Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

Соавторы: Майя Марук,Алексей Осадчий,Лев Альтмарк,Ольга Скляренко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 355 страниц)

Она обхватила Лизу за плечи, притянула к себе, сжала крепко, как в детстве. Тихонько коснулась мягких Лизиных волос.

– Лиза, Лизушка, – зашептала горячо, поглаживая худые плечи, спину, чувствуя пальцами выступающие острые лопатки. – Поспи, Лизонька, поспи, рыжик.

Она почувствовала, как сестра расслабляется, прижимаясь к ней и всем телом откликаясь на ласку.

– Ну разве что немного. Совсем чуть-чуть. Ты ведь посидишь с ним, Анечка?

– Конечно. Конечно, посижу.

Лиза уснула. Малыш… Анна старалась не глядеть в сторону кроватки, где лежал маленький Ванечка. Она взяла бутылочку из-под молока – странно, но именно сегодня он выпил всё, словно… Анна вспомнила, как страстно, не отрываясь, ребёнок пил и пил, как счастливо улыбалась Лиза, Анна уже и не помнила, когда в последний раз видела улыбку на губах своей сестры.

Она убрала бутылку в карман халата, быстро вышла из палаты, дошла до ближайшего туалета и там, казалось, целую вечность она мыла и мыла, бесконечно споласкивала эту чертову бутылку, плакала и не понимала, что плачет…

Она до самой смерти будет помнить крик Лизы. Пронзительный, звериный, полный боли и отчаяния, разрезавший плотный и вязкий воздух больницы. Она ждала этого крика, ждала под дверями Лизиной палаты, но, когда этот крик прозвучал, всё равно оказалась к нему не готова. Вздрогнула, словно её ударили под дых, резко, больно, разом выбив из лёгких весь воздух.

Лизины слёзы, её слезы, беготня медицинского персонала, уговоры отдать мёртвого ребёнка, плач, переходящий в долгий, надрывный стон, крики – всё смешалось в абсурдный ком.

Словно из небытия появился Пашка. Бледный, как смерть, страшный (уже потом Анне сказали, что кто-то из медсестёр ему позвонил). Он тоже что-то говорил, даже не говорил – кричал. Но Анна ничего не слышала, как будто кто-то отключил звук. Она смотрела на перекошенное от боли Пашкино лицо. Видела, как шевелятся его губы. Как Лиза сидит на полу палаты, растрёпанная, полубезумная, прижимая к себе мёртвого ребёнка. Анна даже видела саму себя, как если бы она смотрела со стороны. Вот она подходит к Лизе, садится перед ней на корточки. Начинает говорить. Она говорит и говорит, и Лиза, вдруг обмякнув и разжав руки, молча, сама отдает ей мёртвое тело сына.

И с этого момента звук снова включился, погрузив Анну в какофонию, состоящую из слов, рыданий, криков.

Она помнила, как сунула тело малыша остолбеневшему Пашке в руки.

– Иди! – и видя, что он не слышит, не понимает её, прикрикнула зло и нетерпеливо. – Иди, я кому сказала!

И, уже не глядя на Пашку, медсёстрам:

– Успокоительное, живо! Вкалывайте успокоительное!

* * *

Пашку она нашла в морге. Нет, не в морге – морг находился на одном из подземных уровней Башни – она нашла Пашку в той комнате, которую они именовали моргом. Сюда обычно привозили тела, чтобы потом на лифте отправить вниз. Лифт работал только раз в день, рано утром.

Пашка обернулся на звук её шагов.

– Аня…

Его голос звучал растерянно.

– Лизе вкололи успокоительное. Она сейчас спит.

Он молча кивнул. Отвернулся, устремил взгляд на тело ребёнка, лежавшее на столе. Анна отметила, что тело не упаковано в мешок, как обычно. Наверно, Пашка запретил это делать. А может санитары и сами не решились. То ли перед лицом отцовского горя, то ли из страха от того, кто перед ними.

– Ань, наверно, хорошо, что он сам… ну…

– Сам что? – Анна встала рядом с Павлом. – Сам умер, да?

По телу разлилась смертельная усталость. Руки тряслись, и она, как не пыталась, не могла унять эту предательскую дрожь. Она ненавидела себя отчаянно, сильно. Анна сжала свои дрожащие руки в кулаки. Сжала больно, с каким-то удовлетворением почувствовав, как ногти впиваются в кожу.

