Текст книги ""Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Евгения Букреева

Глава 9. Ставицкий

– Я – Андреев!

Произнеся это, Ставицкий почувствовал ни с чем не сравнимое удовлетворение. Как давно он носил это знание в себе, не имея возможности – вот так открыто предъявить на это имя свои права. Сколько раз, сидя дома, в кабинете и ловя своё отражение в стёклах стоящих по периметру шкафов, он искал в себе черты своего великого предка. Сколько раз, съёживаясь под насмешками одноклассников, Сергей мысленно повторял про себя эти волшебные слова. Сколько раз он слышал их от бабушки и каждый раз поражался сквозившей в её голосе гордости. И сейчас наконец-то громко и во всеуслышание заявив это тут, перед ошалевшими членами Совета, Сергей попытался скопировать бабушкины интонации.

Он смотрел на вытянутые физиономии присутствующих, но перед его глазами стояли другие лица. Лицо его отца, гордого и надменного красавца Анатолия, вынужденного до самой смерти прятаться за чужими фамилией и отчеством. Лицо Снежной Королевы – бабушки Киры, холодное и преисполненное чувства собственного достоинства. Лицо незнакомого деда Кирилла, похожее как две капли воды на лицо бабушки, его сестры-близнеца, того самого, что был убит, но не сломлен. И, конечно, лицо его великого прадеда. Алексея Андреева. Незаслуженно забытого и канувшего в небытие.

Алексей Андреев смотрел на Сергея сквозь дымку времен, и в его лице, чуть вытянутом, властном, с сильным и гордым подбородком, в глазах, где ярко-синим огнём пламенел лёд, Сергей отчётливо увидел надежду и одобрение. Маленький смешной Серёжа Ставицкий, последний отпрыск фамилии, вызывающий у всех снисходительную жалость, вырос, и стал тем, кем и положено ему было быть по праву рождения. Главой Совета. Первым человеком в Башне. Сергеем Андреевым. И теперь всё будет так, как и должно было быть. Сергей подготовился. В его столе, в заветной папке, лежала целая стопка проектов, разработанных им лично. Он учёл всё: и образование, и медицину, и общий план ведения хозяйства – каждый сектор теперь будет работать по-другому. Он отпечатает сотни портретов своего прадеда, и они будут висеть повсюду вместо хищной физиономии выскочки Ровшица. Он перепишет учебники. Он наведёт в Башне порядок. Тот порядок, который был при его предках. Сергей много думал, работал, он готовился. И впереди предстоит много разных дел. И он справится и сможет по праву занять место на гордом генеалогическом древе Андреевых. А первый шаг – вернуть себе свою славную фамилию – он уже сделал.

– Я – Андреев!

Члены Совета потрясённо молчали. И правильно делали. Теперь им надо привыкать молчать. Это при его братце тут стоял вечный гвалт, Савельев поощрял демократию, выслушивал мнение каждого, позволял даже спорить с собой. Ничего, эти времена уже позади. Пусть привыкают к подчинению. Их мнение его, Сергея, не особенно интересует. Ну, разве что, по каким-то техническим моментам. Отныне и впредь заседания Совета будут проходить по-другому. Впрочем, самого Совета тоже не будет. Он сделает по старому образцу. Сформирует правительство, вернёт министерства с министрами во главе, которых будет назначать сам. И, конечно же, далеко не все главы секторов станут министрами. Это Сергей уже продумал. Кого-то, конечно, он оставит. Или пока оставит. Но не всех.

Сергей медлил. Пауза затягивалась, но он наслаждался каждой секундой. Все, как один, продемонстрировали покорность, признали его власть. И это оказалось чертовски приятно. Видеть их страх, их смирение. Понимать, что одним движением он может любого отправить в тюрьму, а то и вовсе пустить в расход – а кто ему запретит? За ним Рябинин и вся армия, несколько тысяч вооружённых натренированных бойцов, крепких ребят, слепо исполняющих приказы, действующих спокойно и уверенно. И уже сейчас – и Сергей это знал – по всем этажам Башни рассредоточиваются отряды, занимают КПП и другие важные пункты, делают то, что когда-то уже делалось, но делалось отрядами Ровшица, а теперь он, Сергей, повернул время вспять и, найдя точку опоры, оттолкнулся и принялся перекраивать ход истории.

