Текст книги ""Фантастика 2026-33". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

Причем, всё это он проделал, совершенно не глядя в оптику. Да и стрелял почти «навскидку», не тратя время на долгий поиск цели. Вот это класс! Вот это опыт! Ему бы не немцев на фронте отстреливать, а передавать этот опыт молодым бойцам в снайперской школе.

Хотя, может быть, он просто один из тех самородков, которые нет-нет, да и встречаются на просторах нашей великой Родины. И научить таким «фокусам» попросту невозможно!

После первых двух выстрелов с «насиженных мест» сорвалось еще трое перепуганных оккупантов, которые, путаясь в спущенных штанах кинулись врассыпную. Едва они дернулись, старик с абсолютно невозмутимым выражением лица добил три оставшихся патрона, а затем сноровисто перезарядил винтовку, даже не пытаясь разглядеть результат.

Но я-то прекрасно видел, что ни один заряд не ушел впустую!

– Ну, дед! Ну, даёшь! – с восхищением протянул я, убирая от глаз бинокль. – Ты ведь и в оптику не смотрел даже!

– Да тут расстояние – тьфу! – ответил дед Маркей. – А у меня с возрастом глаз вдаль, куда лучше, чем вблизи видеть стал. Хотя прицел у меня отменный – трехкратная оптика «Райхерт»! – похвалился старикан. – Сколько лет, а и не помутнел!

Я опять приник к окулярам, пытаясь отследить хоть какое-нибудь движение, но старик меня остановил:

– Не трать время, паря! Не осталось никого – всех моя красавица положила.

– Товарищ Суровый, – я нашел глазами командира партизан, – можете сообщить своим бойцам о начале операции – время пришло!

[1] Знак отличия Военного ордена (с 1913-го года – Георгиевский крест) – военная награда Российской империи для нижних чинов, учреждённая в 1807-ом году и структурно причисленная к Военному ордену Святого Великомученика и Победоносца Георгия. Являлся высшей наградой для солдат и унтер-офицеров за боевые заслуги и храбрость, проявленную против неприятеля.

До 1913-го года имел неофициальные наименования: Георгиевский крест 5-й степени, солдатский Георгиевский крест, солдатский Георгий («Егорий») и другие. Статутом 1913-го года знак отличия Военного ордена официально переименован в Георгиевский крест, установлены цвета Георгиевской ленты: лента о трёх чёрных и двух оранжевых полосах. С 1807-го по 1856-ой годы награда имела одну степень, с 19 марта 1856 года – четыре степени.

Глава 24

После того, как отрядные партизанские гонцы, типа того пацана, что принес весточку от политрука в мою темницу, получили ЦУ от командира отряда и разбежались «во все концы» Тарасовки, мы, наконец-то, выбрались из засады. Бодро допылив до помноженной на ноль охраны, я принялся с интересом разглядывать трупы фрицев, «дополнившие утренний пейзаж». Правда, в отличие от песни, их было не четыре, а пять. И танков, опять же, поблизости тоже пока не наблюдалось[1].

Вид у фрицев, подстреленных дедом Маркеем, был жалок и комичен одновременно – помереть со спущенными штанами, та еще печаль. Однако, мне их было ни капельки не жалко. Ну, скажите на милость, кто их звал на нашу землю? Жизненного пространства захотелось побольше? Будет вам жизненное пространство – метр на два, да в глубину метра на полтора…

Хотя, сомневаюсь, чтобы кто-то для них индивидуальные могилки рыть будет. Свалят в общую траншею всем скопом, чтобы заразу не разносили, а сверху неоструганный деревянный крест воткнут. Сколько таких вот кладбищ по всей необъятной территории бывшего Советского Союза раскидано? Да просто немеряно! И я постараюсь, чтобы их стало куда больше.