– Сам умер, да, – Павел судорожно сглотнул.

Она медленно повернулась к нему и физически ощутила, как волна холодной ненависти, отхлынув от неё, окатывает Павла с головы до ног. Его потерянный, жалкий вид, сгорбленная фигура, даже то, что он упорно отказывался называть сына по имени, обходясь безликим «он», словно, такая безликость могла как-то сгладить, нивелировать чудовищность и безысходность момента, всё это заставило Анну задрожать от бессильной и тихой ярости.

– А с чего, Паша, ты взял, что Ванечка умер сам?

– Что?

– Сам он умирал бы ещё несколько дней. Умирал, захлёбываясь мокротой и слизью, которыми были забиты его лёгкие. Умирал, крича от боли… – Анна чувствовала, как ей самой не хватает дыхания.

– Он… он так мучался? – Пашкин вопрос прозвучал тихо, и Анна больше каким-то внутренним инстинктивным чутьём поняла его, чем услышала.

– Мучался? Да мы, Паша, сейчас в Башне все мучаемся. И исключительно благодаря тебе, благодетелю нашему. У меня вон Руденко несколько суток воем воет. Держит на руках приговорённого ребёнка и воет. Ты слышал когда-нибудь, как воет женщина? Не слышал? Так сходи, послушай! А муж Руденко мне весь телефон оборвал, и по-моему, самое цензурное, как он меня назвал, это убийца. Ха-ха-ха, – Анна захохотала, но тут же резко оборвала свой смех. – Впрочем, нет. Муж Руденко мне больше не звонит. Электрошокер или дубинка, как ты считаешь, Паша, чем его усмирили, электрошокером или дубинкой?

Павел молчал.

– А, может, Паша, ты считаешь, что лучше было бы, чтобы твой сын всё-таки дотянул. Хрипя, изгибаясь от боли и задыхаясь, но всё же дотянул до того момента, когда в палату вошли бы специально обученные люди? Да? К ничего не знающей об этом Лизе, и на её глазах…

– Ты не сказала Лизе, что закон уже принят? – перебил её Павел.

– А ты сказал? Сам-то ей сказал? – Анна почти выкрикнула эти слова в лицо Павла.

Она сейчас только заметила, что у него мокрое лицо. Он плакал? «Ну и пусть, и пусть», – с каким-то злым удовлетворением подумала она. И чуть успокоившись, неожиданно ровным голосом произнесла:

– Он умер не сам. Я… я ему помогла. И мне всё равно, что ты думаешь, и как ты теперь поступишь. Мне всё равно, слышишь? И я это сделала не для тебя. А для Лизы.

И она резко развернулась и вышла, оставив Павла одного.

* * *

– А что, закон уже приняли?

Лиза сидела перед Анной, неестественно прямая, судорожно вцепившись руками в края стула. Рыжие волосы, тусклые, свалявшиеся, заплетены в растрёпанную косу. Больничный халатик, бесстыдно короткий, открывающий худые ноги, острые коленки. Анна не могла отвести глаз от этих острых детских коленок.

– Лиза, зачем ты встала? Кто тебе позволил? Ты ещё слишком слаба, чтобы вставать. Давай-ка, пойдём, я отведу тебя в палату.

Анна подошла, взяла сестру за руку. Та дёрнулась, посмотрела на Анну мутным полубезумным взглядом.

Лиза так и не оправилась после смерти сына. Большей частью она лежала в кровати, отвернув лицо к стене и молчала. К ней приходила Анна, приходил Павел. Иногда они сталкивались друг с другом в палате Лизы, и, не сговариваясь, делали вид, что ничего не случилось. Пашка сам кормил Лизу, с ложечки, как маленького ребёнка. Переодевал, водил в душ, туалет. Лиза не упрямилась, но делала всё механически, словно робот. И молчала. Она теперь всё время молчала. Вплоть до сегодняшнего момента.

И вот теперь она сидела на стуле у Анны в кабинете, и заданный ею вопрос отчего-то беспокоил Анну сильнее, чем всё остальное. Анна должна была на него ответить, но понимала, что сейчас не тот момент. Нужно ещё немного подождать – Лиза окрепнет, время лечит (оно всегда лечит), и тогда… она или Павел, неважно кто, всё Лизе расскажет.

– Я не спала, а она думала, что я сплю. А я не спала и всё слышала.