Осталось разобраться с Савельевым, но это не составит труда: его братец сам загнал себя в ловушку. Вместо того, чтобы бежать сюда и брать власть в свои руки, попёрся зачем-то вниз. Папашина кровь что ли взыграла. Того тоже вечно тянуло на нижние производственные ярусы, к работягам и громоздким механизмам. К грязи и поту. Вот пусть и остаётся там. Вытащить Савельева оттуда – вопрос времени. А может, и не надо вытаскивать – порешить там, и дело с концом…

– Ну, что ж, – наконец нарушил Ставицкий затянувшееся молчание. Как ни приятно было сидеть тут и чувствовать свою власть, но медлить не стоило. – Раз никто не возражает, то… – он широко улыбнулся. – Не смею вас больше задерживать. Время позднее, все устали, и полученная информация требует осмысления. Завтра утром, в девять часов, жду вас всех здесь. Каждый должен быть готов ответить на интересующие меня вопросы и при необходимости передать дела. Вся основная информация будет подробно и наглядно представлена завтра. Да, и пока, на неопределённый срок, в Башне вводится военное положение, поэтому придётся потерпеть – временно передвижения всех ограничены. Думаю, такие меры не вызовут встречного непонимания. Ну а теперь всем спасибо, господа. Вы можете быть свободны, я вас не задерживаю.

Члены Совета стали переглядываться, не решаясь подняться.

– Я вас не задерживаю, – с нажимом повторил Сергей.

Первым поднялся Звягинцев. Сухое, словно выточенное из камня лицо, изрезанное глубокими морщинами, ничего не выражало – по Николаю Петровичу, немногословному и замкнутому, всегда было трудно понять, что он думает. По большому счёту его нужно было бы заменить, но пока не на кого, поэтому придётся терпеть, а вот Богданова (Дмитрий Владимирович вскочил следом за Звягинцевым), этого, пожалуй, надо будет убрать. Управлять административными делами Башни, это не клубнику на плантациях выращивать. Тут нужен кто-то поумнее. Но это терпит. Как терпит почти всё остальное. Кроме, пожалуй…

– Олег Станиславович, задержитесь, пожалуйста.

Мельников, который встал одним из последних, застыл, снова расстегнул пуговицу пиджака, смахнул с ткани несуществующую пылинку и опустился обратно в своё кресло, ни словом, ни жестом не выдав своего удивления.

Остальные потянулись к выходу. Последним зал покинул Соловейчик, он всё оглядывался на Мельникова, суетливо теребя свою папочку с документами, словно никак не мог поверить в то, что сейчас произошло.

«Этого тоже убрать», – машинально и равнодушно отметил про себя Сергей, словно делая очередную зарубку. Соловейчик всегда интересовал его постольку-поскольку, не как самостоятельная личность, а скорее, как представитель странного народа, обособленного, держащегося отдельно, даже здесь в Башне: евреи умудрились сохранить свою пусть и маленькую, но диаспору, предпочитая родниться только со своими. Это как раз то, чему у этого народа не мешало бы поучиться. Если бы и те, кто остался от старых аристократических родов, поступали так же, не было бы сейчас этой ошибки природы – полукровки Савельева, разбазарившего свой уникальный генофонд – бесценный дар, полученный от матери, чистейшую и благороднейшую кровь Андреевых.

Сергей задумчиво проводил взглядом Соловейчика, дверь за ним закрылась и тут же снова приоткрылась, в зал заглянул Рябинин.

– Одну минутку, Олег Станиславович, – Ставицкий мягко улыбнулся Мельникову, тот равнодушно пожал плечами. – Я только дам несколько указаний.

Обогнув стол, он приблизился к застывшему у дверей Рябинину. Красное оплывшее лицо, сальное, потное, и запах перегара, неизменный атрибут его родственника, к которому Сергей вроде и должен был уже привыкнуть, а всё равно не мог.

