпустят. Стёпу выпустят. Ставицкий… Ставицкий предложил мне место в его новом правительстве. Он заинтересован во мне. Я соглашусь, Соня. Я попрошу у него помощи. Ты слышишь?

Соня кивнула. На него она так и не посмотрела.

Глава 13. Анна

– Ну, как вы?

Анна присела на стул рядом с диваном, посмотрела на Руфимова, отметила румянец на его худых, смуглых щеках – когда три часа назад они только вошли в эту комнату, лицо Марата Каримовича было землисто-серым, а сейчас уже похож на человека, даже улыбаться пытается. Губы Руфимова и правда пытались сложится в подобие улыбки, на худом, подвижном лице проступала знакомая Анне мальчишечья бравада. Он приоткрыл рот, блеснул белыми, крепкими зубами.

– Всё отлично, доктор. Пашка же мне самого лучшего врача в Башне привёл.

– Так уж и лучшего, – она усмехнулась. Повернулась к копошившейся за спиной Катюше. – Катя, температуру мерила Марату Каримовичу?

– Да, Анна Константиновна. Конечно, – тут же подскочила Катя. – Всё в норме.

Она и сама уже видела, что в норме. У Руфимова было два пулевых ранения – в ногу и в предплечье, в обоих случаях, слава Богу, ничего важного не задето, хотя пули извлечь всё же стоило, но в целом Анна понимала, что опасности для жизни начальника станции нет. Гораздо больше её тревожил другой человек (помимо Руфимова было ещё семеро раненых), Гаврилов, немолодой рабочий, один из тех, кто был отправлен Величко из ремонтного цеха по договорённости с Маратом Каримовичем. Состояние Гаврилова ухудшалось прямо на глазах, и если Борису не удастся договорится с военными, и они не госпитализируют раненых, то шансов у Гаврилова – Анна понимала это – было совсем немного.

– А я ведь вас помню, доктор, – Руфимов выдернул её из тяжёлых мыслей. – На свадьбе у Пашки. И сейчас сразу узнал. Вы совсем не изменились.

– Я тоже вас помню, – улыбнулась она.

Руфимов, сам того не замечая, коснулся больного, нехорошего, что до сих пор отдавало ревностью и обидой, но почему-то именно сейчас это дремавшее в глубине души зло, которое отравляло её, всё время отравляло на протяжении нескольких лет, не проснулось, даже не шевельнулось, не вскинуло змеиную чуткую голову. Возможно, дело было в этом простом и бесхитростном человеке, который сразу располагал к себе, и от которого Анна, сама не зная почему, не ждала никакого подвоха, а, может, в чём-то другом. И ещё – она действительно его помнила, хотя и видела всего лишь раз, всё там же, на свадьбе Павла и Лизы, высокого, гибкого как лоза, отжигающего на танцполе под одобрительные выкрики Пашкиных коллег и товарищей. Что-то было в его танце южное, знойное, бесконечное, как высушенные, уходящие вдаль и сливающиеся с небом степи, певучие отголоски земной, неизвестной им всем жизни, долгие песни на красивом незнакомом языке, на котором уже никто и никогда не будет говорить. Отчего-то вспомнилось, как Павел, подбадриваемый смехом и громкими шутками, выскочил следом за Маратом, залихватски бросил об пол пиджак, прошёлся в стремительном танце, развернув широкие плечи и разведя в стороны руки, и Марат, мигом перестроившись, влился в бешеный Пашкин галоп, отбил каблуками частую чечётку, закружился в стремительном вихре. Два таких разных – смуглый, почти дочерна загоревший на станции Марат Руфимов и светловолосый и сероглазый Пашка Савельев – они, тем не менее, производили впечатление единого целого и не только производили. Они и были единым целым.

– И жену я вашу тоже помню, – Анна опять обернулась к Кате, взяла у неё из рук заполненный лекарством шприц – по Катюше было видно, что та едва держится на ногах, денёк для девочки выдался трудный. – Давайте вашу руку.

Руфимов торопливо подал руку, она склонилась и, не глядя на Марата, продолжила:

– Маленькая такая, бойкая. Александра, кажется, да?

– Да. Сашка, – Анна подняла на него лицо. Глаза Марата чуть прищурились, от уголков добрыми лучиками разбежались морщинки. – Хорошо, что её здесь сейчас нет. Уж она бы точно молчать и в тени отсиживаться не стала. Не женщина – огонь. Вот какая у меня Сашка. Она…

Дверь тихонько скрипнула. Анна, отложив пустой шприц в сторону, обернулась.

– Вы – Анна Константиновна?

– Я.

Мужчина, маленький, круглый, с сердитым лицом, сделал шаг ей навстречу, протягивая пухлую ладонь.