– Да кто «она»? Кто «она», Лиза? – Анна опустилась на колени перед сестрой. – Что случилось?

Аккуратно, слово за слово, Анна вытягивала из Лизы информацию.

Дело было в санитарке, которая мыла палаты. Старая ведьма. «Узнаю, кто сегодня дежурил – убью гадину!» – мысленно пообещала себе Анна.

…Лиза, как обычно, лежала лицом к стене, уставившись в одну точку – маленькую выбоинку, от которой тонкой паутиной расползались мелкие трещинки. В палату вошла санитарка, шумно поставила ведро на пол и, нарочито громко стукая шваброй о ножки кровати и стенки тумбочки, принялась намывать полы.

– Спит. В отдельной палате, прямо как королева. И как не придёшь – всё спит. Головы не повернёт, ни здрасьте, ни до свидания. Конечно, сеструха заведующая, муженёк в Совете, большой начальник. Вот тебе и палата отдельная, вот тебе и почести.

Лиза сжалась в комок, не в силах повернуть головы. Ей хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать злобный голос тётки, не слышать гулкие удары швабры о стену. Но она не решалась даже пошевелиться.

А санитарка между тем раззадоривалась всё сильнее.

– Да чтоб они там, в этом Совете, передохли все. Твари конченные. Закон они приняли, понимаешь. Чтоб всех больных, чтоб всех… – она громко шмыгнула носом. – Всех убить. Без разбора. А она тут спит. А мужика моего… эвтанировали третьего дня. Рак у него, третья стадия… ну рак, так он же ещё жил… и ещё бы хоть сколько-то, да протянул. А нет! Не положено! Лекарств, суки, на него пожалели…

Санитарка замолчала, наклонилась, что-то подняла с пола.

– Таблетки… да, а вот у королевы нашей таблетки на полу под тумбочкой валяются. Королеве нашей таблеток не жалко. Конечно, с такими-то родственниками.

Лиза слышала, как санитарка чем-то шуршит.

– Фено… феноксан какой-то, – она бросила блистер на тумбочку. – Конечно, а моему мужику пожалели, а этой… этой не пожалели. Ну ничего… ничего, есть и на этом свете справедливость. Помер ребёночек-то, и сестрица с мужем не помогли, и лекарства припрятанные. Так и надо. Бабы в раздевалке трепались, что, как наша Анна Константиновна, стерва подлая, не старалась, а и то не смогла. Потому что есть на свете справедливость. Есть…

Лиза почувствовала, как швабра гулко ударила о ножку кровати…

Анна зло выругалась.

– А там ещё женщины в коридоре… я пока шла, они говорили, – Лизин голос звучал безжизненно и тускло. – Про закон они тоже говорили, и про… что мой мальчик…

И Лиза неожиданно расплакалась. Громко, горько, уткнув лицо в ладони. Анна стояла перед Лизой на коленях и не знала, не умела найти слова, чтобы её утешить. И вместе с тем надеялась, что горе наконец-то начнет выходить из её сестры, выходить вместе со слезами.

Лизины слёзы закончились так же резко, как и начались. Она подняла глаза на Анну.

– А Ванечка… он был очень болен, да?

Анна кивнула.

– И его совсем нельзя было вылечить? Совсем-совсем?

Синие Лизины глаза смотрели со смесью отчаяния и надежды. Анна поднялась с колен, отошла к столу. Она понимала, что должна сказать сестре, что ребёнка вылечить было нельзя, что он по любому бы умер, и она открыла уже рот, чтобы это сказать, но вдруг вспомнила Пашку, и снова слепая ненависть захлестнула её.

– Он мог бы жить, – сказала глухо. – При постоянном приёме лекарств он мог бы прожить лет до тридцати. Но Совет запретил тратить лекарства на неизлечимо больных.

– Тридцать лет, – эхом отозвалась Лиза. – Тридцать лет.

* * *

Анна проводила Лизу до палаты. Уложила её в постель и тихо вышла.

Уже идя по коридору к себе в кабинет, услышала чьи-то голоса и смех за углом. Сама не понимая, что она делает, Анна завернула за угол.

Конечно, стоят. Анна увидела группу женщин, что-то оживлённо обсуждавших рядом с искусственной зеленью рекреационной зоны.

– А что её жалеть-то, эту Савельеву? Нашли тоже, о ком горевать.