– Величко под конвоем отправлен на военный ярус, – доложил Рябинин. – Помощника его, правда, пока не нашли, но ищут. Указания я дал.

Отрапортовал Юра бодро, даже попытался щёлкнуть каблуком о каблук, с офицерским кадровым шиком, который производит неизгладимое впечатление на женщин. Ставицкий женщиной не был, да и у Юры ничего не получилось – всё же он был изрядно пьян – Рябинин покачнулся и тут же ухватился за косяк, чтобы не упасть. Впрочем, оплошность эта Юру ничуть не смутила, его багровое лицо лучилось самодовольством, и до Сергея только сейчас дошло почему. Генерал. Он сам не далее, как минут десять назад при всех повысил Рябинина в звании.

– Хорошо, Юра, – Сергей брезгливо отодвинулся от Рябинина и понизил голос, покосившись на Мельникова. Тот сидел достаточно далеко и вряд ли мог что-то услышать, но осторожность никогда не помешает. – Ты мне лучше скажи, что там внизу? Надо связаться с твоими.

– Так я уже, связался, – самодовольно сообщил Юра. Ума Рябинину, слава богу, хватило, чтобы начать говорить тише.

– И?

– Так нормально всё. Он там.

– Там? Что значит, там? Твои люди его взяли?

Рябинин оторопело уставился на Ставицкого. Голубые глаза с красными прожилками смотрели почти в упор, а короткие светлые и редкие ресницы едва заметно подрагивали. Юра чуть наклонился вперёд – так близко, что Сергей мог рассмотреть расширенные поры неровной кожи, неряшливую белую щетину, – шумно выдохнул и снова застыл. Круглое лицо его блестело, а на большом мясистом носе застыли мутные капельки пота.

– Дежурный на командном пункте сказал, что он на станции, – выдал наконец Рябинин.

– И что он там делает? Получается, твои люди его туда пропустили, вместо того, чтобы задержать?

Рябинин качнулся и ничего не ответил. Сергей только сейчас понял, насколько Юра пьян. Даже то, что он не только что-то делал, но и вообще держался на ногах, уже было чудом. Спрашивать его о чём-то было бесполезно, а вопросов, которые лезли в голову, было много. Савельев на станции? Один? Что он там делает? Зачем он там? Ответов не было.

– Послушай меня, Юра, – Ставицкий усилием воли пересилил охватившее его отвращение. – Ты сейчас позвонишь своим людям, кто там у тебя?

– Капитан Алёхин…

– Позвонишь этому капитану. Насколько он надёжен?

– Ну… надёжен, наверно… – Юра неопределенно пожал плечами.

«Спокойно, – приказал себе Сергей. – Спокойно. Сейчас главное – не паниковать». Он взял себя в руки, заставил свой голос звучать мягко, ровно, как обычно.

– Так вот, сейчас ты… – он осёкся.

Что-то ему не нравилось, выбивало из колеи. Мешал какой-то мужчина, оказавшийся рядом с Савельевым, о котором рассказала та медсестричка из больницы. Откуда он взялся? Кто это вообще? Охранник Савельева был убит в ту ночь. Значит, не охранник. Тогда кто? И ещё. Почему Павел рванул вниз, хотя по всему должен был немедленно отправиться сюда, вместе с Величко, и, если бы он так сделал, всё могло бы пойти совсем по-другому. Что делал Савельев на этой чёртовой станции, откуда-то взявшейся на нулевом уровне? Неужели это важнее заседания Совета?

Всё это пронеслось в голове, и Сергей мгновенно прокрутил ситуацию назад.

– Нет, Юра. Никому звонить не надо. Собери штурмовой отряд. Побольше. Всех, кого сможешь быстро организовать. И немедленно оправляй их вниз. Пусть берут станцию в кольцо.

– Зачем? Там же капитан.

– Предал тебя, скорее всего, твой капитан, – Ставицкий стащил очки, стал нервно протирать их. Привычные движения успокаивали, и Сергей почувствовал, как к нему возвращается уверенность. – В общем, да. Штурмовой отряд. Отправляй его на нулевой, пусть закупоривают всех там внутри, вместе с Савельевым. Включая твоих людей. Потом разберёмся. Поставь толкового командира. Кстати, где Долинин? Его уже взяли под стражу?