– Пятнашкин. Аркадий Васильевич. Фельдшер. Борис Андреевич нас с медсестрой вам на смену прислал.

«Значит, административный этаж разблокировали, – промелькнуло в голове у Анны, когда она пожимала мягкую, тёплую руку Пятнашкина. – Борису удалось договориться с военными. А насчёт раненых? Что там насчёт эвакуации?»

Она не успела произнести это вслух, Пятнашкин её опередил. Сказал, нахмурившись и сведя к переносице светлые кустистые брови:

– Похоже, нас тут всех заперли всерьёз и надолго.

– Как это заперли?

– А-а-а! – фельдшер махнул рукой. – Вы ж тут не слышали ничего. Это мы у себя на административном наслушались и насмотрелись.

– Что там? – Руфимов попытался приподняться.

– Так палят, Марат Каримович. И похоже в кольцо нас всех тут взяли.

– Чёрт!

– Сейчас собрание общее будет. Уже, наверно, началось. В машзале. Вы, Анна Константиновна, идите тогда на собрание что ли, – Пятнашкин посмотрел на Анну. – А медсестричка ваша нам тут быстро всё расскажет.

– Я, наверно, сама… – начала Анна, но фельдшер сердито перебил её, замахав короткими ручками.

– Идите-идите. Девочка быстро нас введёт в курс дела, а потом мы её отпустим. Что ж вы, Анна Константиновна, думаете, Пятнашкин совсем дурак, думаете, Пятнашкин не видит, что девочка устала. Всё Пятнашкин видит и понимает. Нам там этот ваш Литвинов, с того света явившийся, такой разгон устроил – в приказном порядке велел вас заменить. Так что идите уже, Анна Константиновна. Не подводите Пятнашкина под монастырь.

Свою речь фельдшер выпалил чуть ли на одном дыхании, покраснев от натуги. Кустистые брови ещё больше забелели на круглом багровом лице.

– А девочку вашу Инна потом проводит, на административный этаж, в общежитие. Там ваш Литвинов всех вновь прибывших по комнатам распределил. Инна всё вашей девочке покажет.

Долговязая медсестра Инна, составляющая с Пятнашкиным странный контраст, молча кивнула, подтверждая слова фельдшера. В другое время и в другом месте Анна, возможно, и поспорила бы, но сейчас уступила, вздохнула про себя и, поймав напоследок понимающий взгляд Руфимова, вышла из кабинета.

Уже шагая по коридору, ведущему в машинный зал, откуда доносились громкие голоса – собрание, по всей видимости, шло полным ходом, – на ум вдруг пришла мысль о диване, на котором лежал Руфимов. Маленьком, неудобном диване, с которого свешивались длинные худые ноги Марата. «Надо вернуться, сказать им, пусть организуют какую-нибудь кровать, там наверху наверняка есть. И для других тоже», – она остановилась и почти развернулась, чтобы бежать назад, отдать распоряжение, проследить, проконтролировать, но так и не сделала этого. Поняла, что сердитый Пятнашкин со своей молчаливой медсестрой Инной справятся и без неё – и у Руфимова, и у других будут и кровати, и должный уход. За четырнадцать лет существования Закона, отбирая персонал для своей больницы, Анна безошибочно научилась находить нужных ей людей, определять по каким-то своим, нигде не прописанным критериям, свой это человек или чужой. Сердитый Пятнашкин, несомненно, был своим, и, если б вдруг он пришёл к ней в больницу, она б взяла его, не раздумывая.

В машинном зале было людно. Анна даже предположить не могла, что здесь на станции работает столько народу. Когда они, сопровождаемые Марусей, шли к Руфимову, Анне показалось, что людей здесь мало. Они спустились с военного этажа вниз к каким-то складам и подсобкам, преодолели широкий коридор, по центру которого тянулись рельсы от рабочего лифта (Маруся пояснила, что это для транспортировки габаритного груза), снова поднялись на три или даже четыре яруса выше, в машинный зал, и за всё это время почти никого не встретили. Да и сам машинный зал, поражающий своими величественными размерами, был пуст, если не считать отдельных людей, которые копошились рядом с механизмами на другом конце длинного, вытянутого метров на двести помещения.

И вот сейчас вдруг оказалось, что народу здесь не меньше сотни, хотя Анна подозревала, что в действительности гораздо больше – вряд ли на собрании присутствовали все. Кто-то работал, кто-то, возможно, устав от утомительного и нервного дня, отдыхал в комнатах общежития на административном этаже. И тем не менее, через спины людей (перед глазами маячили синие спецовки и белые халаты), стоявших довольно плотной стеной, Анне было не видно, что происходило там, в центре зала, откуда доносился спокойный и уверенный голос Павла.

