Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

Утром меня в отделе уже поджидает Винтерман.

– Ну, что у нас нового? – интересуется он, уткнувшись в какую-то бумагу, хотя чувствую, как он тайком поглядывает на меня, видно, ожидает, выложит ли этот бывший легендарный сыскной фрукт всю подноготную исчезновения людей или его былая слава окажется пшиком.

– Ездили вчера в два адреса, откуда пропали люди, – отвечаю и уже прикидываю, что ничего лишнего говорить раньше времени нельзя, потому что потом не отвяжешься от новых вопросов, ответов на которые пока нет. – Там ничего любопытного.

– Но, может быть, уже есть какие-то предположения? Мысли? Версии?

– Рано ещё. Очень мало материала. Нужно посетить остальных.

– Неужели так уже и ничего? – не доверяет мне Винтерман.

– Пока нет.

– Какой план на сегодня?

– Четыре посещения, а потом соберёмся здесь и будем думать.

– Что-то от меня нужно? – Видимо, начальник планирует побыть в стороне от наших с Лёхой поисков, чтобы при неудаче все шишки достались лишь нам. И такое мы проходили в прежней жизни, но ведь и мне-то не привыкать к таким оборотам, так что оставим всё без внимания.

– Что-то понадобится, сразу сообщим.

После этого интерес к нашим персонам заметно уменьшается, и лейтенант сразу принимается с кем-то активно трепаться по телефону. Насколько я понял из его быстрых и отрывочных слов, дело совершенно не относится к работе.

– Господин бывший начальник, – напоминает о себе Штрудель, – может, приступим к нашим грешным делам или будем сидеть и размышлять о превратностях судьбы?

Чувствую, Лёха внимательно следит за выражением моего лица и при этом, мерзавец, чётко читает по нему все мои мысли. Значит, недаром я в своё время потрудился над воспитанием своего питомца. А ведь пришёл он на службу совсем наивным и неопытным юнцом.

– Давай дальше по списку. Кстати, ты получил ордер на обыск квартиры врача? Забыл его имя…

– Давида Лифшица, – подсказывает Лёха. – Конечно. Можем с него начать сегодня.

– Что по нему известно?

– Стандарт. Родился, учился, закончил медицинский ВУЗ на Украине, приехал в страну, сдал экзамены с третьего захода, устроился на работу. Ничего выдающегося.

– И это говорит мне бывший российский мент, который мной же обучен рыть землю под ногами и выискивать даже самую крохотную зацепку?

– Шеф! – возмущается Штрудель. – А что, Лифшиц у нас уже подозреваемый?!

– Всякое может быть, – осторожно замечаю я.

– Хорошо. Продолжу. Он не привлекался, не состоял, ни с кем не конфликтовал. Как характеризуется на работе – пока не выяснил, но позвоню и узнаю.

– Поехали к нему. – Я гляжу на Винтермана, который почти не вслушивается в наш разговор, и прошу: – Виктор, можно было бы сделать общую справочку о пропажах людей, скажем, за последний год? Короче, все висяки, что есть.

А что, пускай не расслабляется, если хочет быть в нашей команде.

– Сделаем, – бурчит Винтерман и ещё раз напоминает, – держите меня в курсе всего, что делаете. Сами отзванивайтесь, не ждите, пока искать начну.

Доктор Лифшиц жил в достаточно престижном районе, где снимал половину виллы у стариков-пенсионеров. Когда мы подъехали к вилле, нас ждали двое полицейских и с ними хозяин, бывший успешный строительный подрядчик.

– Я и сам удивляюсь, – говорит он нам, – как Давид мог куда-то исчезнуть и ничего мне об этом не сказать. На него это не похоже, он очень приличный молодой человек. Даже когда он уезжал в отпуск за границу, то всегда чётко сообщал, когда вернётся.

– Он тут один жил? – интересуюсь я. – Гости у него когда-нибудь были? Друзья, женщины…

– Ни разу не видел. Да он и бывал-то дома только по вечерам. Переночует и снова на работу. Кроме своей больничной кассы, он подрабатывал ещё в больнице, так что его нередко и по ночам не было… Женщины? Ни разу в гости не приводил.

– Он вам ни о каких конфликтах с кем-нибудь не рассказывал? Или хотя бы выражал к кому-нибудь неприязнь.

