Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

Соавторы: Майя Марук,Алексей Осадчий,Лев Альтмарк,Ольга Скляренко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 355 страниц)

Глава 20

Глава 20. Кир

На самом деле об этом рискованном способе, о котором Кир вдруг вспомнил, он и не забывал. Просто надеялся, что это не понадобится. И если уж говорить откровенно, он вообще считал, что достаточно добраться до Анны, чтобы проблема решилась. Кир собирался сказать об этом варианте Вовке, когда Анна отказалась им помогать, но не успел – тогда им на помощь пришла Ника.

Ещё на закрытом этаже, перед тем как они с Вовкой отправились выполнять свою миссию, к ним зашёл Бахтин.

Кир торопливо ел свой паёк, не глядя на родителей. Мать стояла рядом и громко и зло говорила:

– Если ты думаешь, что я тебя отпущу, то ты глубоко заблуждаешься. Выдумал ерунду – по шахте лифта куда-то лезть. Вот кто это придумал, тот пусть сам и лезет, и нечего мальчишек посылать. А ты что молчишь? – мать повернула сердитое лицо к отцу. – Чего воды в рот набрал? Ты отец или кто?

– Ма, я сам решил, – Кир отставил в сторону коробку.

– А тебя никто не спрашивает, решальщик тоже нашёлся. Ваня!

Отец угрюмо отвернулся, и тут как раз появился Бахтин. Мать, казалось, даже обрадовалась его появлению.

– Вы что же это себе позволяете? Куда мальчишек отправляете, а? Что, взрослых мужиков нет? Вот, что я вам скажу, Роман Владимирович – Кирилл никуда не пойдёт…

– Мама…

– А ты молчи, тебя никто не спрашивает…

– Люба, – голос у Бахтина был мягкий, спокойный. В нём не было ни злости, ни раздражения, ни даже какого-то нажима, но Кир в который раз поразился тому, как действует этот спокойный и ровный тон на окружающих, и люди замирают перед этим человеком – как кролики перед удавом.

Мать тоже замерла, немного отступила и, отвернувшись, уткнулась лицом отцу в грудь. Кир видел, как мелко затряслись её плечи. Бахтин посмотрел на отца, прямо, не извиняясь, и повернулся к Киру:

– Пойдём, Кирилл, сказать мне кое-что тебе надо.

Они зашли в один из пустующих классов, и Бахтин уселся на парту, указав Киру глазами на соседнюю.

– В общем, так, Кирилл. План, который предложил Егор, хороший план. И я уверен почти на сто процентов, что он сработает. Анна эта… она хоть и странная, но в целом баба правильная, должна помочь. Только… всегда лучше иметь ещё и план Б. Согласен?

Кир кивнул.

– А план Б – это у нас Савельев. Павел Григорьевич. Ты наши споры с Егором слышал, понял, наверно, что доктор наш Савельеву не доверяет. И правильно в общем-то делает. Сильным мира сего доверять не стоит. Но, если план А по каким-то причинам провалится, то вам, парень, хочешь-не хочешь, а придётся идти к Савельеву.

– А как к нему попасть?

– А вот тут и есть главная заковыка.

Роман Владимирович спрыгнул с парты – легко, словно это ему, а не Киру было девятнадцать лет – и прошёлся по классу.

– У Павла Григорьевича есть дурацкая привычка по всей Башне мотаться, это я усёк ещё, когда при нём охранником работал. Но вам это не поможет. Во-первых, вы не знаете, где и в какой момент времени он находится. Во-вторых, даже если вам вдруг и повезёт, подойти к нему всё равно не удастся – личная охрана не подпустит. Даже пытаться это сделать не стоит. Если вы не самоубийцы, конечно.

Бахтин весело рассмеялся, хотя Кир, хоть убей, не понимал, что в этом может быть смешного.

– Надо ехать наверх. Не спеши, – он поднял руку, видя, что Кир хочет что-то спросить. – Понятно, что наверх вас никто просто так не пустит. Но есть человек, который вам может помочь. Должник он мой. Кровный должник. И тут, Кирилл, я ведь это только тебе рассказываю, потому что ты мне кажешься парнем посмышлёнее, чем твой дружок, так вот… тут главное, найти правильные слова, чтобы человек этот в нужный момент о своём долге не забыл. Понял?

