Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

– Так.

– Тогда зачем? А?

Глава 24

Глава 24. Сашка

– Дети! Обратите внимание! Вам выдали два листа. Один лист с заданиями, а другой пустой. Отложите пока пустой листок на край парты, пододвиньте к себе лист с заданиями и послушайте меня…

Учительница, высокая и очень худая женщина с короткой стрижкой, едва прикрывающей уши, стояла у доски, держа перед собой листок, на котором были отпечатаны примеры и задачи. Сашу Полякова и ещё три десятка подготовишек, прошедших первый отборочный тур, где проверяли, умеют ли они читать и считать, а ещё задавали много других вопросов, ждал новый экзамен, суть которого им сейчас и объясняла эта женщина. Голос у неё был высоким и неприятным, и при каждом произнесённом слове её слегка приплюснутая голова, посаженная на длинную тонкую шею, покачивалась из стороны в сторону. Саша с испугом следил за этими движениями. Они приковывали взгляд, мешали сосредоточиться, но оторваться от этого мерного покачивания он никак не мог. И вдруг где-то на периферии сознания возник ясный и отчётливый страх – он не справится, он уже не понимает, что им втолковывает эта чужая и пугающая женщина.

В классе вместе с Сашей сидели незнакомые ему дети – девочки, мальчики, аккуратные косички, стриженые затылки, руки послушно сложены на парте, – а их родители, и среди них Сашина мама, остались за дверями класса. Саша вспомнил мамино напутствие перед экзаменом:

– Сашенька, ты не бойся. Внимательно слушай, что будет говорить учитель, ни на что не отвлекайся, и у тебя всё должно получиться. Дядя Дима сказал, что ты обязательно справишься.

Дядя Дима был их соседом по отсеку, и на самом деле, кроме маленького Саши никто никогда к нему так не обращался. Да что там, его и Дмитрием-то почти не называли и даже Димой – через раз, а чаще по фамилии или просто Димкой, презрительно выплёвывая это имя словно кличку. Что, конечно, никого не удивляло, ведь Димка был слаб, часто нетрезв, а в пьяном состоянии безудержно плаксив и витиевато многословен. Его жалели, им брезговали, над ним, пьяным и расхристанным, устраивали злые шутки. Но именно полупьяненький Димка стал первым Сашиным учителем, научил читать и решать простые примеры, и это его дрожащая от бесконечных пьянок рука направляла Сашину нетвёрдую ручонку, когда он выводил свои первые в жизни слова, разъезжающиеся каракулями во все стороны: «Мама, я тебя люблю».

– Главное ж, Настя, что? – втолковывал Димка Сашиной маме. – Главное, чтоб он экзамен вступительный сдал. Тогда его в хороший класс зачислят, а там уж почти гарантированно после седьмого класса будет дальше учиться. Главное, экзамен… но чтоб сдал. Да, Сань? – и Димка хлопал Сашу по спине. – Сдашь ведь? Читаешь ты вон уже как бойко.

– Да прямо профессор, – кричал Сашин отец из другого угла комнаты. – Давай, Димка, кончай из себя тут учителя строить. Закусь тухнет.

Димка косился на расставленные на столе стаканы, уже заполненные мутной вонючей жидкостью, сглатывал слюну, отчего кадык на его тощей шее быстро поднимался и опускался, и неуклюже проведя по Сашкиной голове большой мозолистой ладонью, торопливо говорил:

– Учись, Саня, читай, а мы сейчас тогой… слегонца…

– Читай-читай, – зло кричал из-за стола отец. – Всё одно, говно будешь внизу месить…

И вот сейчас, глядя на худую женщину с неприятным голосом, которая что-то говорила, но что – он, хоть убей, не понимал – Саша Поляков вдруг с ужасом ощутил, что прав отец. Не мать, убеждающая его, что он справится, не Димка, который с утра уже хлопнул стакан, чтоб «у Сани всё было путём», а прав именно отец со своим злым и насмешливым пророчеством.