– Что вы! Давид – очень доброжелательный и вежливый молодой человек…

Хозяин открывает своим ключом дверь в квартиру доктора, и мы в сопровождении полицейских проходим внутрь.

Стандартный набор для квартиры, в которой обитает холостяк. Ничего лишнего – аккуратно сложенное в ящики шкафа бельё, одежда на вешалках, застеленная кровать, ни пылинки вокруг… Лично для меня такая стерильность хуже зубной боли. Помести меня в такую обстановку на три дня, и я на четвёртый вымру от отравления чистотой.

– А скажите, уважаемый, – спрашиваю у хозяина, – он сам убирал у себя в квартире или к нему приходила уборщица?

– Сам. Он был такой чистоплотный и аккуратный молодой человек!

– Почему – был? Мы же ещё не знаем, что с ним. Вам не кажется странным, что перед тем, как исчезнуть, ваш постоялец всё вычистил до последней пылинки. Для чего ему это понадобилось, спрашивается? Он к чему-то готовился?

– Теперь уже не узнаешь. Потому вы, наверное, и пришли осматривать его комнату. Скажите честно, с ним что-то случилось?

– Именно это мы и хотим узнать.

– Эх, молодой человек, – подозрительно качает головой хозяин, – кого вы хотите обмануть? Когда о ком-то начинают говорить в прошедшем времени, а человека рядом с вами нет уже несколько дней, то что вы прикажете обо всём этом думать?

– Посмотрите сюда, – зовёт нас один из полицейских, – тут на столе ноутбук. Может, он вам пригодится?

– Шеф, – окликает меня Штрудель, – я же говорил, что ничего интересного здесь не будет. Давайте хоть в ноутбуке покопаемся, вдруг в нём что-то интересное окажется. Отдадим ребятам в лабораторию.

– Хорошо, – вздыхаю я, – забирайте ноутбук, и поехали скорее на чистый… вернее, грязный воздух!

Уже в машине перед тем, как включить зажигание, Лёха извлекает из бардачка папку с бумагами и тоскливо вопрошает:

– Куда теперь? Осталось три человека – Ицхак Левинштейн, Наома Адари и Гершон Дубин.

– Кратенько о каждом. А потом определимся.

– Ицхак Левинштейн жил… то есть живёт в поселении в двадцати километрах от города. Семья – жена и трое детей. Занимается сантехникой, староста в тамошней синагоге. Наома Адари – домохозяйка, разведёнка, нянчит внука, которого ей подбросила дочь, уехавшая учиться в Америку. Гершон Дубин – безработный, живёт на пособие от Института национального страхования, музыкант по профессии, живёт в общежитии для новых репатриантов.

– Полный ассортимент, – невольно усмехаюсь я, – только арабов в этом списке не хватает.

– Арабов тут точно нет. Да у них и не пропадал никто за последнее время. Не дай бог, пропал бы кто-то – шуму на весь мир было бы.

– Поехали к первому, кого ты назвал. Как его – Ицхак Левинштейн?

– И в самом деле, – соглашается Штрудель, – остальные живут в городе, а до поселения ещё ехать и ехать.

– И когда это двадцать километров было для тебя расстоянием? – качаю головой. – Ох, жирком ты тут, Штрудель, зарос на вольных-то харчах!

Поселение, в котором проживает староста синагоги и по совместительству сантехник, оказалось совсем небольшим, но очень живописным оазисом среди пустынных, выжженных солнцем каменистых холмов. Домов здесь от силы полсотни, но на окраине поселения небольшая ферма и маленький заводик по изготовлению молочной продукции из козьего молока.

– Сюда бы перебраться на жительство, – сразу принимаюсь фантазировать я, – сидел бы под местным деревом Бо, медитировал на дальние холмы, пил бы свежее молочко от белой козочки и крутил бы романы с местными пейзанками…

– А бандитов кто бы ловил? – веселится Штрудель, старательно лавируя между скалами, стискивающими узкую асфальтированную дорожку, ведущую к воротам поселения. – Да и староват ты, шеф, для местных пейзанок, которые кровь с молоком…

– Бандитов вы с Виктором ловить будете. Ваша очередь. А то я всех переловлю, и вас за ненадобностью из полиции уволят. Пейзанок же мне и в самом деле не надо, хватит медитаций и молочка.