Кирилл хоть и не понял, но всё же кивнул.

– А кто этот человек?

Бахтин внимательно посмотрел на Кира и невесело улыбнулся:

– Мой брат.

* * *

У долга, о котором говорил Роман, было имя, весёлое и разбитное – Маришка.

Вот уж была не баба, а огонь. Вроде и красоты невеликой, маленькая, вёрткая, лицо сердечком, нос уточкой, разве что волос – копна, и глаза, огромные, чернущие, как два омута, в которые лучше не заглядывать – утянет на самое дно и с концами. Мать так и звала её: ведьма. А ещё – тварь, гадина, шлюха, сука… И это далеко неполный список.

– Приворожила, зараза, Алёшеньку, – жаловалась мать соседкам. – Вертит им, как хочет, стерва проклятая.

Роман на слова матери не обращал никакого внимания, его другое удивляло: что такая баба, как Маришка, нашла в его младшем брате?

Алексей, в сущности, был неплохим человеком, обычным. Ни умом, ни внешностью не отличался ни в плохую, ни в хорошую сторону. Таких людей – пучок за пятачок, живут и живут, детей родят, работу работают. В этом плане Алексей был не лучше, не хуже других. Человек, как человек. И на что он Маришке сдался? Для чего она его к себе привязала? С какой целью? То ли в отместку, то ли в насмешку – с Маришки сталось бы.

Все эти вопросы мучили бы Романа, останься он внизу. Но его перевели работать наверх, в охрану Савельева, и с тех пор с матерью и братом он виделся не часто. Да и с Маришкой тоже. Некогда было, да и не тянуло. С братом худо-бедно он поддерживал кое-какие отношения, ровно настолько, насколько позволяли восемь лет разницы в возрасте, а с матерью, для которой из двух сыновей существовал всегда только младшенький, любимый Алёшенька, Роман старался видеться реже. В молодости её нелюбовь ещё трогала его, задевала, но, став старше, он не то, чтобы смирился – скорее привык, и, привыкнув, испытал даже какое-то подобие облегчения. Ну нет между ним и матерью каких-то чувств и согласия, и ладно.

Но вот насчёт Маришки… тут Роман мнение матери полностью разделял. Такие бабы никогда до добра не доводят. Это-то он знал наверняка. Как и знал, какие у Маришки руки, жаркие, да умелые, а губы жадные и зовущие. Если б у Романа спросили: любил ли он Маришку, он бы ответил – любил. Всем сердцем и всей своей мужицкой сущностью любил. Любил. А вот замуж не звал. И она, словно в отместку ему, запустила свои острые коготки в младшего брата.

В ту их встречу, когда Алексей позвал брата вроде как на помолвку с Маришкой, Маришка словно ненароком коснулась рукой Романа, глаза скосила из-под опущенных ресниц, улыбнулась как будто невзначай, по-родственному. Только ничего родственного в этой улыбке не было. А ночью сама к нему пришла, в соседнюю комнату, где его оставили на ночлег. Растрёпанная, ещё разгоряченная после Алексея, пахнущая потом и цветами. И ничего Романа не остановило. Ни присутствие брата, храпящего за стенкой, ни мораль, ни пересуды. Сладкая была Маришка, всегда сладкая, а, став чужой женой, ещё слаще стала. И Роман, забыв обо всем, снова при каждом удобном случае бегал вниз, к жарким Маришкиным губам.

Так они и жили. Щедрая на любовь Маришка никого из братьев не обделяла. У Алексея глаза словно пеленой были завешаны, а он, Роман, хоть и испытывал вину перед братом, но остановиться уже не мог.

А потом случилось несчастье у Савельева, и сила любви этого чужого в общем-то для Романа человека, на которого он прежде смотрел лишь как на начальника, нечеловеческое его горе из-за смерти жены потрясли Романа, выдернули его из больных отношений, и Маришка отступила на задний план, потускнела и растворилась – растаяла в череде бесконечных дней, одинаковых и невесёлых.

Павел был словно ребенок. Борис, его друг, не отходил от него ни на шаг, а когда не мог, Роман его сменял. Так и нянчили на пару здорового мужика, вытаскивая его понемногу из полунебытия обратно в жизнь.

Как ни странно, это помогло и самому Роману. Очиститься. Отряхнуться от Маришкиной власти. Забыть её запах и глаза-омуты.