Анна узнала в говорившей женщину, ту самую, которая пожалела для Лизиного ребёнка молока. Халат едва сходился на её дородном теле, и верхняя пуговица была готова вот-вот оборваться под тяжестью тяжёлых, молочно-белых грудей.

– Так у неё ж тоже ребёнок умер, ты что?

– Так ей и надо. И ей, и мужу её проклятущему.

Анна почувствовала, как в ней поднимается гнев.

– А ну вон пошли! Все! – Аннин голос сорвался на крик. – Вон! По палатам разошлись, живо! И чтоб ни одну я здесь больше не видела.

* * *

Она позвонила Павлу сразу же, как вернулась к себе в кабинет.

– Сегодня же забери Лизу домой, слышишь? Сегодня же! А Нику… Нику можешь пока отправить на время к папе, он присмотрит.

Анна положила трубку и тяжело откинулась на спинку кресла. Оставлять Лизу в больнице было ошибкой. Её ошибкой. Анне казалось, что в больнице, в её-то больнице, никто лучше не присмотрит за её сестрой, но она не учла… не учла людской ненависти, злобы, зависти. Она даже не предполагала, что люди могут быть так злы, так подлы, чтобы отыгрываться и на ком! На Лизе! На человеке, не способном дать им отпор.

Пашка должен забрать Лизу. И забрать сегодня же. Потому что… потому что Анна понимала, что она не сможет защитить сестру. Да она уволит эту санитарку (и сделает это обязательно), но кто даст гарантию, что не придут другие? Кто даст гарантию, что не будет пересудов, случайно и не случайно брошенных фраз? Баб этих злобных, тех, кто ещё вчера заискивающе улыбались Лизе, а сегодня, как гиены, готовы разорвать её на части. А если не разорвать, то пнуть побольней…

Пашка пришёл вечером. Заглянул к ней.

– Сейчас, погоди, я дооформлю выписку и пойдём.

И опять, возвращаясь мыслями в тот день, Анна тысячу раз проигрывала ситуацию снова и снова. Если бы он пришёл чуть раньше. Если бы она заглянула к Лизе. Если бы она тогда не сказала, что ребёнок мог бы жить. Если бы она внимательно присмотрелась к сестре. Если бы она не оставила её одну… Если бы… этих «если бы» было столько, что и половины бы хватило на смертный приговор. Её, Анны, смертный приговор.

Они опоздали.

Анна сразу поняла это, увидев безмятежное и почти счастливое лицо Лизы. Мягкое, расслабленное, удивительно детское, словно смерть стёрла все тревоги и волнения последних дней, обрушившиеся на нее.

Павел тоже это понял. Да, он тряс Лизу, яростно, зло, как куклу, кричал: «Лиза, да очнись ты, Лиза!» и ей, Анне: «Да, сделай ты что-нибудь, ты же врач!», и в то же время Анна видела, что он понял. Он уже всё понял, просто ему отчего-то нужно было кричать, и трясти, и выплёскивать скопившуюся, разрывающую, душившую его злость…

Пустой стакан и таблетки – пустую упаковку из-под таблеток – Анна нашла в мусорном ведре. Феноксан, который она забрала у Мельникова, которым она убила Лизиного сына, который выпал у неё из кармана (должно быть выпал), когда она уговаривала Лизу отдать ей мёртвого ребёнка, и про который она так бездарно забыла. Забыла, что он остался лежать на тумбочке, ровно там, куда его положила санитарка.

– Это тоже… тоже твоих рук дело? – Пашка дышал тяжело и отрывисто. – Сука…

Она отшатнулась, словно, он ударил её. Возможно, он бы и ударил. Но она сделала это первой.

– Не моих – твоих! Это твоих рук дело!

Её слова били прицельно, наотмашь. Они стояли друг напротив друга, два человека, за плечами которых была многолетняя дружба – дружба, перечёркнутая одной единственной смертью.

– Ты сам это сделал, сам! Когда выдвигал свой чёртов закон. Когда подписывал его. Ты приговорил Лизу – считай, убил собственными руками. Но, может быть теперь, – Анна приблизила к Павлу покрасневшее злое лицо. – Может быть, теперь… теперь все увидят, какое зло этот твой закон. Увидят. Не могут не увидеть. Лизина смерть всех отрезвит. А тебя пинком выпинают из Совета, когда все узнают…

Ей почему-то казалось, что именно эта смерть – не тысячи других, которые уже случились – а именно смерть жены того, кто всё это затеял, ляжет зловещей тенью на Пашкин закон, и те, кто принимал этот закон вместе с ним, кто ставил свою подпись, вдруг примерят эту смерть на себя, на своих близких, поймут, что опасность не где-то там, далеко, сотнями этажей ниже, а тут рядом, дышит, дотрагивается холодными пальцами.