Солдатик у ворот поселения внимательно оглядывает нашу машину и, даже невзирая на полицейскую форму Штруделя, просит показать документы.

– Что-то произошло? – насторожился Лёха.

– Как обычно, – машет рукой солдатик, – два часа назад обстреляли машину одной из здешних жительниц, а сейчас армия и полиция прочёсывают окрестности. Просили никого не впускать и не выпускать из поселения. А вас, наверное, в помощь прислали из города?

– Нет, мы по другому вопросу…

Дом, в котором живёт семья Левинштейнов, стоит на краю поселения и, как все остальные дома, имеет небольшой участок с декоративным каменным заборчиком по периметру, и вдоль него тянется низкорослый зелёный кустарник. Повсюду такая тишина, что слышно, как где-то далеко, почти у самых ворот, солдатик разговаривает с очередным въезжающим в поселение.

Штрудель выбирается из машины, сладко потягивается и топает к дверям. Сто стороны я наблюдаю, как он легонько толкнул дверь, и она распахнулась, потом он проходит внутрь и через минуту уже выходит.

– Пусто, – кричит он мне, – дома никого нет. Сперва хозяин куда-то исчез, теперь все остальные…

– Тьфу на тебя! – сплёвываю я. – Этого нам ещё не хватало. Сходи к соседям, спроси, где жена и дети. Может, в магазин отправились или сидят у кого-то в гостях и чай пьют. А двери тут никогда не закрывают.

– Ну да, – кивает Лёха, – свои не воруют, а чужих сюда и близко не пускают. Вот бы в городе так стало…

Пока он ходит по соседям, я сижу в машине, курю сигарету и неожиданно для себя подумал о том, как мало нужно человеку для счастья: жить в таком небольшом домике со своей семьёй, знать, что у тебя в соседях хорошие и доброжелательные люди, а главное, быть уверенным в том, что ничего вокруг тебя не измениться хотя бы на ближайшие полсотни лет.

– Всё в порядке, – докладывает запыхавшийся Штрудель, на ходу пережёвывая булочку, которой не упустил случая угоститься у гостеприимных соседей, – вернее, как раз всё не в порядке. Оказывается, Двору, жену Ицхака Левинштейна, сегодня утром обстреляли арабы, когда она с детьми поехала в город к какой-то своей родственнице.

– Жива?

– Ранена, но не сильно, а дети не пострадали. Сейчас она уже в больнице.

– Надо навестить и пообщаться с ней. А пока давай посмотрим, что у них дома. Надеюсь, на нас за это никто не осудит.

– Даже не знаю, ведь мы без ордера, – мнётся Лёха, потом машет рукой. – Гори оно всё синим пламенем, пошли в дом!

Но в доме у Левинштейнов ничего интересного для нас не оказалось. Единственное, что отличало их жилище от тех, что мы осматривали раньше, это большое количество книг. Я мельком проглядел их, но в большинстве своём это были книги по средневековой еврейской истории, многие с закладками и вложенными листками, исписанными быстрым неразборчивым почерком. Выделенных фломастером фрагментов мы не обнаружили.

– Странно получается, – задумчиво изрекаю я, и Лёха молча внимает словам учителя, – сантехник интересуется историей и даже делает выписки из книг. К чему бы это? Будем у его супруги в больнице, надо не забыть поинтересоваться… Ну что, возвращаемся в город?

Больница, в которую доставили Двору Левинштейн, находится на въезде в город, поэтому мы решаем для начала навестить её, а потом уже отправиться к двум нашим оставшимся пропавшим.

К счастью, раны, полученные Дворой, оказались пустяковыми, поэтому к ней в палату нас пропустили без разговоров, лишь предупредили, чтобы сильно не морочили ей голову. Всё-таки человек пережил стресс и чувствует себя не очень хорошо.

Двора оказалась миловидной молодой женщиной, при виде которой Лёха сразу втянул живот и стал говорить каким-то неестественным зычным баритоном. Забинтованное плечо не мешало ей с кем-то громко разговаривать по телефону, так что на красавца-полицейского она даже не обратила внимания. Мы скромно присели на стулья у кровати и стали дожидаться, пока раненая наговорится вволю.