– Роман, помоги! Ты должен… должен помочь! – мать появилась на пороге его жилья неожиданно, Роман даже опешил. Не предполагал, что матери известен его служебный адрес. – Помоги, Рома…

Мать вцепилась ему в руку, и, казалось, если бы не эта хватка, она бы упала, повалилась ему под ноги бесчувственным и бесформенным кульком.

– Убил, – просипела она, не отрывая от Романа полубезумных невидящих глаз. – Убил… Убил он её…

У Маришки была только одна половина лица: чёрный глаз смотрел на Романа весело, задорно, а уголок красивого ровного рта чуть изогнулся усмешкой-улыбкой. А второй половины не было – вместо неё крошево из мяса и костей, вывернутая кровавая изнанка человеческого существа.

– Алёшенька! – мать ринулась к брату, стоявшему на коленях перед Маришкой и неотрывно смотрящему на зловещую двуликую маску, весёлую справа, кровавую слева. И неизвестно, какая из этих двух половин была страшней.

– Уйди… сссука…

Брат отмахнулся от матери, как от назойливой мухи, и вдруг, обхватив Маришкину голову обеими руками, с двух сторон – и с той, что была живой, и с той, что была мёртвой – с силой притянул Маришку к себе, прижал к груди и громко, утробно завыл.

Он не слышал, как мать, всхлипывая, рассказывает Роману, что Маришка, ведьма, спуталась с охранником, а Алексею добрые люди донесли, а он…

– Рома, – мать опять вцепилась в Романа, который так и не мог отвести глаз от Маришки, от копны её волос, чёрных кудрей, липких от густой и такой же чёрной крови. – Ты должен помочь… помочь Алексею. У тебя связи… у тебя…

Роман попытался оттолкнуть мать, но она не сдавалась, не отпускала его, жадно и в бестолковой надежде шаря взглядом по его лицу.

– Хочешь… хочешь, – уже не говорила, шептала она. – На колени перед тобой стану. Только спаси…

И мать медленно упала на колени, уткнувшись лицом в его ноги…

Может, это была и глупая идея – взять вину брата на себя. Но его собственная вина, перед Алексеем, перед непутёвой Маришкой была ещё больше. Сжирала его изнутри, медленно и неторопливо, откусывала по кусочку, впиваясь в душу зубами, пережевывала и отрыгивала смачно и с наслаждением.

* * *

– Павел Григорьевич мне тогда действительно помог. От смерти спас, но из охраны мне пришлось уйти, сам понимаешь. Сослали вниз, в грузчики, но я не в обиде, – Бахтин усмехнулся. – Ну а брат с тех пор мой должник.

Кирилл смотрел на Бахтина во все глаза. Вот тебе и убийца. Роман Владимирович словно угадал, о чём он думает.

– А ты уж, поди, слухов всяких наслушался?

– Ну да, – кивнул Кир. – Болтают же…

– Ясно, что болтают. Люди на то и люди, чтобы болтать. Ну и бог с ними. А теперь вот что, Кирилл, – лицо Бахтина посуровело. – Брат мой сейчас работает лифтёром, на пассажирских лифтах. Возит всякое большое начальство. Подфартило ему в жизни, видишь, как. Найдёшь правильные слова, чтобы убедить моего брата, он тебя на лифте наверх доставит. Не найдёшь… – Бахтин положил руку Киру на плечо. – Но ты найдёшь, ты парень толковый. Я верю. Главное, чтоб мой брат свой должок не забыл, а ты… у тебя всё получится. И вот ещё что…

Бахтин на мгновенье замолчал, пристально посмотрел на Кира.

– Ты на отца своего не сердись. Не надо. Он всё поймёт… Однажды он обязательно всё поймёт…

* * *

– Стоять. Пропуск.

Кирилл поднялся уже на уровень, где жил брат Бахтина (это тоже было тут рядом), когда перед ним выросли два лба-охранника. При виде охраны сердце Кира ёкнуло, он сунул руку в карман и нащупал там пропуск: Марк уговорил его взять свой.

– На всякий случай, – пояснил он.

Кир вынул из кармана документ и протянул охраннику.

– Марк Шостак? – охранник повертел пропуск в руках. – Куда путь держишь, Марк Шостак?