Хотя, и особой радости я тоже особо не испытывал. Ну скажите, кто может искренне радоваться, когда рядом умирают живые люди? Пусть даже не люди, а нелюди – назвать фашистов людьми язык не поворачивается. Да они просто живые существа, сволочи и гады, бездушные и бессердечные создания, которых необходимо было уничтожить во избежание дальнейшего заражения мира «коричневой чумой».

Но и радоваться многочисленным смертям, такое себе удовольствие. Этому искренне радоваться могут только настоящие маньяки. Радоваться можно маленькому выигранному сражению, вот как сейчас, Победе, которая рано или поздно наступит, тому, что выжил в смертельной схватке с врагом… А вот смерти, чьей бы то ни было – нет! Хотя, это лишь моё досужее мнение, которое хрен оспоришь!

Я присел на корточки возле первого убитого немца, того самого, с белобрысой стриженной головой, пробитой точным выстрелом старого снайпера. Мой, еще как следует «необжитый» и новенький организм, тут же «запротестовал» от увиденной нелицеприятной картинки.

Я в этом теле находился чуть менее суток, и мне никак не удавалось взять его под полный контроль. Прежнего меня совершенно бы не впечатлили несколько обосранных мертвяков со спущенными до колен штанами, да дикая вонь, витающая в воздухе – я и пожёстче «картинки» видал. Но вот тело моего реципиента среагировало совсем иначе: к горлу мгновенно подкатил комок, рот наполнился кислой слюной и в желудке что-то утробно заурчало.

А после меня накрыло рвотным спазмом, который я едва-едва успел сдержать, чтобы не вывалить остатки пищи на пыльную землю. Не хватало еще опарафиниться перед товарищами партизанами. И так дед Маркей откровенно, пусть и по-доброму, насмехался над моим «юным» возрастом. Однако, если меня сейчас вывернет при всех, будет очень большой конфуз.

Сразу ребром встанет вопрос о моей профессиональной состоятельности, как разведчика-диверсанта. Ну, скажите, какой-такой настоящий диверсант блюет при виде дерьма и крови? Представили? Вот, и я о том же! Да такому деятелю никто бы не доверил ответственного задания. Тем более, правительственного, на которое я бездоказательно ссылался.

Так что, несмотря на ужасающую вонь, я несколько раз глубоко вздохнул, стараясь погасить рвотный рефлекс. Пусть и с трудом, но мне удалось с ним справиться. Отпустило. Я воровато зыркнул глазами по сторонам, пытаясь отыскать взглядом товарищей партизан. На моё счастье, он были заняты разглядыванием других трупов, и на меня внимания не обращали.

– Никакого контакта с убитыми! – громко крикнул я, напоминая партизанам о безопасности.

– Помним, товарищ Чума! – ответил командир, отступив на шаг от мертвого тела. – Проинструктированы на этот счет. И мои подчиненные тоже.

– Отлично!

Я уже поднимался с корточек, когда на самой периферии зрения увидел на трупе какую-то черно-дымчатую хрень, дислоцирующуюся в районе живота. Когда я сфокусировался на увиденном месте, никакой дымки уже не было. Но я же её реально видел! Что-то здесь обязательно должно быть!

А если так? Я уже привычным усилием переключился на «ведовское зрение» – то самое, с помощью которого я мог увидеть ауру Глафиры Митрофановны. И после этого у меня всё отлично получилось! Я увидел и ауру мертвеца, и ту самую дымку, что заметил «мимоходом».

Интересно, что со смертью белобрысого фрица его аура всё так же отчетливо просматривалась. Я легко мог пересчитать все её слои. Единственное, мне показалось, что самое первое тонкое тело, отвечающее за физическое состояние, постепенно тускнеет, наливаясь каким-то «нездоровым» фиолетовым оттенком.

А вот с темной «дымкой» всё оказалось проще простого – это была колдовская печать моего проклятия «дрисни». Я узнал её с первого взгляда. Правда, печать весьма уменьшилась в размерах и стала куда менее «плотной». Но то, что это была она – к бабке не ходи!