– Я уже всё рассказала вашим следователям, – сразу заявляет нам она, едва прекратила телефонный разговор, – и как я ехала с детьми, и из какой машины в нас стреляли… Сколько можно морочить голову?

– Мы по поводу пропажи вашего супруга, – обрывает её Лёха.

– Сама в недоумении, никогда раньше такого не случалось. – Двора откидывается на подушку и прикрывает глаза. – Он и из дома в последнее время почти не отлучался. Только в синагогу на молитву – и домой. Да у него и времени ни на что не хватало. Делать докторат в университете, когда у тебя семья и дети плюс всякие общественные обязанности в поселении, – на такое не каждый отважится. Но наш Ицхак всё всегда успевал…

– А какой он делал докторат, если не секрет? – интересуюсь я.

– Не секрет. По средневековой еврейской истории. Особенно его интересовал период, когда Палестина была под властью Османской империи, и тогда же появился лжемессия Давид Реувени. Вот о нём он и пишет.

– Вы так хорошо знаете тему работы вашего мужа?

– Я же по специальности учитель, и история еврейского народа мне не чужда. Я даже кое-какие вещи мужу помогаю делать. Без меня он совсем зашился бы.

Я вскакиваю со стула и принимаюсь задумчиво расхаживать по палате из угла в угол. Мне начинает казаться, что при каждом разговоре с родственниками пропавших что-то неясное, но очень нужное проскальзывает мимо нашего внимания, а что – определить пока не удаётся.

– А когда он пропал, вам ничего не показалось странным или необычным? Когда вы хватились, что его нет?

– Да почти сразу же. – Двора открывает глаза и с тревогой смотрит на меня и на Лёху. – Вам что-то стало известно? Мы его уже столько времени ждём, а о нём пока ни слуху ни духу.

– Нет пока, но мы ищем… А скажите, вместе с ним ничего не пропало из дома?

– Откуда мне знать – у него в вещах всегда такой бардак. И всегда он что-нибудь теряет. Хорошо, хоть интернет есть и не нужно всю университетскую библиотеку перетаскивать к нам домой.

– Что вы ещё могли бы сказать о его исчезновении? Вам ничего не показалось странным?

Двора прищуривается и даже усмехается:

– Странным? Да мне всё в этой истории кажется странным! И Ицхак с его постоянными увлечениями чем-то новым. То он каббалой увлёкся и целыми сутками сидел над книгами по каббале, то в историю переметнулся, притом в университет поступил в таком возрасте, когда все нормальные мужчины заботятся только о благополучии своей семьи. Да у него и старшая сестра такая же – человек в возрасте, а до сих пор детство в одном месте играет… Думаете, как я попала в это приключение? – Она кивает на свою забинтованную руку. – Поехала в город забрать её внука к себе! Ведь она так же пропала, как и Ицхак, только через два дня после него…

– И её имя… – еле слышно шепчет Лёха.

– Да-да, Наома Адари. Вам в полиции уже должно быть известно, что она тоже исчезла. Адари – это фамилия её мужа, который с ней не живёт. Она его настолько допекла, что он и знать про неё ничего не хочет. Даже не известно, где он сейчас и жив ли…

Из больницы мы с Штруделем вышли в некотором замешательстве. Если по поводу остальных исчезновений было много вопросов, то исчезновения Левенштейна и Адари наверняка как-то связаны между собой. Ну, не может это быть случайным совпадением! Так что идеи Винтермана о том, что пропажи людей могли стать серией, не такие беспочвенные.

Мы уже выяснили, что ребёнка, за которым ехала в город Двора, забрали работники социальных служб, поэтому сейчас пробовать проникнуть в её жилище нам никто не даст без разрешения. Нужно дождаться, пока лейтенант Винтерман организует ордер на обыск, и тогда мы сумеем что-нибудь прояснить. Хотя я не очень на это надеюсь, ведь до последнего времени ни у кого из пропавших в квартирах ничего интересного не нашлось. Да и здесь вряд ли нас ожидают открытия.

– Поехали к безработному музыканту, – вздыхаю я, и Лёха заводит машину. – Вдруг с ним повезёт больше.