Саша съёжился, втянул голову в плечи. Им уже велели пододвинуть к себе пустой листок и приниматься за работу. Саша послушно взял в руки выданный ему карандаш и замер. Почти все вокруг уже что-то писали – кто-то, держа спину прямо (как учили), кто-то, почти уткнувшись носом в парту. Через проход от Саши, совсем рядом – только руку протянуть, сидела рыжая девочка со смешными хвостиками, которые она то и дело трогала руками, словно, они были ей непривычны и мешали. Девочка, как и Саша, тоже ничего не писала, сидела, крутила головой, с неподдельным восхищением разглядывая всё вокруг: зелёную доску с прицепленной сбоку мятой таблицей, стены, увешанные плакатами, с которых неестественно улыбались нарисованные дети, учительницу, восседающую за учительским столом, на котором стояла ужасающих размеров ваза с искусственными цветами. Саше вдруг показалось всё страшно фальшивым, ненастоящим, а этой девочке, наверно, смешным, потому что она, толкнув свою соседку, что-то шепнула той на ухо и почти сразу же звонко рассмеялась.

Учительница покосилась на неё, но ничего не сказала, только громко постучала карандашом по столу, призывая к порядку. Саша, испугавшись, словно это относилось к нему, а не к рыжей девочке, наклонился над своим пустым листком и с силой вдавил в него карандаш, выводя цифру первого упражнения. Карандаш не выдержал такого напора, негромко треснул, и сломанный грифель отскочил прямо под ноги рыжей девочке, которая, впрочем, ничего не заметила. Где-то с минуту Саша просто тупо смотрел на сломанный карандаш, а потом, когда до него дошёл весь ужас ситуации, понял, что сейчас расплачется. Он силился сдержаться, но глаза сами собой заполнялись слезами.

– Ты чего? – сосед по парте толкнул Сашу локтем в бок. Саша вздрогнул, но обернулся.

Его посадили рядом с мальчишкой, который мало чем, на Сашин взгляд, отличался от мелких гопников с их шестьдесят пятого. Невысокий, но крепкий, с копной тёмных, чуть вьющихся волос, с озорными глазами, в которых плясали, кривляясь, чертенята. Ворот рубашки был развязно расстёгнут, верхняя пуговица болталась на остатках ниток, а правый манжет чем-то испачкан. Саша, которому мама велела быть очень аккуратным, чтобы «произвести на учителей хорошее впечатление», чуть ли не с ужасом взирал на своего соседа, но того, казалось, ничего не беспокоило – ни торчащие во все стороны волосы, ни грязные манжеты, ни махры ниток с повисшей на них пуговицей.

– Чего у тебя? Карандаш сломался? – он заметил сломанный карандаш, который Саша судорожно сжимал в руке, и, не дожидаясь Сашиного ответа, громко, на весь класс крикнул. – У нас тут сломанный карандаш!

На них заоглядывались. Саша покраснел, а когда учительница недовольно поднялась со своего места, подошла к их парте и уставилась на Сашу немигающими светло-коричневыми, почти жёлтыми глазами, он вообще был готов провалиться сквозь землю. Ему казалось, что сейчас его выгонят, просто выгонят из класса, под осуждающие взгляды всех остальных детей.

– Вот! Карандаш!

Саша и опомниться не успел, как его сосед выхватил у него из рук этот проклятый карандаш и сунул его чуть ли не под нос учительнице. Саша зажмурился, приготовившись к худшему, но грома не последовало.

– Сейчас принесу другой. Тихо всем! – учительница обвела взглядом и не думающих шуметь подготовишек.

– Это Змея, – горячо зашептал Саше на ухо сосед. – Мне пацаны с этажа сказали, что нас сама Змея экзаменовать будет. Но ты не дрейфь, прорвёмся.

И он опять весело ткнул Сашу в бок, а потом заглянул ему в лицо и тихонько присвистнул:

– Э, ты чего? Не знаешь, как решать? Тут всё просто, смотри.

И он принялся торопливо объяснять Саше, что нужно делать. И чем дольше он говорил, тем больше Саша успокаивался. Он уже видел, что ничего страшного в этих примерах и задачах нет, что он всё это знает и умеет делать.

– Теперь понял?

– Да, – Саша кивнул.

– Ну я ж говорил – легкотня. Кстати, давай дружить, – пацан широко улыбнулся и протянул Саше руку. – Я – Марк Шостак.

* * *

– Так зачем ты признался, а?