– К девушке, – развязно ответил Кир. Он чувствовал, как ноги наливаются свинцом, а страх потными руками сжимает горло. – Чего, нельзя?

– Ты хоть бы душ принял, герой-любовник, воняет от тебя, как от козла.

– Это, Андрюха, подростковые гормоны, – второй охранник весело толкнул плечом первого. – Не, не гормоны, а как их… феромоны во!

И оба охранника громко заржали. Придурки. Кир опустил глаза, чтобы они не увидели страх и злость на его лице.

Бахтин-младший был совершенно не похож на Романа Владимировича. Он как будто был его антиподом, отражением в кривом зеркале: невысокий, узкоплечий, вместо седого жёсткого ёршика – бесцветный пушок, дунь и улетит, вместо квадратной челюсти – безвольный, срезанный подбородок. Возможно, в молодости Алексей Бахтин и был мало-мальски привлекателен, но с возрастом та внешняя притягательность, что была, исчезла, истёрлась, обнажив слабое безвольное нутро, которое, уже ничем не сдерживаемое, выступало, выпячивалось наружу, жалкое в этой своей нелепой откровенности.

– Здравствуйте, я от вашего брата, Романа Владимировича.

Едва Кирилл произнёс эти слова, как лицо Алексея Бахтина изменилось. В глазах промелькнул… нет, не страх, а скорее ненависть. Если бы Кир был постарше, он бы понял: чем слабее человек, тем больше он ненавидит тех, кто делает добро, принося себя в жертву, сознательно или неосознанно.

Но Кириллу Шорохову было всего девятнадцать, и жизненный опыт его был ничтожно мал, поэтому Кирилл поспешил вывалить всю информацию на младшего Бахтина, забыв наказ Романа Владимировича действовать тактично и осторожно. И когда Кир закончил рассказывать, лицо Алексея Бахтина уже приняло привычное озабоченное выражение.

– Роман Владимирович сказал, что вы можете отвезти меня наверх. Вы можете, – и Кирилл просительно посмотрел на Бахтина.

* * *

Бахтин-младший пригладил рукой пушистые волосы, пожевал в раздумье губы.

Он не собирался помогать этому парню. Про карантин он слышал, но про то, что его брат тоже там – этого Алексей не знал. С братом он старался не видеться, не пересекаться, и – слава богу – до недавнего времени это вполне удавалось. Видимо, и Роман к этому не стремился. То чёрное и страшное, что лежало между ними, было надёжнее, чем самая глухая стена. И если б не долг, не этот чёртов долг… Долг висел над Алексеем дамокловым мечом, снился, отравлял жизнь. Алексею хотелось, чтобы Роман исчез из жизни насовсем, испарился, умер… да, лучше, чтобы умер. И вот теперь этот внезапный карантин. Как нельзя кстати.

Алексей понимал это, чувствовал: вот он, его шанс, то, что развяжет руки, освободит раз и навсегда. Надо, наверно, только доложить о парне куда следует. Охране. Бахтин-младший вздрогнул.

Перед глазами встало лицо Маришки, его Маришеньки. Не то, двуликое, наполовину живое, наполовину мёртвое, облепленное слипшимися от крови волосами – мёртвой свою жену Алексей Бахтин не помнил, его слабая, безвольная память щадила его – а весёлое, полное жизни, с задорными искорками в чёрных блестящих глазах. И вместе с памятью о жене пришли слова, случайно подслушанные, громкие, отражённые в чужом многоголосом хохоте:

– А Маришка-то Бахтина, слыхали, с охранником путается. Да не с одним. На днях сам видел – выходит с КПП, и улыбка, как у кошки, которую… – последние слова утонули. В чужом смехе. В темноте, которая внезапно обступила Алексея, вырубив все звуки и саму жизнь. В крови, ударившей в голову…

Охранники… Если кого Алексей Бахтин и ненавидел сильнее брата, так это охрану Башни.

* * *

– Убийство на КПП на пятьдесят четвёртом твоих рук дело? – Бахтин-младший приблизил к Киру узкое серое лицо.

Тот вздрогнул. Про убийство он не рассказывал, надеясь, что говорить про это не придётся. Но Бахтин не сводил с него острых, внимательных глаз.

– Да, моих, – Кирилл чуть запнулся.