– Я не знаю… выясню… я отправил за ним.

– Выясни! И ещё. Найди Соколова. Пусть вырубает им связь. Полностью отключает от сети весь нулевой ярус. Ты понял, Юра?

– Понял, – кивнул Рябинин.

– Тогда иди и исполняй. Быстро.

Рябинин снова кивнул и вышел.

Ставицкий смотрел ему в спину, ещё раз прокручивая в уме всё, что знал. Ничего, ситуация под контролем. Если их там закупорить – деваться Савельеву некуда. Без связи, без возможности выйти наружу Павлу не останется ничего другого, как подчиниться. Не останется же он там жить, в этом подземелье среди своих любимых машин? А если заупрямится, то у него припасён ещё один аргумент. И этот аргумент – любимая дочь Савельева, которая благодаря покойному Кравцу теперь у него в руках и заперта сейчас под надёжной охраной в его кабинете – пересилит всё остальное.

Эти мысли его успокоили. Он почувствовал, как плечи сами собой расправляются в сильном, уверенном жесте, и повернулся к Мельникову.

Тот по-прежнему сидел в кресле, уставившись непроницаемым взглядом в поверхность стола, словно изучал узоры на тёмном полированном дереве, и, кажется, за всё время разговора Сергея с Рябининым, даже не сменил позы. Он выглядел расслабленно, элегантно и несколько скучающе – Мельников всегда умел держать себя в руках так, что оставалось только позавидовать. Что ж, это было понятно и вполне укладывалось в теорию Ставицкого. Гены – великая вещь. Сергей тщательно изучил все родословные, стремясь отыскать потомков тех, старых родов. Их осталось так мало, что каждый уцелевший и не попавший под колесо истории, был наперечёт. Результат изысканий полностью подтвердил гипотезу Сергея о том, что по наследству передаются не только физиологические признаки, вроде цвета глаз, формы носа и подбородка, но и характер, темперамент, способности, волевые качества – то есть то, что было более значимым и важным. Недаром, в Совете, набранном без учёта принадлежности к правильному роду, таких потомков, не считая его и Павла, ну и с натяжкой Рябинина, оказалось целых двое. То есть, пятеро из двенадцати. Больше сорока процентов, и это при том, что их общее соотношение в Башне вряд ли превышало два-три процента. И один из этих потомков, осколков старого, почти вымершего рода Платовых, даже утративших свою фамилию, потому что уцелела только женская линия, и сидел сейчас перед ним.

– Извините, Олег Станиславович, что заставил вас ждать, – произнёс Сергей, возвращаясь на своё место. – К сожалению, есть дела, не терпящие отлагательств.

– Ничего, – сухо ответил Мельников, оторвав свой взгляд от столешницы и уставившись на Ставицкого. – Слушаю вас, Сергей Анатольевич.

Ставицкий внимательно посмотрел на своего собеседника, выдержал паузу и только потом спросил, медленно, чеканя каждое слово, и с удовольствием отмечая, как вытягивается в недоумении холёное, породистое лицо Мельникова:

– Скажите, Олег Станиславович, а вы когда-нибудь изучали свою родословную?

Глава 10. Ставицкий

– Что, простите? – брови Олега удивлённо взлетели вверх.

– Я спросил, изучали ли вы когда-нибудь свою родословную? – искреннее и ничем неприкрытое изумление Мельникова позабавило Ставицкого. Вероятно, тот ожидал чего угодно от их разговора, только не этого. – Предками своими интересовались, когда-нибудь? Родители ваши кем были?

– Отец был врачом, и его отец тоже, насколько я знаю, – Мельников справился с первым удивлением, и на его лице снова появилось скучающее, чуть замкнутое выражение.

– А матушка ваша?

– Её я плохо помню, она умерла, когда я бы ещё ребёнком. Простите, Сергей Анатольевич, но я не понимаю, какое отношение мои родители имеют ко всему происходящему. Причём тут они?