Кирилл смотрел на Сашку, чуть прищурив глаза, и в его взгляде – Сашка видел это – не было насмешки, презрения или, что гораздо хуже, жалости. Шорохов смотрел на него даже не с любопытством, а, скорее, испытующе, словно, пытался понять, почему Сашка так сделал. Зачем.

А Сашка не мог ему ответить.

Всю свою короткую жизнь Саша Поляков пытался усидеть на двух стульях, часто даже не замечая этого, не понимая разницы между хорошими и плохими поступками, которая, кажется, была очевидна всем вокруг, кроме него. Он просто отчаянно старался втиснуться в эту жизнь, найти себе укромную нишу, и ему казалось, что у него получалось. Всё, что другие считали предательством или низостью, Сашка рассматривал, как сопутствующие обстоятельства – просто одним фартит сразу, с рождения, а другим, наоборот, приходится отгрызать свой кусок зубами, и иногда, что греха таить, это не сильно приятно выглядит со стороны. Но такова жизнь. И все, так или иначе, живут для себя. Сашка был в этом абсолютно уверен.

Он внимательно наблюдал за окружающими его людьми. За своими родителями – покорной и безвольной матерью и вконец озверевшим отцом. За всё больше и больше спивающимся и теряющим человеческий облик Димкой, который когда-то учил его читать, дыша в ухо вчерашним перегаром. За пацанами с их этажа, для которых он был лёгкой мишенью. За своими одноклассниками, большинству из которых в жизни везло и так. За учителями, охранниками на КПП, рабочими, служащими, соседями, чужими родственниками, и все, все они жили для себя, потому что так – правильно! И только Шостак, неугомонный Марк Шостак всё портил.

Сашка его не понимал.

Марк был озорным и шебутным, всегда в центре любой игры, любой шалости, которые он либо затевал сам, либо подхватывал, врываясь в самую гущу событий, стремительный, как ветер. К этому Сашка привык, а вот к другому – к другому никак не мог.

Сашу Полякова многое удивляло в Марке. Удивляла непривычная и бескорыстная дружба, начатая ещё тогда, со сломанного карандаша. Удивляло искреннее восхищение со стороны Марка. Удивляло полное отсутствие зависти, а ещё – и это на корню ломало стройную Сашкину теорию, что все живут только для себя – желание снять и отдать последнюю рубашку, ну и, конечно, восхитительно-глупая, нелепая, совершенно неразумная и иррациональная способность к всепрощению.

Иногда в душе Сашки поднималось, медленно и тяжело ворочаясь, глухое раздражение. Сашка злился на Марка, пряча ото всех и от себя в первую очередь эту невесть откуда взявшуюся злость. Он злился на доверчивость Шостака и на его простодушие, на крепкую веру в людей, подчас граничащую с глупостью, на его преданность и открытость миру, а больше на то, что всё это каким-то удивительным образом работало, и Марку, которого можно было обвести вокруг пальца как младенца, всё равно везло – невероятным, непостижимым образом, как везло героям старых русских сказок, всем этим Емелям и Иванушкам-дуракам.

Обезоруживающая доброта Марка так и осталась для Сашки загадкой. А после явного Сашкиного предательства, после демонстрации его трусости эта загадка перешла в разряд неразрешимых парадоксов.

Сашке понятна была звонкая ярость Веры. И едва сдерживаемый гнев Ники. И неприкрытое презренье Васнецова. И холодная насмешка Лёньки Фоменко. И задумчивая брезгливость Савельева. И лёгкое пренебрежение Кирилла. Это-то всё как раз было понятным и естественным.

А вот боль, тенью накрывающая широкое и доброе лицо Марка, заставляющая его морщиться и кривиться, его желание простить, его растерянность, сквозившая в торопливых и неловких словах «Ребят, ну вы что? Хватит уже. Так нельзя», – вот этого Сашка понять не мог. Но именно, когда они прозвучали, эти слова, отозвавшись вдруг в Мите Фоменко, который до этого сохранял нейтралитет, а тут поддержал, спокойно и обстоятельно, как умел только Митя, именно в этот момент Сашку наконец-то торкнуло, накрыло широким крылом необъятной русской души, доставшейся неизвестно почему именно Марку, той самой русской души, непонятной, так никем до конца и не познанной, обладающей удивительным умением любить и умением прощать.