Я наклонился к ней поближе, уткнувшись коленкой в пыльную землю, и поднес к печати раскрытую ладонь. Зачем я это сделал, я, наверное, не смогу объяснить и сейчас. Словно чуйка какая сработала, что это обязательно нужно сделать. Едва рука соприкоснулась с мертвецом в районе печати, колдовской знак моментально всосался в ладонь, как будто только этого и ждал.

А на меня накатила легкая эйфория, подобная той, что я испытывал, укокошив ублюдочных полицаев. Только слабее едва ли не на порядок. И еще я почувствовал, что дар внутри меня довольно шевельнулся, пополняя обмелевшие запасы силы. Убрав руку с мертвого немца, я вновь взглянул на его тело – печати на нём больше не было!

Так вот как действует это проклятие? До меня начал постепенно доходить настоящий смысл этого пагубного действа. Невидимый на первый взгляд, но дарующий куда больше, чем банальная смерть проклятого.

Выходило так, что при заражении «дриснёй», «размножались» и предавались другим Зараженным лицам не только болезнетворные бактерии, но и колдовские конструкты. Проклятие постепенно росло, ширилось и, набирая обороты, напитывалось силой. Вот только откуда она бралась в обычных людях или простецах, как называла их бабка-колдунья и её учёная дочурка?

Возможно, все эти знания уже открылись в колдовской книге или в записках «основателя». Всего-то и нужно, как только их прочитать. Вот как вернусь после диверсии обратно в дом Глафиры, обязательно этим займусь. Ведь незнание матчасти в таком сложно деле, как ведовство, может быть смерти подобно.

Я сосредоточился на себе, пытаясь понять, насколько впитанная с трупа печать была слабее изначально поставленной мной на «нулевого пациента». То, что она явно уступала по силе, я уже понял. Осталось разобраться, насколько? Точно определить я не мог, но у меня сложилось такое впечатление, что десяток-другой «дублей» совместно могут с нею сравняться.

А это означало, что, собрав большую часть печатей с проклятых фрицев, я основательно подрасту в силах! И, надеюсь, сделаю еще шажок в чинах, заполучив вторую веду на «колдовские погоны».

Еще один вопрос, которым я задался, не отходя «от кассы», то есть от мёртвого фрица: почему в этот раз от смерти моего врага меня не плющило так, как от убийства двух утырков-полицаев? Ведь в прошлый раз всего лишь два убийства позволили быстро пройти внушительный путь от новика до первого чина.

Я, конечно понимал, что разница между первой и второй ведой может быть куда протяжённее и сложнее, чем между новиком и первачком. Но ведь не настолько же! Меня уже окружали пять трупов, но я не чувствовал, что особо поднялся. Вероятнее всего, что я убил этих оккупантов не своими руками, и не с помощью проклятия. Ведь, по сути, их пристрелил из винтовки дед Маркей, а я лишь снял с трупа дубль печати.

Нужно срочно погружаться во все эти премудрости, иначе у меня реально ум за разум зайдёт! И еще заниматься собственным телом и дрессировать психику, которая основательно сбоила, а ничего с этим не мог поделать. Вот только когда все это осилить? Мне явно не хватает времени. Хотя… Я здесь еще и суток не прожил, а уже успел столько всего натворить, что сам пребывал в шоке.

Я еще раз пробежался «ведовским взглядом» по трупу и неожиданно понял еще одну вещь: с исчезновением проклятия, которое я так ловко поглотил, мертвое тело немца перестало быть источником заразы! Все модифицированные печатью дизентерийные бактерии вновь обратились в абсолютно безвредную микрофлору желудка и кишечника.

Теперь у меня появилась еще одна причина для поглощения всех дублей проклятия – я не только накачаюсь силой по самые брови, но и предотвращу дальнейшее распространение источника заразы. Так сказать, убью двух зайцев одним ударом!