– Не торопитесь, Олег Станиславович. Сейчас всё поймете. Ваши предки имеют очень большое значение. Вы же у нас руководите сектором здравоохранения?

Мельников промолчал. Ставицкий, не дождавшись ответа, впрочем, совершенно не нужного – вопрос был риторическим – продолжил:

– И вы, как врач, должны понимать значение генетики. Насколько я знаю, у вас имеется целый отдел, занимающийся научными изысканиями в данной области. Ведь так?

– Разумеется, – Мельников сухо кивнул. – Некоторые болезни передаются по наследству, и…

– Разве только болезни? – перебил его Ставицкий и снова мягко улыбнулся. – По наследству передаются не только болезни.

– Я не понимаю…

– Терпение, Олег Станиславович, терпение. Сейчас вы всё поймете, – он поднялся с кресла, прошёлся по комнате.

Заседание, которое собрал Величко, и которое Сергей прервал, ворвавшись с военными Рябинина, проходило в большом круглом зале. Сергею всегда здесь нравилось. Нравился массивный тёмный и гладко отполированный стол, сделанный из цельного массива дуба. Нравились мягкие удобные кресла, обтянутые прохладной на ощупь кожей, тёмно-бордовой, чуть блестящей, с полированными подлокотниками в тон столешнице. Нравились обитые деревом стены, создающие эффект камерности и избранности. Нравился огромный, круглый светильник, нависший над столом, яркий, похожий на кольца Сатурна.

В последнее время заседания здесь проводились нечасто – Савельев этот зал не любил и, прибравши к рукам власть, старался все встречи проводить у себя наверху, в своей вотчине – «Орлином гнезде», так называли кабинет Савельева, расположенный под самым куполом Башни. Он был настолько огромен, что светлая и лишённая тяжеловесности мебель терялась на фоне этого открытого, звенящего и залитого солнцем пространства.

Сергею там было неуютно. Небо, режущее глаза своей синевой, безжалостно обрушивалось сверху, сминало, и возникало ощущение, что он стоит голым перед всеми. Внешняя оболочка взрослого мужчины спадала, и на свет божий снова являлся мальчик – маленький, беззащитный мальчик в больших неудобных очках.

Он зябко повёл плечом, прогоняя наваждение, торопливо подошёл к столу, положил руку на гладкую поверхность, ощущая всей ладонью тепло столетнего дерева, заземляясь и привычно успокаиваясь. Мысли постепенно возвращались к прерванному разговору, интересному разговору, к которому он долго готовился, перебирал в уме аргументы, складывая их в стройные цепочки и создавая нерушимые звенья. Человек, который сейчас сидел напротив Ставицкого, был достойным собеседником, и от этого в душе Сергея волной прокатилось наслаждение.

– Знаете, Олег Станиславович, ведь мы с вами, сами того не ведая, стали участниками прелюбопытнейшего эксперимента. Наверно, до создания Башни человечество не знало ничего подобного – чтобы ограниченная популяция оказалась на долгие годы в замкнутом пространстве. В полнейшей изоляции. Вы так не считаете?

– Вряд ли те люди, которые почти сто лет назад спасались в Башне от стихии, думали про научный эксперимент, – заметил Олег.

– Как знать. Большинство, конечно, не думало. Но некоторые, те, которые стояли у руля, те, кто замыслили этот проект… – Сергей пододвинул кресло и сел в него. С удовольствием посмотрел на красивое и невозмутимое лицо Мельникова и продолжил, плавно перескочив на другую мысль, которая являлась в сущности прямым продолжением предыдущей. – А забавно вышло, если подумать. Крайне забавно. С тех пор как люди изобрели пенициллин, такой важный элемент эволюции, как естественный отбор, практически был упразднён. Выживали не здоровые и сильные, а все подряд. Если раньше из десяти детей в семье до зрелого возраста доживало в лучшем случае только трое, но зато эти трое были самыми удачными в генетическом плане, то в последние сто пятьдесят лет, рожать десятерых уже стало без надобности. Один или двое практически гарантированно оставались живы. А к чему такой подход привёл с точки зрения генетики? Правильно, к вырождению. И если бы не катастрофа, уничтожившаяся земную цивилизацию, я думаю, люди столкнулись бы с тем, что эволюция зашла в тупик. Природа, знаете ли, не слишком любит такие вмешательства в свои дела. Но забавно не это. Забавно то, что мой небезызвестный вам родственник, Савельев, четырнадцать лет назад, вряд ли отдавая себе в этом отчёт, взял и повернул эволюцию в другую сторону. Практически снова запустил естественный отбор, уничтожив слабых и больных.