– Глупо, наверно, – Сашка пожал плечами. На Кира он не смотрел, но чувствовал на себе его пристальный взгляд. – Но это всё из-за Марка. Из-за того, что он сказал, ну там, ещё в больнице, когда Васнецов на меня напустился. По идее, Марк же не должен был за меня заступаться. Он ведь в курсе, что я… ну в общем…

Сашка обернулся к Киру.

– Короче, и меня как переклинило, что вот Марк меня простил и даже, наверно, поверил, а я… Ну и вот… Не знаю, понимаешь ли ты, о чём я говорю.

– Понимаю, – просто сказал Кир. – Очень даже понимаю.

Они оба замолчали.

– А вообще, – Шорохов неожиданно толкнул его в бок. – Не знал, что между вами с Марком такие нежные отношения.

Сашка недоумённо посмотрел на него:

– Ты о чём?

В лукаво прищуренных глазах Кира промелькнули смешинки, и до Сашки вдруг дошло. Шутка была дурацкая, пошлая, но, может, она как раз и была нужна, чтобы наконец-то разрядить ситуацию. И они оба поняли это и, не сговариваясь, громко расхохотались.

* * *

Ключей на месте не оказалось.

– Странно, я ведь точно их выложил из кармана сюда, на тумбочку, – пробормотал Сашка.

– Может быть, кто-то забрал?

Кирилл вместо того, чтобы отправиться к себе домой, зачем-то потащился вместе с Сашкой в больницу и теперь стоял рядом с ним, в той самой пустой палате, которую они покинули какой-то час назад, и растерянно пялился на белую больничную тумбочку, стандартно-безликую и казённую.

– Да кому они понадобились? – Сашка пожал плечами.

– А вы пришли!

От неожиданности и Сашка, и Кирилл вздрогнули и обернулись. На пороге стояла Наташа Щербакова.

– Дураком сделаешь, так со спины подкрадываться, – недовольно буркнул Кир.

– Если вы ключи ищете, – Наташка не обратила или сделала вид, что не обратила внимания на ремарку Шорохова. – Так их Катя забрала.

– А Катя где?

– Домой ушла, – пожала плечами Щербакова. – Куда ещё-то. Смена у неё закончилась. Кирилл, а ты чего вернулся? А у меня тоже уже смена закончилась, Кирилл, а…

– Наташ, слушай, нам некогда, давай потом, – и Кир, обернувшись к Сашке, скомандовал. – Пошли!

– Вот привязалась, – на лице Кирилла было написано неприкрытое раздражение, да и голос звучал недовольно и чуть зло.

Они с Сашкой поднимались по лестнице. Лифты уже не работали, и до комендантского часа оставалось всего нечего – каких-то полчаса, а то и меньше.

– Ноги быстрее переставляй, – бросил он Сашке. – Сейчас ещё эта дура догонит. Кирюша, а давай куда-нибудь сходим, Кирюша, а я сейчас свободна, – зло и довольно похоже передразнил он Наташу Щербакову. – Достала уже.

– Кир, – Сашка, словно не услышав его приказа переставлять шустрее ноги, наоборот остановился и привалился к стене. Он чувствовал, что горло его словно что-то перехватило, воздуха не хватало, страх, привычно дремавший где-то в глубине души, ожил и неприятно заворочался. – Я не пойду к ней. К Кате. Не могу я к ней идти. Сейчас не могу.

– А когда? – Кир резко затормозил и обернулся. Узкое лицо подёрнулось злостью, тонкие брови презрительно выгнулись. – Когда сможешь? Завтра? Послезавтра? Через месяц? А может через год? Ну, когда?

Шорохов выплёвывал слова зло, одно за другим, каждое слово больно припечатывало Сашку, и оттого на душе становилось ещё муторней и гаже. Кирилл понимал – и Сашка ясно видел это по его прищуренным колким глазам, – что Сашка никогда не сможет, никогда не будет готов, снова струсит и, возможно, опять привычно предаст. Только на этот раз самого себя. Да разве ещё то неловкое, непривычное чувство к Кате, которое он носил и лелеял в душе последние несколько недель.