– Даник, – впервые за всё время нашего общения здесь называет меня по имени Штрудель, – что тебе сейчас твоя чуйка подсказывает: причина исчезновения у всех одна и та же или нет?

– Понятия не имею. Все эти люди, чувствуется, друг с другом никогда не пересекались, за исключением последней пары, да и интересы по жизни у всех разные. Если их похищает какой-то неизвестный злодей, то для чего, с какой целью? Деньгами тут, похоже, не пахнет – нет среди них ни миллионеров, ни зажиточных людей…

– Может, – Лёха криво ухмыляется, – их на органы режут? Сегодня такое, говорят, модно.

– Всё может быть. Хотя если такое и взбрело бы в голову какому-нибудь сумасшедшему хирургу, то это так или иначе выплыло бы на свет божий после одного-двух исчезновений. Да и потенциальных доноров такие людоеды искали бы среди совсем иной публики.

– Иными словами, вариант с донорскими органами отставим в сторону, но до конца не отвергаем. – Лёха очень доволен тем, что смог сгенерировать собственную версию исчезновения людей, хотя бы и такую хиленькую.

– Подбрось эту идею Винтерману. Пускай пошевелит врачей и соберёт статистику пересадок органов за последнее время. Да и при деле парнишка будет.

– Ну, вперёд?

– Вперёд…

Гершон Дубин, безработный музыкант, последний в нашем списке пропавших, жил в общежитии новых репатриантов – длинном пятиэтажном корпусе, больше похожем на океанский корабль, в котором есть всё – охранник на входе, лениво проверяющий посетителей, начальство в офисе на первом этаже, столовая, прачечная, спортивная комната с тренажёрами и теннисным столом. Кроме того, обязательные для подобных заведений довольно неряшливые закутки в конце коридоров с детскими колясками и велосипедами, а главное, бесконечный и неиссякаемый гул от бесчисленных голосов, обрывков музыки, стуков молотков и жужжаний дрели.

– Дубин? – переспрашивает нас комендантша общежития, полная дама неопределённого возраста с дымящейся сигаретой в уголке рта. – Сейчас посмотрим…

Она листает большую амбарную книгу с залапанными пожелтевшими страницами и, пролистав один раз, потом другой, вдруг вспоминает:

– А, это тот аргентинец, который на каждом празднике играет нам на аккордеоне танго! Отлично его знаю, приятный человек… А что случилось? Он натворил что-нибудь?

– Он исчез. – Штрудель сейчас изображает из себя крутого американского копа. – Притом уже несколько дней назад. А вам об этом ничего не известно?

– Откуда?! – удивлённо открывает рот комендантша. – Вы знаете, сколько у нас здесь людей живёт? За каждым не уследишь. И все они решили, что я им мать родная: идут и идут ко мне даже с самыми пустяковыми вопросами. Попробуй не выслушай их, потом криков не оберёшься, мол, я такая грубая и бессердечная, заносчивая и всё прочее… Так что, вы говорите, случилось с этим Гершоном?

– Он исчез, – сурово рубит с плеча Лёха, – и мы пытаемся выяснить причину. Кроме того, исчезло ещё пять человек. В полиции открыто дело.

– И эти пятеро тоже наши?!

– Нет… Нам бы хотелось побеседовать с членами семьи Дубина. Это возможно?

– Конечно. – Комендантша задумывается, будто решает сложную математическую задачу, потом, подлаживаясь под Лёху, чеканно выдаёт: – Поднимитесь на третий этаж и там спросите Таню. Это жена Гершона. Она должна быть дома.

– Эта Таня русскоязычная? – успеваю спросить я.

– Нет. Но у латиноамериканцев часто встречаются русские имена. У них же корни, в основном, из России и Украины…

Латиноамериканская супруга пропавшего Гершона с русским именем Таня оказалась миниатюрной стройной женщиной с уставшим, изрезанным глубокими складками лицом. Без интереса она выслушивает нас и, пожав плечами, выдавливает всего одну фразу:

– Он давно к этому шёл.

– Не понял, – встаёт в стойку новоиспечённый американский коп Штрудель, – объясните, что вы этим хотите сказать.