«Главное, не говорить этому хмырю про Нику, – подумал он. – Главное, не говорить».

– Расскажи, как всё было, – Бахтин жадно уставился на него. И эта жадность во взгляде, ненависть и явное чувство удовольствия были такими неприкрытыми, такими звериными, такими пугающими.

Преодолевая отвращение, Кирилл начал свой рассказ, а когда закончил и поднял глаза на Бахтина, поразился. Тот улыбался. Улыбался счастливой детской улыбкой.

Кирилл чуть подождал. Улыбка постепенно растаяла на лице Бахтина, сошла на нет, и тот, повернувшись к Киру, выдохнул всё тем же бесцветным голосом, каким говорил в самом начале:

– Завтра, в девять утра придёшь к пассажирскому лифту, который рядом с пятнадцатым отсеком. Знаешь, где это?

– Знаю.

– Один придёшь. Если увижу, что с кем-то, сразу сдам тебя охране. А теперь иди. Иди.

Глава 21

Глава 21. Кир

Когда Кирилл подошёл к пятнадцатому отсеку, Алексей Бахтин уже был там. Он был вроде такой, как и вчера, но что-то в нём неуловимо изменилось – он стал более собранным что ли.

– Куда тебе надо?

– На офисные этажи, там…

– Мне плевать, что у тебя там, – Бахтин приблизил к нему своё серое лицо, и Кир замолчал. – Отвезу и сразу высажу. Понял?

Кир молча кивнул.

Вчера вечером, когда Кирилл вернулся от Бахтина с хорошей новостью, они втроём, он, Марк и Ника, почти до самого комендантского часа обговаривали все детали предстоящей операции.

Марку не очень нравилась идея, что наверх поедет Кир, и, наверно, он был прав, но Бахтин-младший явно дал понять, что повезёт только его, Кирилла, и выбирать им особо не приходилось.

– Да ладно, справлюсь как-нибудь.

– Справишься, конечно, – Ника улыбнулась.

Улыбка вышла усталой и какой-то поникшей. Адреналин, который подпитывал её весь день, улетучился, и она выглядела опустошённой и измотанной. Киру было невероятно жаль её, и эта жалость вытесняла и его страх, и боль потери, и собственную усталость.

– Тебе главное найти на офисном этаже Веру или Сашку.

Кирилл уже понял из их рассказов, что Вера – это девушка Марка, а Сашка… Сашка был, судя по всему, близким другом Ники. Она не говорила напрямую, но это угадывалось – по обрывкам фраз, смущению, которое проскальзывало в её словах, по выражению лица и далёкому отсвету чего-то непонятного в серых задумчивых глазах.

– Знать бы ещё, как они выглядят. Хотя спрошу там. Как их фамилии?

– Вера Ледовская и Саша Поляков. Вера такая высокая, тёмненькая, волосы обычно в косу заплетает или в две, а Саша, он…

– У нас на этаже живут Поляковы, а их сына зовут Саша, – зачем-то перебил он Нику. Непонятно, почему он вообще о них вспомнил. Кир тряхнул головой, пытаясь отогнать дурацкие мысли, которые лезли в голову. – Хотя Поляковы не самая редкая фамилия.

– Ну да, не редкая. Но Сашка и правда откуда-то снизу, только я не знаю точно, с какого этажа, – Ника покачала головой.

– Я знаю. С шестьдесят пятого. Блин, ты тоже ведь оттуда? – радостно воскликнул Марк. – Во дела!

«Да уж действительно дела», – подумал Кир.

Марк принялся описывать Сашку Полякова, и чем больше он говорил, тем больше в душе Кира крепла уверенность в том, что они действительно говорят об одном и том же человеке. Мать Кира типа дружила с матерью этого Полякова, хотя как дружила – работали вместе и всё, и, если бы не этот факт, Кирилл Шорохов вряд ли бы обратил внимание на такого как Сашка.

– Так это ж вообще тогда отлично получается, Кир! – Марк хлопнул его по плечу. – Если ты с Сашкой знаком, то тогда тебе найти и договориться с ним труда не составит.

– Угу, не составит, – хмыкнул Кир.