Ставицкий довольно взглянул на Мельникова. Тот молчал. Слушал.

– Вряд ли Павел Григорьевич понимал, что он делает. В таких вещах он не силён. Он технарь, у него графики, цифры, схемы. Как там это называлось, «естественная убыль населения»? Очень удачное название. Именно так, естественная. Как и задумывалось матушкой природой. Времени, конечно, с принятия того закона прошло всего ничего, рано делать выводы, но мне кажется, что человечество только выиграло в конечном итоге. Не удивлюсь, если следующее поколение будет намного здоровее нас вами, как, впрочем, и положено. В этом и заключается смысл эволюции – выживать и размножаться должны лучшие – самые здоровые, самые сильные, самые умные, самые талантливые.

– Ну, с точки зрения здоровья, – Мельников поморщился. Он, конечно, старался сдерживаться, скрывать свои эмоции, но что-то всё равно сквозило в его взгляде, выдавало его растерянность. – Но ум, талант…

– Ум и талант тоже передаются по наследству, – заявил Ставицкий. – В большинстве случаев передаются.

– Ну, это, положим, не доказано, насколько я знаю. Я читал труды некоторых учёных прошлого под данной проблематике. Были, разумеется, попытки доказать и такое, но все эти изыскания не слишком убедительны.

– То есть, вы интересовались данным вопросом? – Сергей довольно хмыкнул.

– Не слишком. Вскользь. Я хирург, а не генетик. Но даже моих скромных познаний в этой области хватает на то, чтобы понимать, что все эти направления в генетике, попытки связать её с социологией, психологией, чёрт знает, с чем ещё, исследования в области улучшения человеческой породы, так называемой, евгенике, всё это – крайне спорно и мало обосновано.

– А, знаете, Олег Станиславович, я рад. Рад, что это аспект не ускользнул от вашего внимания. Приятно побеседовать с образованным человеком. Хотя мне кажется, что вы слишком критичны. Всерьёз этими исследованиями занимались мало, были некоторые наработки в конце девятнадцатого века, потом, кажется, во времена Второй мировой войны, но, увы… После этого, если какие изыскания и велись, то делалось это тайно, завуалированно, и до нас с вами, к сожалению, результаты не дошли.

– И всё-таки, Сергей Анатольевич. К чему этот странный разговор?

Мельников явно начинал нервничать. Но Сергей проигнорировал его вопрос.

– Природа устроила всё очень умно. До человека она тренировалась на других тварях, оттачивала свои инструменты. Выживали лучшие. И не просто самые здоровые, а те, кто оказывался умнее и хитрее. И только они по большей части получали право на размножение. В природе за это право надо было ох как бороться. А когда некоторые виды животных стали объединятся в некие группы, стаи, прообраз нашего с вами общества, тут и вовсе стало интересно. Во многих таких стаях размножалась только доминантная пара. Альфа-самец и альфа-самка. Остальные, омеги, право на продолжение рода не имели и занимались исключительно тем, что помогали альфам растить их потомство. Очень удачная схема, вы так не считаете?

Мельников молчал. Он уже не пытался задавать вопросы, чтобы понять, к чему весь этот странный разговор, просто сидел и слушал.

– Люди мало чем отличаются от стайных животных. Разделение в обществе было всегда. Существовали и альфы, которых в разные времена называли по-разному – аристократы, патриции, дворяне. И омеги, которые если и размножались, то только для того, чтобы нарожать таких же омег, необходимых для того, чтобы обеспечить существование и выживание верхушки, лучших представителей популяции. Веками проводился естественный отбор. Аристократы, носители генов доминантных особей, смешивались только с такими же аристократами, их генофонд улучшался, потому что возможностей подпортить его было немного.