Домой к себе Таня нас пускать отказалась, заявив, что там у неё беспорядок, но отводит нас в небольшой холл на третьем этаже, где усаживает в грязноватые кресла у низкого журнального столика, а сама непрерывно расхаживает взад-вперёд с длинной дымящейся сигаретой.

– Понимаете, – принимается рассказывать она, – Гершон всю свою жизнь был человеком-праздником. Его интересовали только музыка, веселье, друзья. Ещё в Аргентине у него была громадная коллекция пластинок с танго, и он их слушал с утра до вечера. Сам играл, а потом даже пробовал сочинять. Он и не работал по-настоящему нигде, потому что ему было интересно лишь вечером в кафе, где он с друзьями создал маленький ансамблик для выступления на вечеринках, хоть это почти и не приносило ему денег. А когда у нас в стране начался кризис и кафе закрылось, он стал сильно переживать и впал в депрессию. Никуда его ансамбль больше не приглашали, тогда мы собрались и уехали в Израиль.

– И здесь вам стало лучше? – не по теме вклинивается наш коп.

– По крайней мере, обе наши дочери пошли в приличную школу, и теперь старшая служит уже в армии. А он… Не знаю, об этом нужно спрашивать у него самого. Лично для меня ничего не изменилось. – Таня вздыхает и лезет в карман за новой сигаретой. – Думаю, и для него ничего не изменилось. Для него по-прежнему на свете существует только танго и, более того, он отыскал себе очередное божество, на которое сегодня чуть ли не молится.

– И кто же это?

– Был в Аргентине в начале двадцатого века человек по имени Макс Глюксманн, который выпускал первые грампластинки в стране и пропагандировал, а потом записывал танго. Гершон повсюду выискивал информацию о нём и всё время приговаривал, мол, вот человеку повезло – у истоков нового стиля стоял, ему бы, Гершону, в то время попасть, так вместе с этим Глюксманном таких дел бы наворотил. А сегодня жизнь скучная и меркантильная…

– Это всё понятно, – прерывает её Лёха, – многие из репатриантов, кто устроиться на новом месте пока не могут, мечтают о каких-то несбыточных вещах. Нас интересует, что с вашим мужем произошло перед тем, как он исчез.

– Ничего с ним не произошло. Всё, как всегда. Утром был дома, а потом, когда я его к обеду хватилась, его уже не стало. Ни его, ни аккордеона, с которым он никогда не расстаётся.

– И аккордеон, значит, исчез… – эхом повторяет Лёха и вопросительно поглядывает на меня.

– Ничего необычного или странного в тот день вы не заметили? – на всякий случай спрашиваю я, уже догадываясь, что Таня мне ответит.

– Ничего. Совершенно ничего…

В этот день мы ещё заехали на квартиру Наомы Адари, предварительно заскочив в полицию за ордером, но прежний энтузиазм потихоньку иссякал. Мы почти стопроцентно знали, что ничего интересного в этой опечатанной квартире не будет. Ни следов, ни каких-нибудь намёков. Квартира как квартира, в которой живёт немолодая женщина среднего достатка. Одна из трёх комнат, видимо, была детской, в которой обитал внук Наомы.

На всякий случай, мы прихватили ноутбук хозяйки, который был покрыт изрядным слоем пыли.

– Наверное, его давно не включали, – используя всю свою проницательность, выдаёт Лёха.

– Не уверен, – опровергаю я, – смотри, он стоит у открытого окна. Оттуда пыли могло нанести – мама не горюй.

Больше делать тут было нечего.

– Завтра с утра устраиваем мозговой штурм, – говорю на прощание Штруделю. – Пускай в нём непременно поучаствует и господин лейтенант, это он заварил кашу с пропажами. Да ещё потруси компьютерщиков, чтобы посмотрели ноутбуки Давида Лифшица и этот, что мы сегодня изъяли.

– Надо будет позвать и капитана Дрора, – вспоминает Лёха, – ты его помнишь. Он в самом начале за тобой приезжал.

– А что он за птица?

– Дрор курирует наш отдел. В случае неудачи самые большие шишки получит он, а Винтерман отделается лёгким испугом.

– Иерархия, блин, как на бывшей родине. Словно никуда не уезжал…

Но Лёха меня уже не слышит, а врубает по газам и поскорее удирает ужинать и готовиться к завтрашнему мозговому штурму.