Оптимизма Марка он не разделял. Поляков ему не нравился, и он подозревал, что это чувство – взаимно. Кира раздражали все эти вежливые чистюли, бесило, когда отец ставил ему в пример таких вот поляковых, повторяя: «учиться надо было в школе лучше, оболтус, не пришлось бы по грядкам ползать». После слов отца хотелось сорвать злость именно на этих чистеньких безупречных мальчиках, ткнуть их мордой в дерьмо, чтоб они в полной мере вдохнули настоящий аромат жизни.

Впрочем, этого Полякова Кир не бил, во всяком случае он такого не помнил. Другие у них на этаже да, не брезговали, тому же Татарину было в кайф опустить лишний раз очередного лоха. А Поляков был лох.

И вот теперь выясняется, что этот лох – парень девушки, на которую Кир лишний раз посмотреть боялся, и, возможно, они с ней даже… Что там после «даже» Кир старался не думать.

На ночь перед тем, как Марк ушёл к себе, они перебрались в другой отсек, нашли с запирающимися дверями. Раньше тут сто процентов были квартиры, потому что сохранилась кое-какая обстановка, старая, большей частью поломанная местными бандами мебель, и туалеты, правда не работающие. Это, конечно, не мешало использовать их по назначению теми, кто вечерами тусовался здесь, поэтому в отсеке стояла вонь, прошибающая слезу.

– Фу, – Марк скривил нос.

– Да ладно, – Ника прошла в одну из комнат. – Думаю, я сама сейчас воняю не лучше.

Она повернула к ним с Марком своё чумазое лицо, развела руками, демонстрируя им грязную рубашку и штаны. Ника, после того как пряталась под кроватью от охраны, выглядела немногим лучше Кира. Но даже такая, потная, с нечёсаными, убранными в неаккуратный хвостик волосами, с осунувшимся посеревшим лицом, она казалась Киру неземным созданием, которое кто-то на потеху невежественной публики вывалял в грязи в надежде унизить и посмеяться, но это всё равно не удалось. Она по-прежнему оставалась лучше, выше, чище, чем все остальные в этом жалком уродливом мире.

– Мы можем, конечно, разойтись по разным комнатам, здесь достаточно места, но… если ты останешься тут, со мной, мне будет спокойнее, – сказала она, чуть запинаясь, после того как они закрыли за Марком дверь.

– Как скажешь.

Кир устроился на скособоченном диване, уступив ей уцелевшую и вполне нормальную с виду кровать.

– Мне очень жаль, что я втянула вас во всю эту историю.

Киру послышалось, что она всхлипнула.

– Забей.

Он отвечал коротко и холодно, и ему самому было противно и тошно от того, что он так поступает. На самом деле Киру хотелось подойти к ней, обнять (он даже на мгновение представил, какие у неё мягкие волосы, уткнуться бы в них лицом), но он не решился. Вместо этого Кир отвернулся к стене и сделал вид, что засыпает. Но заснуть у него никак не получалось, и у неё, судя по всему, тоже. Она ворочалась, вздыхала, шмыгала носом.

– Ника, – не выдержав, позвал он её.

– Ты тоже не спишь? – обрадовалась она.

– Не могу чего-то. Ника, а расскажи мне, как там у вас наверху.

– А ты что, никогда там не был?

– Откуда? – засмеялся он.

– Даже на общественном этаже?

– Даже на общественном.

– Даже когда в школе учился? – в её голосе послышались удивлённые нотки.

– Я плохо учился. Двоечников на экскурсии не брали.

Она замолчала, и Кир, лёжа на своем неудобном ложе, тоже замер.

– Ты не подумай чего, – наконец отозвалась она. – Я не считаю тебя каким-то… каким-то…

– Дураком? – подсказал он.

– Нет! Что ты! В общем, я просто задумалась, с чего начать рассказывать.

– Просто расскажи, – он улыбнулся. И хотя Ника не могла в темноте видеть его улыбку, ему показалось, она её уловила, почувствовала, потому что тихонько рассмеялась.

– Хорошо.

И она принялась рассказывать…

Она говорила про сады и парки, дорожки и фонтаны, про капельки воды на живых листьях, в которых отражается солнце. Она говорила, что когда солнце встаёт на востоке, оно похоже на огненный шар, и это самое красивое, что она когда-либо видела в жизни, а когда солнце заходит, то каждый раз кажется, что оно умирает, и мир умирает вместе с ним. Поэтому она не любит закаты, очень не любит. А ещё, на том верхнем этаже, где она живёт, стены Башни венчаются куполом, и когда она была маленькой, то думала, что небо – стеклянное.