Мельников сделал какое-то движение, открыл рот, но Сергей его прервал.

– Я вижу, Олег Станиславович, что вы хотите мне возразить. Вы же собираетесь привести тот самый аргумент, который много раз использовали те самые омеги, плебеи, пытающиеся пролезть в альфы. Аргумент про то, что генофонд, лишённый притока извне, свежей крови, замкнутый в самом себе, в результате начинает вырождаться. И в этом, разумеется, есть смысл. В какой-то мере некоторый приток свежей крови необходим. Но это то самое исключение, которое подтверждает правило. В среде омег крайне редко рождается особь, достойная стать альфой. Но когда такое происходит, она ей и становится. Но не руша установившийся порядок, не меняя местами альф и омег. Она просто сама пролезает в их круг, берёт лучших самок. И омега при этом просто неизбежно становится альфой. Но такое случается крайне редко. Ровно настолько, чтобы не дать альфам закиснуть в себе и обеспечить приток свежей крови. Но эта свежая кровь ложится на базис – на избранные гены. В этом – смысл эволюции. В этом – ключ к пониманию всего, всей нашей жизни, как биологического вида, если хотите.

Он довольно уставился на Мельникова. Тот пожал плечами.

– И к чему этот экскурс в биологию?

– Просто мне показалось, что вам, как врачу, с этого ракурса будет проще понять. Впрочем, не хотите биологию, давайте обратимся к истории. Которая тоже прекрасно иллюстрирует и подтверждает всё то, о чём я говорю. Весь путь человечества – это путь деления на классы. Да девятнадцатого века эта теория ни у кого не вызывала сомнений. Всегда была элита, верхушка общества, и обеспечивающее её процветание и благосостояние толпа, стадо. Умело управляемое этой элитой. И только когда стадо взбунтовалось и снесло эти границы, начав играть в социализм, коммунизм, демократию, помните, чем всё это закончилось? Кошмаром, войнами, убийствами. Но в результате общество всё равно стало возвращаться к исходному устройству. Снова появилась элита, неизбежно появилась. Люди не равны – кто-то умнее, кто-то сильнее. И тот, кто умнее и сильнее, всё равно когда-нибудь займёт положенное ему место. Вот только новая элита, увы, не имела того, что имела старая, сметённая ими вниз. А именно – отобранного столетиями генофонда. Когда лучшие выбирали себе для размножения лучших. И потому проигрывала. По всем статьям проигрывала. Впрочем, не взбунтуйся тогда природа, не ввергни она человечество в глобальную катастрофу, со временем всё встало бы на круги своя. Подобные тянутся к подобным. Новая элита, аристократия, создала бы свой генофонд. Но на это ушли бы долгие годы, может быть тысячи лет. А зачем терять столько времени? Глупо.

Ставицкий замолчал. Снова поднялся и прошёлся по залу.

– Наши с вами предки, Олег Станиславович, и были представителями той самой элиты, новой элиты. Они заложили фундамент для её построения. Именно им мы обязаны всем, что сейчас имеем. Спираль развития сделала очередной виток, заперло остатки людей, лучших – ведь и среди альф, и среди омег отобрали именно лучших. Башня вместила в себя всех, но именно нашим предкам, альфам, элите, аристократам, предстояло создать новый генофонд. Для этого были все условия. И снова досадный скачок назад. Идиот Ровшиц, который вместо того, чтобы просто обеспечить своё место в элите – а у него были для этого возможности, – взял и снёс всю систему, пустив в расход лучших представителей. А, знаете, к чему это привело? Да всё к тому же. Генетика опять взяла своё. Альфы всё равно остаются альфами, даже если их называют по-другому. И лучшие снова оказались наверху, не прошло и семидесяти лет – ничтожный период времени с точки зрения истории, да и биологии. И наша в вами задача, Олег Станиславович, восстановить естественный ход развития человечества. Взять его под контроль. Мы не можем допустить, чтобы попирались законы природы. Мы должны помочь ей.