– Послушай, – Кирилл неожиданно взял его за плечи и встряхнул, резко и грубо, приводя в чувство. – Не поговоришь с ней сейчас, вообще никогда не поговоришь. А значит, не узнаешь, что она чувствует. О чём думает.

«А сам-то! – хотелось закричать Сашке. – Сам-то ты поговорил с Никой! Узнал о её чувствах!», но он ничего такого не крикнул, не сказал, даже не прошептал. Стоял и молчал, по-прежнему ощущая тяжёлую, разрывающую грудь нехватку воздуха.

– Хочешь, я с тобой схожу? Или, если не хочешь, то…

– Я хочу, – сдавленно прошептал Сашка. – Я… я очень этого хочу. – и неожиданно для себя попросил. – Сходи со мной к ней, Кир… Пожалуйста…

Глава 25

Глава 25. Кир

Домой Кир не спешил – чего там делать? Он медленно спустился к себе на этаж, прошёлся по коридорам, стараясь, однако не слишком привлекать к себе внимания. Людей ему, правда, встретилось немного: какая-то тётка, окатившая Кира подозрительным взглядом, группа мужиков – этих Кир обошёл сам, опасаясь столкнуться с отцом (кто его знает, что там у бати на уме), да припозднившаяся парочка.

Парень с девчонкой Кирилла даже не заметили, они были слишком увлечены друг другом, а вот у Кира при виде этих двоих сердце нехорошо сжалось. У девчонки были русые волосы, слегка в рыжину, и этого оказалось достаточно, чтобы в носу предательски защипало. Кир быстро прошёл мимо них, завернул за угол и по инерции прошагал ещё пару десятков метров, уже никуда не сворачивая. Ноги сами собой вынесли его к центру этажа. Кир чертыхнулся и сплюнул. Сколько было точно времени, он не знал, но наверняка до наступления комендантского часа оставалось всего ничего – не самое удачное время для прогулок. Обычно где-то без пятнадцати девять охрана начинала свой обход по этажу, и если на тех, кто попадался в коридорах жилых отсеков, ещё смотрели сквозь пальцы, то к остальным, кто по какой-то причине отирался в нежилой зоне, привязывались крепко. Кир это просёк уже давно, ещё когда они с пацанами шарились по этажам с наступлением темноты в поисках приключений. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что охранники, сделав положенный круг почёта, запрутся на оставшуюся ночь у себя в каптёрке и будут там дуться в карты или дрыхнуть. Так было раньше, да и сейчас после того, как охранное отделение Башни официально перешло из административного управления в военное ведомство, мало что изменилось. Охранники по-прежнему были ленивы, наглы и нерасторопны, и, несмотря на то что встреча с ними не сулила ничего хорошего, Кир хотя бы знал, чего от них ожидать. От охраны можно было отбрехаться или на худой конец откупиться – Кир не знал ни одного охранника, кто бы брезговал деньгами, – а вот с военными было куда как хуже.

Военные наводнили этажи почти сразу же после карантина, когда пошли изменения во властной верхушке, и им-то было палец в рот не клади. Познакомившись волей случая с ними поближе, Кир навсегда утратил желание ещё раз попасть в руки к этим ребятам и обходил их стороной в любое время суток. По счастью, военные у них на этаже пробыли недолго, не больше месяца. Где-то в цехах случилось ЧП (отец что-то говорил, но Кир в подробности не вдавался), и военных перевели вниз, на производственные уровни. Поговаривали, правда, что после их ухода вооружили охрану, выдали оружие в дополнение к шокерам, но Кир в эту болтовню слабо верил. Так этим вечно сонным идиотам и доверят огнестрел – держи карман шире.

Кир вздохнул и огляделся, пытаясь понять, куда его занесло. Справа тусклые дежурные фонари освещали детскую площадку, темнели кустики пластиковой зелени, да белели скамейки – светло-серые при дневном освещении сейчас они казались неестественно белыми и почему-то пугающими. Дальше шли какие-то магазинчики, свет там давно был погашен, а жалюзи опущены, а сразу за ними сверкала огнями контора коменданта этажа.

– Тьфу, чёрт, – негромко выругался Кир и поспешил убраться отсюда.

Он вернулся в жилые отсеки, опять наткнулся на парочку, кажется, они уже прощались – стояли возле каких-то дверей, и парень всё никак не мог отпустить руку девчонки.