– Почему стеклянное? – удивился он.

– Потому что я полагала, что купол – это и есть небо. И когда папа брал меня к себе на работу, а у него кабинет как раз под куполом, я считала, что небо прямо над ним, вокруг него. А если ладошкой коснёшься – стекло.

Она засмеялась, и он засмеялся вместе с ней.

Это была самая чудесная, самая сказочная ночь в его жизни. Всё, что до этого с ним случалось – украденные свиданья с Ленкой Самойловой или с другими девчонками, животный секс в потёмках, жалкая возня, торопливые поцелуи – всё это ни в какое сравнение не шло с сегодняшней ночью. Эта ночь была больше, чем простая физическая близость, она была мечтой, волшебством, к которому ему позволили слегка прикоснуться.

– Ты всё увидишь сам, – пробормотала она, уже засыпая.

– Сам? Когда?

– Когда придёшь ко мне в гости…

Последние слова он услышал уже сквозь ватную пелену сна, который медленно затягивал его. И было непонятно, то ли она действительно так сказала, то ли эти слова наколдовала ему волшебная ночь…

* * *

Утром, пока они ждали Марка, они ни словом не обмолвились о своём ночном разговоре. И Кир подумал, что, наверно, только для него, дурака, эта ночь была волшебной, а для неё это просто так… С чего бы ей чем-то таким проникаться, у неё своя жизнь, свои друзья, и, судя по тому же Марку, друзья верные и преданные, и через какие-нибудь пару часов здесь будет её отец, и она вернётся к себе, в свой заоблачный чудесный мир, к фонтанам и апельсиновым деревьям, и к своему стеклянному небу…

Кирилл старался не смотреть на неё, сидел, судорожно сцепив руки в замок и уставившись в одну точку. Ему не хотелось ни о чём говорить с ней, и одновременно он страстно желал этого.

– Кир.

Он обернулся.

– Я тут подумала… чтобы папа поверил, что мы действительно знакомы, и ты говоришь правду, передай ему вот это.

Ника чуть распахнула ворот рубашки, высвободив небольшой золотой кулон на тонкой цепочке. Подняла руки за голову, быстро расстегнула замочек и сняла украшение.

– Подойди, пожалуйста.

Он поднялся и подошёл к ней. Она, привстав на цыпочки, закинула руки, держащие оба конца цепочки с кулоном, ему за шею, словно обняла его. Кир почувствовал, как она слегка коснулась его своей грудью, и его сердце, на секунду умерев, ожило и забилось со страшной силой. Звонко щелкнул замок цепочки, и его шею обожгло касанием горячих нежных пальцев.

– Это кулон моей мамы, – её руки по-прежнему обвивали его шею. – А маме он достался от её мамы. Это семейная реликвия, её передают младшим дочерям или единственным. Скажешь папе, что я сама тебе его отдала, хорошо?

– Хорошо, – выдавил он хрипло, словно ему не хватало воздуха.

* * *

– Тихо!

Бахтин-младший сделал Киру знак не торопиться, высунулся сам из дверей лифта, быстро осмотрелся.

– Чисто, – и, обернувшись к Киру, сказал. – Ну давай, парень!

И он почти вытолкнул Кира наружу.

На офисном этаже всё было по-другому, не так, к чему привык Кирилл Шорохов. Стеклянные коробки отсеков с окнами, задёрнутыми или полузадёрнутыми стандартными пластиковыми жалюзи, вроде бы и не сильно отличались от таких же стекляшек, что были натыканы по центру их аграрного уровня, но было в них что-то неуловимо чужое, надменно-холодное и равнодушное. Коридоры здесь казались шире и светлей, и не только из-за освещения, хотя и оно было ярче. Но дело было не только в нём. Кир не сразу понял, а когда до него дошло, он замедлил шаг и остановился, не в силах поверить тому, что он действительно видит. Солнце. Это было солнце. Именно оно откуда-то издалека, от наружных стен, тянуло свои лучи, которые просачивались сквозь вереницы радиальных коридоров, соединяющихся в тугой узел в центре Башни, отражались от стеклянных поверхностей стен кабинетов и офисов, и отлетали, распадаясь на миллиарды маленьких хрустальных солнц. Кир на мгновенье зажмурился.