Эти мысли вереницей промелькнули в её голове и – она видела – отразились в Пашкиных глазах. Он всё понял.

– Не узнают.

– Ты думаешь, я буду молчать?

– Будешь.

На лице Павла застыла неподвижная маска. Маска, за которой скрывался липкий страх и холодный расчёт. И было странно видеть всё это именно сейчас, в комнате, где лежало неостывшее тело женщины, которую они оба так любили.

– Ты скажешь, что Лиза умерла сама. От сердечного приступа.

– Да как ты…

– Иначе все узнают о том, что это ты убила моего сына. Моё слово против твоего. Как думаешь, кому поверят?

Он шагнул к ней, больно схватил за предплечье, притянул к себе, близко, так, что она видела его расширившиеся зрачки, лёд в стальных глазах.

– Скажешь кому-то про самоубийство Лизы, и я тебя уничтожу. Я уничтожу тебя, Анна.

Он разжал пальцы, чуть отступил и протянул руку.

– Таблетки. Давай их сюда. Быстро.

И она молча отдала ему пустую упаковку из-под лекарства.

* * *

Всё остальное, то, что было после, происходило и с ней, и не с ней.

Анна чувствовала себя механической куклой. Её как будто кто-то завел, повернув ключик до упора, и Анна двигалась и говорила на автомате. А потом – раз – и завод кончился. И когда её отец, их с Лизой отец, ставший вдруг таким маленьким и сгорбленным, однажды вечером сказал ей:

– Анечка, что же это… как же теперь, ведь Лизу надо похоронить…

Анна поняла, что наступил её предел, и она больше ничего не может. Абсолютно ничего.

А отец всё говорил и говорил. Анна слушала и не слышала.

– … я звонил в морг, они там говорят: ждите, столько тел на очереди, крематорий не справляется… Аня, ты бы поговорила сама. Я Павлу сказал, а он… я даже не уверен, что он меня понял…Анечка, ведь это не по-людски. Сколько же ей теперь там лежать…

Всеми похоронными делами занимался Борька. Он бегал, бледный, осунувшийся, взъерошенный. Звонил, ругался, договаривался. В морге царила страшная неразбериха. Толпы обезумевших от горя людей, военный кордон, бардак с документами – Анна не выдержала бы там и часа. Но Борис справился. И даже организовал зал для прощания с телом. Хотя в тогдашней ситуации ритуал прощания стал для большинства непозволительной роскошью.

Анне было не нужно это прощание. Ведь то, что лежало перед ними, уже не было Лизой.

Отец плакал. Совсем не по-мужски, а громко, с тонким прерывистым подвыванием, и этот вой резал ухо, заставлял её болезненно морщиться. Анна видела, как Борис закусывает нижнюю губу – детская привычка, выдающая его крайнее волнение, видела, как отводит взгляд охранник, стоявший у дверей. Потом отцу стало плохо, и Борька вместе с охранником вывели его. А они с Павлом опять остались одни. Оба молчаливые, с сухими глазами, словно то, что случилось между ними там, в палате Лизы, выело их душу и выпило все слёзы.

Они так и стояли. Рядом, почти касаясь плечами, и чёрная пропасть отчуждения всё ширилась и ширилась между ними, разводя их по разные стороны жизни.

* * *

Анна уткнула лицо в подушку и беззвучно заплакала.

Глава 4

Глава 4. Сашка

День не задался с самого утра. С той самой минуты, когда Сашка был выдернут из душа неожиданным приходом Ники. Он так опешил, что даже ни о чём толком не расспросил её, а расспросить бы стоило. Уже после того, как она ушла, ничего не объяснив, он вспомнил, что забыл забрать накануне из прачечной свежий комплект униформы – синюю форменную рубашку и такие же синие брюки, отличительный наряд младшего состава административного управления – и опять этот промах был связан с Никой. Пришлось в срочном порядке бежать в прачечную, благо та открывалась на полчаса раньше, чем начинался его рабочий день. Народу там было немного, но заспанная женщина, которая выдавала чистое бельё, никуда не торопилась. В отличие от него. В результате на работу Сашка опоздал.