Кирилл посмотрел на них, и мысль о том, какой же он дурак, снова со страшной силой забилась в голове. Он прислонился к стене и достал из кармана фотокарточку Ники. Она не улыбалась, смотрела на него серьёзно и слегка сердито, серые глаза прожигали Кира насквозь. В неясном свете, которые пробивался сквозь неплотно закрытые жалюзи окна в квартире напротив, бледное лицо Ники казалось ещё бледнее и оттого ещё строже.

– Да знаю я, что дурак, – сказал Кир Нике, которая глядела на него с фотографии. – Дурак, идиот и болван!

– Дурак, – подтвердила ему Ника. – И болван, конечно.

«Во я совсем сбрендил, – подумал Кир. – С фотографией уже разговариваю».

Кирилл опять бросил косой взгляд на влюблённых (они всё ещё никак не могли отлипнуть друг от друга), и его охватило звенящее чувство зависти. Чёрт возьми, как же он завидовал – и этой незнакомой парочке, и Марку с Верой, и Сашке Полякову, которого он оставил с Катей двумя этажами выше каких-то пятнадцать минут назад. Кате с Сашкой он завидовал почему-то особенно отчаянно. Как-то у них всё вышло на удивление просто. Сашка, конечно, трусил до дрожи в коленках, а когда Кир забарабанил кулаком в дверь Катиной квартирки, даже посерел лицом и с силой вцепился Киру в другую руку.

Катя долго не открывала. Она жила одна и, наверно, просто заснула – во всяком случае, когда они наконец-то увидели её на пороге, Катино лицо было сонным и немного заплаканным.

– Саша, – растерянно сказала она. – А я забрала твои ключи.

Кирилла Катя как будто не видела. Её широко открытые голубые глаза смотрели только на Сашку. Она разглядывала его так, словно это был не Сашка Поляков, вчерашний трус и карьерист, а какой-то необыкновенный человек, по счастливой случайности возникший в её жизни, такой обычной и ничем непримечательной. Разумеется, Катя была лучше Сашки, чище и выше – и Кир, и сам Сашка прекрасно отдавали себе в этом отчёт, – но как все светлые и добрые люди она совершенно не понимала этого, ошибочно принимая свою доброту и великодушие за что-то совсем незначащее и неважное.

Кир почувствовал себя лишним, и, хотя Катя наконец-то его заметила и даже что-то ему сказала, он все равно поспешил смотаться. Он уже знал, чем там всё закончится, и явно не горел желанием присутствовать при их объяснении. Зачем?

Кирилл ещё раз посмотрел на Никину фотографию, на тонкое лицо, на сердито сдвинутую ниточку бровей, вздохнул и аккуратно убрал карточку в карман. Нужно было идти домой. Всё также медленно переставляя ноги, Кир двинулся в сторону своего жилого отсека, отсюда было идти совсем недалеко, метров двести.

Он уже подходил к родительской квартире, как его кто-то окликнул. Кир обернулся. Из тени на него выступил человек, в бледном свете качнулось вытянутое серое лицо, светлый ёршик волос, оттопыренные уши. Кир узнал Лёху Веселова.

«Этому-то что здесь надо?» – вяло удивился Кирилл и поморщился. С бывшим приятелем общение уже давно сошло на нет. С тех пор, как Веселов стал отираться в компании Татарина, Кир испытывал к нему что-то вроде брезгливости, как, впрочем, и ко всей этой шайке-братии, несмотря на то, что не так давно сам мало чем от них отличался. А, может быть, именно как раз поэтому – он слишком хорошо знал всё это изнутри – тупые разговоры, грязные, пошлые приколы, шуточки ниже пояса. Теперь он с трудом понимал, как такое ему могло нравится. Но ведь нравилось же? Или нет?

Лёха приблизился. Его лицо, на котором обычно отражались туповатая скука и равнодушие, сейчас было перекошено. Словно он только что увидел что-то страшное, выползшее из ночных кошмаров.

– Чего тебе? – не слишком вежливо поприветствовал бывшего друга Кир, останавливаясь и настороженно глядя ему в лицо.

– Это, Шорох… тут того… побазарить бы, – тихо проговорил Веселов, озираясь по сторонам.