– Мы? – переспросил Олег. – Почему мы?

– Если бы вы интересовались своими предками, то у вас сейчас не возник бы такой вопрос. А ведь ваша бабушка по материнской линии была урождённая Платова. Родная сестра министра финансов, который занимал этот пост в Правительстве, свергнутом при Мятеже. Понятно, что это родство не афишировали, скрывали, а потому многие из потомков просто не знают о своём высоком происхождении. К счастью, мне удалось поработать с архивами, в моей семье сохранились кое-какие документы, записи, воспоминания. И я могу вам с гордостью сказать, что знаю почти о всех потомках той, прежней элиты. И почти все они сейчас занимают достаточно высокое положение. Потому что гены, Олег Станиславович. Гены не спрячешь, они всё равно возьмут своё. Да вы и сами – прекрасный пример, подтверждающий мою правоту.

– И что же вы собираетесь сделать, Сергей Анатольевич? – наконец Мельников ожил, заговорил и даже взял слегка ироничный тон. – Создадите кастовую систему? Вознесёте всех выживших потомков на вершину и станете снова возрождать генофонд? Заставите их пережениться между собой, начнёте сводить их, как собак на случку?

– Зря вы иронизируете, Олег Станиславович. Я понимаю, вы ещё не до конца осознали, вам нужно время. Но я вас уверяю, что в том, что вы сейчас сказали, есть очень много здравого смысла. Просто вы его пока не видите. Чистота крови – это очень серьёзная вещь. Более того, определённые работы над этим уже ведутся. И, кстати, ведутся у вас в секторе, под вашим непосредственным руководством. Хотя, некоторые изыскания мы, разумеется, не афишируем.

Олег дёрнулся, потом на его лице проступило понимание.

– Некрасов? – выдохнул он, говоря, скорее, сам с собой. – Чёрт, а я-то думал, с чего это он с должности главврача одной из лучших больниц попросился перевести его в отдел по изучению проблем генетики. Чего его в науку-то потянуло? Я думал, что он просто опасается, что с моим назначением я сам его уберу, вот и заранее озаботился, ушёл на менее денежную и престижную должность. А оно вот как.

– Да, Некрасов, – подтвердил Ставицкий, с удовольствием отмечая замешательство Мельникова. – Александр Романович с большим энтузиазмом воспринял мою теорию и оказался очень полезен на этом месте. Я вам даже больше скажу, его отдел тайно получал специальное финансирование, которое, разумеется, шло мимо вас. Вы уж, простите, Олег Станиславович, но вы бы такое распределение средств не одобрили.

– Не одобрил. У нас не хватает лекарств, люди умирают от болезней, которые вполне можно излечить. Естественно, что задача спасения жизней пациентов – первостепенна для любого врача. Научные опыты могут и подождать.

– Не могут. Именно это сейчас важнее. Нам нужен контроль за рождаемостью. Нельзя в нашем положении всё пускать на самотёк. Простые люди, омеги, должны обеспечивать рост популяции, это не подлежит сомнению, но ровно в той мере, которая необходима для жизнедеятельности Башни. Я думаю, что необходимо ввести лицензии на право иметь детей и на необходимое количество детей, которые будут выдаваться на основании генетических исследований только здоровым людям. Но это пока. Потому что дальше у меня есть кое-какая интересная задумка, – В этом месте Мельников удивлённо вскинул бровь, подался вперёд, возможно, намереваясь возразить, но Ставицкий пресёк эту попытку. – Не всё сразу, Олег Станиславович, не всё сразу. Вы это обязательно узнаете – всему своё время. Ну а что касается элиты, то есть, нас с вами, то тут мы, напротив, вменим в обязанность иметь потомство. И да, для этого будут рекомендованы кандидатуры. Партнёры будут подбираться. Пока по рекомендации, но я не исключаю, что в некоторых случаях эти рекомендации будут носить обязательный характер. Принадлежность к элите налагает высокую ответственность. Положение обязывает. Я понимаю, это звучит несколько дико, но я уверен, что вы, как умный человек, подумав и изучив этот вопрос, согласитесь со мной.