– Поляков, ну что такое? Где тебя носит? – Елена Николаевна, которая считалась в отделе за старшую и курировала всех новичков-стажёров, смерила его недовольным взглядом. Вообще, она не была ни стервозной, ни злой, на многое закрывала глаза, но, когда начинался какой-либо аврал, заметно нервничала, суетилась и часто срывалась на крик. А если это ещё и совпадало с отсутствием вышестоящего начальства, то есть Кравца, становилась просто невыносимой.

Уловив истеричные нотки в её голосе, Сашка понял, что сегодня как раз и первое, и второе, но решил всё же уточнить.

– А Антон Сергеевич…

– Нет Антона Сергеевича. С утра наверху. Ты вчера отчёты проверил?

Сашка кивнул.

– Тогда прямо сейчас быстро на двести третий, к Самохину.

Стоявшая за спиной Елены Николаевны Вера Ледовская насмешливо фыркнула.

К Самохину в полиграфический цех ходить не любили, но раз в неделю всё равно приходилось, в основном за пластмассовыми листами для принтеров. По мнению Сашки, да и не только его, бегать на поклон к Самохину, было работой для мальчика на побегушках, а уж никак не для административного управления – Самохин и сам вполне бы мог выделить кого-то из своей полиграфии для этого дела. Но Самохин был груб и упрям, и даже Кравцу было не под силу с ним сладить.

– Кому бумага нужна, а? – орал Самохин в трубку (он упорно именовал свой вонючий пластик бумагой). – Мне надо? Мне не надо. А кому надо, тот пусть и идёт. А у меня нет свободных людей, чтоб от дела отрывать!

Самохин был хам и хам первостатейный, но то ли ему всё прощали за профессионализм, то ли за ним кто-то стоял, настолько влиятельный, что он мог позволить себе орать даже на Кравца, но с Самохиным не связывались, и раз в неделю кто-нибудь из стажёров бегал на двести третий за «бумагой».

Сегодня эта «почетная обязанность» выпала Сашке.

На двести третьем он проторчал почти до обеда, потому что сначала не было человека, который выдавал эту чёртову бумагу, потом человек пришёл, но не сошлись цифры в накладной, Сашка звонил Елене Николаевне, та долго ругалась, тоже кому-то звонила, ругала Самохина, ругала Сашку за то, что он не проверил, как следует (а когда ему было проверять?), и в итоге, когда Сашка отчалил наконец-таки на лифте с несколькими упаковками бумаги, уже прозвучал гудок на обед.

Наскоро перекусив в столовке, Сашка чуть ли не бегом вернулся к себе в офис, где его снова ждала раздражённая Елена Николаевна. Он сначала подумал, что опять что-то не так с Самохинской бумагой, но дело оказалось во вчерашних отчётах, где он что-то недопроверил. Это было маловероятно, уж в чём-чём, а в этом Сашка был абсолютно уверен, но с начальством не спорят, и он послушно сел к компьютеру. Строчки прыгали, цифры расплывались, Сашка злился, и эта злость мешала сосредоточиться.

Но если б Сашка знал, что будет потом, он бы предпочёл ещё сто раз сбегать к Самохину и сто раз перепроверить отчёты. Потому что ближе к концу рабочего дня у них в офисе появился Савельев.

Уже увидев на пороге высокую плечистую фигуру Павла Григорьевича, Сашка понял, зачем он здесь. Сердце его ухнуло, и под ложечкой неприятно засвербело.

– Саша, пойдём-ка выйдем на пару минут, – негромкий голос Савельева не предвещал ничего хорошего.

Сашка засуетился, подскочил на месте, и Павел Григорьевич, видя это, едва заметно усмехнулся одними уголками губ своего жёсткого рта, и сказал:

– Не бойся, надолго тебя от работы не оторву.

Он кивнул Вере, бросил короткое «здравствуйте» Елене Николаевне, выглянувшей из кабинета Кравца, и, не глядя на Сашку, зашагал широкими шагами к двери. Сашка послушно засеменил следом.