– Нашёл время, – Кир виртуозно сплюнул в сторону, машинально отметив про себя, что в его новой компании, при Марке, братьях Фоменко или Вере он бы себе такое не позволил. Как, однако, живучи, старые привычки.

– Я тебя уже полчаса тут жду, твои сказали, что ты скоро будешь, – Лёха словно оправдывался.

Говорить с ним Киру не хотелось. Что там у него может быть? Не поделил что-то с кем-то из Татаринских шестёрок? Только этих идиотских разборок из прошлой жизни ему не хватало. Кир снова сжал в кармане тонкий пластик с фотографией Ники. Оказаться бы сейчас одному, в тесной комнатушке, и снова посмотреть в её серьёзные глаза. Пусть неживые, отпечатанные на пластике, но такие родные. Принёс же чёрт этого придурка.

– Ну, давай, говори, – обречённо вздохнул Кир. – Только быстро. Вот-вот комендантский час начнётся…

– Ещё двадцать минут, – ответил Лёха, снова оглянулся по сторонам и вдруг добавил. – Пожалуйста…

Кир аж дёрнулся. Надо же, оказывается в лексиконе Лёхи есть и такие слова.

– Ну!

Лёха приблизил своё лицо так, что Кирилла обдало запахом перегара и кислого пота, и проговорил почти шёпотом.

– Я по ходу того… попал… в заднице я, Шорох.

– Деньги что ли нужны? – Кир задумался, сколько у него с собой. Вряд ли эта скромная сумма способна чем-то помочь Лёхе.

– Нет… – Веселов замотал головой.

– Послушай, Лёх. Я больше во всём вашем дерьме колупаться не хочу. На хрен не надо.

– Ага, ну, конечно, – неожиданно зло сказал Веселов. – Ты теперь у нас чистенький. Всё по верхним ярусам шаришься, друзей там заимел, тёлку…

– Заткнись! – Кир почувствовал непреодолимое желание вмазать бывшем дружку, с размаха, так, чтоб под костяшками пальцев захрустело.

– Прости, – Лёха резко сдал назад, видимо, прочитав это желание в глазах Кира. – Прости… – повторил он почти плаксиво. – Мне… это… просто больше не к кому…

– Ну, валяй, говори, – Кир справился с собой и даже ощутил что-то вроде любопытства. Во что, интересно, вляпался Лёха, если даже извиняться начал.

– Я тут кое-что слышал… Я не хотел… Я случайно там оказался, я от Ирки Пономаревой шёл… а там они. Я думал подойти, а потом… там такое…

Лёха говорил торопливо, проглатывая куски фраз, перескакивая с одного на другое, изредка бросая пугливые взгляды в темноту коридора, словно опасаясь, что оттуда появится кто-то по его, Лёхину, душу. Кир слушал сначала без интереса, ему было плевать на делишки своих прежних приятелей, но по мере того, как до него доходила суть сбивчивого Лёхиного рассказа, его лицо вытягивалось.

Ирка Пономарёва, местная шалава, жила на отшибе. Она славилась безотказностью и неразборчивостью и за чисто символическую плату или даже не за плату, а за бутылку самогонки или там за дешевую безделушку принимала почти каждого. Сам Кир никогда её услугами не пользовался, брезговал, представляя сколько мужиков прошло через гостеприимную Иркину квартирку, но знать о ней – знал. На их этаже все знали. И многие пользовались Иркиной добротой. Лёха, к примеру, захаживал.

Вот и сегодня Лёха, разжившись некоторой суммой денег – он с подачи Костыля теперь приторговывал самогоном по мелочи – решил расслабиться в объятиях безотказной Ирки. Что, собственно, и сделал, с Иркой почти никогда проблем не возникало. Управился Лёха быстро, а когда довольный, неторопливо возвращался к себе по тёмным пустым коридорам, то неожиданно стал свидетелем одного разговора.

– Ирка же, сам знаешь, у чёрта на рогах живёт, вечером там не ходит никто почти. Ну, я иду себе… Там, ну, где заброшенные квартиры. Я, когда услышал, что кто-то базарит, подумал, что пацаны балуются, даже пугануть хотел, чисто по приколу. Там дверь приоткрыта была, я подкрался, заглянул… Кир, я вообще не хотел слушать эти терки, ну их – целее будешь. А когда понял, о чём они…

– И кто там был? – спросил Кир, впрочем, без особого интереса, просто потому что устал слушать путаную речь Веселова.