Он понимал, что это ещё не самый верх. Что здесь нет купола, через который можно руками дотронуться до неба. Что даже солнца, как такового, он здесь не видит – только его отблеск, отзвук, мимолётный призрак. Но и этого Киру было достаточно, чтобы разом понять всю убогость своего существования вплоть до сегодняшнего дня.

В глазах Кира противно защипало, он был готов вот-вот расплакаться от несправедливости, как ребёнок, и, испугавшись этого чувства, он разозлился, засунул руки в карманы, усмехнулся привычной кривой ухмылкой. Это помогло собраться, сосредоточиться.

Он прислушался. Офисный этаж жил своей рабочей жизнью. Тихонько шумела вентиляция, привычный звук обыденной жизни Башни, гудела на разные лады офисная техника, из кабинетов доносились голоса людей. Кир не знал, куда идти, и спросить было не у кого – коридор был пуст. Он пошёл наугад, высматривая, где возможно, через жалюзи на окнах знакомое лицо, и, заглядевшись, чуть было не получил по лбу открывшейся дверью.

– Извините, пожалуйста, я не хотела! – девушка, появившаяся из-за двери, схватила его за рукав рабочей куртки. – Простите!

– Ничего, – пробормотал Кир и, видя, что она уже собирается уходить, спохватился. – Не подскажите случайно. Я ищу Александра Полякова, он где-то здесь должен работать.

– Я не знаю такого. Он стажёр?

– Да. Наверно.

– Если стажёр, то вам надо пройти чуть дальше, прямо по коридору и первый поворот направо. Через два, нет, через три… да, через три отсека будут офисы, где сейчас работают стажёры. Там вам лучше подскажут, – девушка ободряюще улыбнулась.

Кирилл поблагодарил и пошёл, как она сказала. И, едва завернув за угол, он увидел вдруг самого Полякова, примерно метрах в пятидесяти от себя. Кир сразу узнал его, хотя и не видел бог знает сколько времени – бледное лицо, пухлые как у девочки губы, светлые волосы. Сашка разговаривал с каким-то мужчиной. «С начальством», – неприязненно подумал Кир. Лица мужчины он не видел, тот стоял спиной к нему, высокий, крупный, от всей его фигуры веяло силой и мощью. Поляков, чуть согнувшись, что-то тихо и торопливо говорил. Слов было не разобрать, но Кирилл безошибочно понял, что Сашка в чём-то оправдывается, и это унизительное оправдание, которое сквозило в каждом жесте, подобострастном наклоне головы, трясущемся подбородке, позабавило Кира и заставило презрительно улыбнуться. Он не стал подходить к ним, решив подождать, когда мужчина уйдёт. Кир не знал, что человек, с которым разговаривал Сашка Поляков, и есть тот, кто был ему так нужен – Павел Григорьевич Савельев.

* * *

Зато это хорошо знал другой человек.

Кравец наблюдал через полуприкрытые жалюзи на окнах своего кабинета, как Поляков объясняется с Савельевым.

Для человека, которому накануне сообщили, что его дочь задержана внизу с наркотиками, Савельев выглядел на удивление невозмутимо. Такое спокойствие и выдержка поражали Антона. Хотя «поражали» было не совсем верное слово. Пугали – так было правильнее.

Когда Литвинов недвусмысленно дал ему понять, что он ждёт от него, Антону стало не по себе. До него только тогда дошло, что, уже отдавая ему приказ организовать «карантин», Борис прекрасно знал, что никто оттуда живым не выйдет. Ему следовало бы догадаться об этом, ведь он работал на Литвинова не первый год.

Разумеется, отдельные люди так или иначе убирались с дороги, но речь шла именно об отдельных людях, чьё даже физическое устранение не сильно вступало в противоречие с его, Антона, моралью. Но сейчас надо было убрать не одного-двух зарвавшихся конкурентов, а сто шестьдесят человек, среди которых были дети. Нет, гуманизмом Кравец не страдал, и с совестью у него всё было в порядке, его беспокоило другое. Если где-то что-то пойдёт не так, на кого повесят всех собак? Шестое чувство, всегда срабатывающее безукоризненно, подсказывало Антону, кто станет козлом отпущения. И быть этим козлом отчаянно не хотелось.