Павел Григорьевич не стал разговаривать с ним прямо у дверей их офиса, прошёл чуть вглубь коридора, до зоны отдыха, которая в этот час ещё была пуста, и наконец повернулся к Сашке. Окинул его тяжёлым взглядом. Сашка внутренне съёжился, вспомнил утренний разговор с Никой, её быструю и невнятную просьбу и похолодел. Он уже понимал, о чём его спросит Павел Григорьевич, но что ему ответить – не знал. Одновременно сознание обожгла мысль, что он забыл написать ежедневный отчёт для Кравца и забыл именно тогда, когда ему было что сказать, что-то, уже выходящее за рамки обыденной жизни семьи Савельевых, что могло быть значимым и, возможно, даже ценным. Конечно, Антон Сергеевич с утра отсутствовал, но если б Сашка отправил ему отчёт с пометкой «важно», то наверняка тот нашёл бы время и ознакомиться с отчётом (Кравец обладал просто уникальным даром везде и всюду успевать), и выдать соответствующие указания. Но Сашка всё прошляпил – из-за чёртова Самохина, из-за работы, из-за дерготни нервной Елены Николаевны – и теперь он стоял перед Савельевым и не знал, совершенно не знал, как ему надо поступить. Он не думал о просьбе Ники. Всё, что случилось утром – и её робкий любящий взгляд, и быстрый неловкий поцелуй, и тонкие пальчики на его плечах – всё это выскользнуло из памяти, улетучилось, как что-то совершенно незначимое и несущественное, и единственное, что занимало его сейчас, это то, что сказать её отцу. Вернее, как правильно сказать.

Сашка не был бесчувственным негодяем или подлецом, во всяком случае, если бы кто-то так сказал про него, он бы принялся с негодованием это отрицать. Он испытывал нежные чувства к Нике и был даже уверен, что любит её, и уверенность эта была совершенно искренней, как, собственно, и сами чувства, но при этом тот правильный ответ, который он должен был сейчас дать Савельеву, и который должен был удовлетворить Кравца и того другого или тех других, стоявших тенью за Кравцом, вовсе не зависел от этих чувств, не зависел от просьбы Ники, не зависел от того, что произошло между ними вчера.

– Ника у тебя? – сухо спросил Павел Григорьевич и, перехватив Сашкин тревожный взгляд (а Сашка знал, что Савельев прекрасно видит, понимает и его волнение, и его страх – не может не видеть и не понимать), добавил. – С Верой я разговаривал в обед. Она сказала, что Ника к ней не приходила. Значит, она у тебя.

И неожиданно это твёрдое убеждение, прозвучавшее в голосе Павла Григорьевича, всё решило.

– Да, у меня.

«Если он сейчас скажет – отведи меня к ней, или я пойду к ней, я скажу ему про эту Анну», – подумал Сашка, но Павел Григорьевич ничего такого не сказал. Он только ещё раз внимательно посмотрел на Сашку и произнёс:

– Хорошо.

Сашка поёжился. То, как прозвучало это короткое «хорошо», хорошим вовсе не было.

– Хорошо, – ещё раз повторил Савельев. – Пусть так. Мне, конечно, всё это совершенно не нравится, тем более что вам обоим всего по семнадцать лет, но я надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт, что делаешь.

Он смерил Сашку взглядом, и Сашка, хоть по росту и не уступал Павлу Григорьевичу, вдруг почувствовал себя маленьким и уязвимым. И дело было даже не в том, что Савельев был крупным, массивным, словно выточенным из тяжёлого грубого камня, а он, Сашка – тонким и худощавым, нет. Дело было в той внутренней силе, которая у Савельева была, и которой не было у него, Сашки, и в опасности, которая крылась за простыми и сказанными ровным тоном словами.

– Я… отдаю. Отдаю отчёт. Мы с Никой…

– Понятно, что вы с Никой, – в голосе Павла Григорьевича зазвучала неприкрытая насмешка. – Теперь смотри сам, парень. За Нику головой отвечаешь. Понятно?

И, не дожидаясь его ответа, повернулся к Сашке спиной и зашагал прочь. Савельеву не нужно было Сашкино подтверждение, его сдавленное и испуганное «понятно», он и так знал – нет у Сашки для него другого ответа. Нет и быть не может.

* * *

Сашка стоял посередине кабинета начальника (сесть ему Кравец не предложил), как нашкодивший школьник, и примерно так себя и чувствовал, если не хуже. Кравец ходил из угла в угол, ходил не нервно – он ничего и никогда не делал нервно – а спокойно, легко, чуть пружиня мягкий кошачий шаг. На Сашку он не смотрел.