Она не стала даже пытаться протолкнуться сквозь толпу, встала чуть в стороне, ещё раз огляделась и вдруг замерла от неожиданно пришедшей в голову мысли. Она ведь по сути в первый раз за всю свою жизнь очутилась в таком огромном помещении, широком и длинном, с высокими потолками, перевитыми ажурными металлоконструкциями, которые в открытом пространстве машинного зала казались лёгкими и почти невесомыми. Удивительно, но вся её жизнь, с момента рождения и по сей день, проходила в коридорах, комнатах, кабинетах, больничных палатах, нишах и закутках, которые кротовьими норами опутывали всю Башню. Даже спортзалы, кинотеатры и открытые залы общественных столовых казались теперь на фоне этой громады, куда её забросило волей судьбы, маленькими и невзрачными. Даже Поднебесный ярус, спроектированный архитекторами так, чтобы вместить в себя как можно больше света, соприкасающийся с небом и солнцем, льющимся через прозрачный купол, даже он мерк перед помещением, где она сейчас стояла. Анна почувствовала себя песчинкой в огромном мире и внезапно подумала, а что же будет, когда вода, накрывшая их планету, действительно уйдёт, что станет с ними, со всеми ними, как они справятся, оказавшись вдруг на открытом, бескрайнем пространстве, ничем более не сдерживаемом – ни бетонными стенами, ни высокими потолками. И ей стало страшно.

А вот человек, чей голос звучал уверенно и громко, подхватываемый эхом огромного зала, этот человек не боялся. Анна знала – он не боялся. Ни той свободы, что ждала их всех, ни той новой жизни, неизвестной и опасной, наверно, опасной, ни того незнакомого мира, по которому их всех разнесёт ветер перемен.

И более того – и она опять это понимала, – он шёл к этому дню всю свою жизнь. И не просто шёл сам, а вёл других. Потому что такие, как Пашка Савельев, на месте не стоят. Они идут. И идут всегда вперёд. А когда падают, то поднимаются и шагают дальше. А когда нельзя идти – ползут. И если на пути возникает преграда, они её разбивают, иногда слёту, в лоб, жертвуя собой и другими. И за ними всегда тянется след – след боли, ошибок и крови, и уже непонятно, где чужая кровь, а где их собственная.

– …да, мы все сейчас с вами оказались в ловушке, запертыми на станции. Сверху на военном этаже шёл бой, несколько минут назад он прекратился, но это не значит, что он не вспыхнет вновь. Вряд ли тех, кто захватил власть в Башне, что-то остановит, хотя я надеюсь, что путём переговоров нам удастся чего-то достичь…

Анна только сейчас прислушалась к тому, что говорил Павел. Слова и фразы, произнесённые им, звучали твёрдо и весомо, в голосе не было той пугающей торопливости, суетности, которая сразу настораживает и отворачивает – напротив, уверенность и решимость, исходившие от Савельева, вселяли надежду и веру. Люди слушали Павла молча, и, если по толпе и проходила изредка лёгкая волна недоверия, она тут же гасла, не найдя отклика в сердцах и душах остальных.

– …перед всеми нами стоит задача, гораздо более важная, чем чьи-то амбиции и притязания. И я скажу вам больше – эта задача важнее и чем наши с вами жизни, потому что только от нас, от всех нас, начиная со слесаря и заканчивая начальником станции, зависит, будет ли Башня, а с ней и все остальные люди жить. Если мы не запустим станцию, не дадим энергию, нас и наших детей ждёт смерть, кого-то быстрая и милосердная, кого-то долгая и мучительная. Я только что объяснил вам, почему нельзя прервать работы, но всё же хочу повторить ещё раз: уровень воды опускается быстрее, чем нам бы того хотелось, поэтому…

– Во шпарит, как по писаному, – услышав уже знакомый, чуть насмешливый голосок за спиной, Анна вздрогнула и обернулась. Взгляд упёрся в Марусю, поймал смешинки в серых глазах. – Горазд Павел Григорьевич языком чесать. Чувствуется уверенная рука политика. Наши-то прямо все застыли, как кролики перед удавом.

Анна не удержалась, прыснула. Эта девушка ей нравилась. Нравилось её открытое, круглое лицо, задорный нос, присыпанный едва заметными веснушками, лёгкие чёртики, скачущие в глазах, копна чуть волнистых волос, таких же светло-русых как у Павла. Анна с удивлением отметила про себя, с какой лёгкостью она провела эту параллель между девушкой, с которой познакомилась каких-то три часа назад, и Павлом, который был в её жизни всегда. Может быть, потому что ей отчего-то было легко с этой Марусей, как будто она знала её уже бог знает сколько лет. Словно эта девушка, которая была моложе самой Анны лет на десять, а то и на все пятнадцать (Анна никак не могла угадать возраст Маруси), была её давней подругой. Подругой, которой у неё никогда не было.