– Татарин с Костылём!

Кир скривился. Ну, понятно, Лёха случайно услышал какие-то тайны их подпольной торговли и теперь боится, что его заметили. Тайны бизнеса Костыля Кира не интересовали.

Лёха, уловив, что Кир не впечатлён полученной информацией, ещё больше приблизил к Киру своё лицо, чуть ли не задев его носом, и быстро заговорил…

– Они там такое говорили… Я сначала уйти хотел, когда понял кто там. Ей-богу, Кир, оно мне надо? Но потом… – Лёха дёрнулся и замолчал, глядя на бывшего приятеля с неподдельным ужасом.

– Да что потом? – нетерпеливо поторопил его Кир. – Что ты всё кругами ходишь? Говори уже! Или проваливай!

– Они… в общем, я так понял, им бабла кто-то отсыпал немеряно, шишка какая-то сверху, я не расслышал, кто. За это, того самое… Короче, Шорох, они пошли мочить…

Лёха снова завис и бросил испуганный взгляд куда-то за спину Киру. Кир обернулся – там никого не было.

– Ну, кого они пошли мочить? И чего ты ко мне припёрся? Решил спасти невинную жертву? Или… они что, тебя спалили?

– Я не знаю. Мне кажется, они не просекли, что это был именно я. Я смылся, как только услышал.

– А от меня ты что хочешь? – Кир начал злиться. – Лёх, я что, должен пойти к охране и заложить твоих дружков? Прямо побежал уже, ага.

– Я просто подумал… ну, ты же теперь туда можешь ходить… наверх. Вроде как, свой… почти.

– И что? Это тут при чём?

– Просто… ну они же не какого-то из наших хотят завалить… они же…

Лёха замолчал, а Кир, которого эти Лёхины паузы уже изрядно достали, раздражённо спросил.

– А кого? Охранников, что ли? Они что, самоубийцы хреновы?

– Савельева! – неожиданно выпалил Лёха и, кажется, сам испугался того, что сказал.

– Кого? Ты пьяный, что ли? – Кир отшатнулся от Лёхи и уставился на него, пытаясь понять, не сбрендил ли Веселов часом. – Какого, к чертям собачьим, Савельева?

– А ты что, знаешь десяток Савельевых? Того самого Савельева! Который к тебе даже приходил как-то сюда. Я типа, даже слышал, что ты с дочкой его, того самого, мутишь.

– Что ты гонишь? Вы там все перепились самогоном, что ли? – Кир даже на минуту не мог представить, что Лёха говорит правду. Кому в здравом уме такое может прийти в голову? Замочить самого Савельева? Только время отнял, придурок.

– Я не гоню! Я сам слышал!

– Ага, и они вдвоём собрались к нему наверх? Да кто их туда пустит? Что за бред ты мне тут втираешь? Тебе что, заняться нечем? Последние мозги пропил? Надо же такое…

– Да погоди ты! Они наверх не пойдут, дураков нет! – торопливо заговорил Лёха. – Они на Северную станцию собрались, ну, на ту, которая закрыта сейчас, после аварии. Там у Савельева встреча с каким-то хмырём, я не понял каким. В общем, они там Савельева и должны положить. Им тот, кто заплатил, обещал, что Савельев без охраны будет, один типа. А ещё у них оружие есть, я сам слышал.

Кир похолодел. Лёха был действительно напуган и, похоже, говорил искренне. Да и зачем ему врать? У него на такое тупо фантазии бы не хватило.

– Когда они туда собрались?

– Так прямо сейчас. Пошли уже, наверное. Я когда всё это услышал, то хотел смыться по-тихому, чтоб меня не засекли. Но они, кажется, заметили. Но, вроде бы, не узнали. Шорох, если они поймут, что это я всё слышал, они же меня тоже, того самого? Замочат? Как Савельева? Я же теперь типа… этот… свидетель вроде как. Вот я и подумал, что ты с Савельевым знаком, может ещё успеешь. Ну, предупредить как-то…