Отчёт по Савельеву Сашка всё же успел написать до конца рабочего дня и не только написать, но и отправить Антону Сергеевичу. И почти сразу же получил от того короткий ответ: «Задержись». Одно единственное слово, от которого исходила не скрытая, а совершенно явная угроза, заставило Сашку вздрогнуть, и все сегодняшние мелкие косяки и недочёты – опоздание, ошибки в отчёте – показались сущей безделицей.

Кравец наконец-то остановился, взял со стола карандаш, один из тех, что всегда лежали на его столе. Сашкин начальник любил пользоваться карандашами, на планерках предпочитал не электронные презентации, а живое, наглядное, как он говорил, слово, быстро и размашисто рисуя на белой доске графики и отмечая важные задачи. Он покрутил карандаш в руках и вдруг неожиданно с хрустом разломал его. И этот внезапный резкий жест, эта тихая ярость была страшнее всяких слов.

– Антон Сергеевич, простите… Я знаю, что виноват…

Сашка замолчал. Рассказывать Кравцу про утренний аврал, Самохина и отчёты не имело смысла, всё это мало интересовало его начальника. Но что-то говорить было надо, потому что Кравец ждал. Ждал, пристально смотря на него.

– Простите, – Сашка ещё ниже опустил голову.

– Бог простит. А я… я – не бог, потому простить не могу, уж извини. И будь моя воля, ты б, Поляков, сейчас, кувыркаясь, вниз летел.

Антон Сергеевич обошёл его кругом, встал напротив Сашки и, приблизив к нему лицо, жёстко сказал:

– Ещё раз и максимально подробно, что тебе Ника сказала утром. Слово в слово.

Сашка принялся ещё раз пересказывать утренний разговор с Никой, не понимая, зачем именно это так нужно Кравцу. Тот внимательно и не перебивая слушал.

– То есть, почему она приняла такое решение, ты не знаешь. А она сказала, как долго собирается там пробыть?

– Не сказала. Но с ней рюкзак был. Да она вообще ничего толком не объяснила. Сказала только, чтобы я отцу её ничего не говорил. Вернее, чтобы сказал, что она у меня. И когда Павел Григорьевич пришёл… Антон Сергеевич, – Сашка с мольбой посмотрел на Кравца. – Антон Сергеевич, а если он придёт ко мне, а Ники нет… А если Вера Ледовская… она же Никина подружка самая близкая… А Вера обязательно придёт, вы Веру не знаете…

Кравец сделал знак Сашке замолчать, и тот сразу осёкся.

– Погоди, не суетись. Сядь, – он кивнул на стоявший рядом стул. Сашка послушно сел. – У вас уже было что?

– Я… вы про что?

– Мать твою, – Кравец негромко выругался. – Спал ты с ней или нет?

Сашка вспыхнул.

– Антон Сергеевич, разве… разве это имеет значение? Это обязательно?

– Шура, – Кравец наклонился к нему и мягким тоном, за которым слышались лёгкие угрожающие нотки, произнёс. – Это обязательно. Обязательно, Шура. Так, да?

– Да.

– И давно? – и видя, что Сашка опять его не понимает, рявкнул. – Спишь с ней давно?

– Н-н-нет… вчера первый раз…

Кравец отошёл от него, присел на краешек стола, и посмотрел на Сашку долгим взглядом. Лицо у Кравца было равнодушное и ничего не выражающее, но Сашка уже знал, что, когда его начальник вот так смотрит, долго и пристально, его мозг лихорадочно решает задачи с тысячей и одной неизвестной. И почти всегда находит верный ответ.

– У обоих что ли первый раз? – наконец чуть насмешливо сказал он. – Или только у Ники?

Сашка почувствовал, как густая краска стыда заливает его лицо.

– Да, у обоих – прошептал он.

* * *

«И что она в нём нашла?» – думал Антон, время от времени бросая косые взгляды на Сашку. Он сел за стол, включил компьютер и снова, в который уже раз за вечер задумчиво просматривал отчёт Полякова, длинный, путанный и, в сущности, совершенно бесполезный. Никаких зацепок он не давал и главное – не отвечал на самый тревожный вопрос: с какой вдруг стати дочка Савельева отправилась вниз. А понять это было нужно.