Я подскочил на ноги, едва сдерживая торжествующий крик, и стремглав кинулся к следующему трупу. В одно касание поглотив печать и, не обращая внимания, на очередной едва различимый приступ кайфа, помчался к следующему.

– Чёй-то с ним, товарищ командир? – с ехидной ухмылкой поинтересовался у Сурового дед Маркей. – Бегает, Холера, словно в жопу клюнутый петух?

– Не Холера, а товарищ Чума, – вновь попытался поправить старика командир.

– Один хрен, Евсеич, – вновь не внял дед. – Смори чего вытворяить, паразит! И рожа-то, рожа! Довольная, ках-бухто полуштоф[2] горилки на берёзовом соку замахнул!

– Ну то, что ты, дед, горилку любишь – это всяк в отряде знает, – рассмеялся командир. – А вот что с нашим товарищем Чумой происходит, действительно пока не очень понятно…

Но я пока не обращал на партизан никакого внимая. Впитав третью печать, меня приторкнуло слегка сильнее, словно я после долгого воздержания от курения, сделал первую затяжку. Нагибаться к четвертому трупу я не стал, а остановившись над ним, просто раскрыл ладонь, пожелав, ради хохмы (настроение у меня давно улетело в безоблачные выси), поглотить печать на расстоянии.

И чтобы вы думали? Призрачная проекция силы, не видимая никому, кроме меня, оторвалась от фрица. Растянувшись «струйкой», она направилась к моей ладони, куда и впиталась, словно сигаретный дым в мощную вытяжку.

Ха, а так оказывается тоже можно было? Я направил ладони к лежащему поодаль последнему неподвижному телу. И, без всякого напряга, освободил его от моего саморазмножающегося проклятия. Конечно фашистам это уже не поможет, но для меня факт подобного поглощения стал настоящим открытием!

Может быть, в книгах, доставшихся по наследству от старой карги, всё это и есть, и мне не пришлось бы напрягаться. Но тот факт, что я дошел до всего этого сам, грело мне душу. Черную пропащую душу проклятого колдуна.

– Прав дед – странный он какой-то, – шепнул на ухо командиру товарищ политрук, подозрительно на меня пялясь. – Может, зря мы с ним связались? Надо бы его взять, и допросить хорошенько! С пристрастием…

– С дуба рухнул, Карп? – так же тихо прошептал командир. – Если бы не он…

– Так еще и ничего не закончилось, – ответил политрук. – Один пост – ничего еще не значит. А вдруг это ловушка? Хитрая, но ловушка? Чтобы нас из леса выманить и прихлопнуть одним ударом, фашисты могут пожертвовать и куда большим.

А ведь они и близко не подозревали, что все их разговоры я прекрасно слышу. Слух у меня теперь просто изумительный. Хотя, сомнения политрука мне были вполне понятны. Пришел какой-то хрен с горы, о котором вообще ничего не известно. Ни бумаг, ни документов… А вдруг, действительно, всё это изощренная немецкая ловушка?

– Товарищ Чума? – неожиданно окликнул меня командир отряда. – С вами всё в порядке?

– А в чем, собственно, дело, товарищ Суровый? – Я уже закончил собирать силу из размножившихся печатей, да и эйфория уже в основном схлынула.

– А что вы сейчас делали? – спросил он меня в лоб.

– Оценивал действие экспериментального оружия, – выдал я подготовленную версию.

– И как? Действие? – уточнил командир отряда.

– Вы себе даже не представляете! – восторженно заявил я. – Всё не только подтвердилось, но во много раз превзошло даже самые смелые ожидания! Результат на лицо… Да вы и сами всё видели, товарищи дорогие! – Нацепив на лицо восторженную маску, продолжал я заливаться соловьём. – Во время моей ночной вылазки я заразил всего лишь одного единственного человека! А через час с небольшим полег почти весь гарнизон! С его отдалёнными постами! Никто из них даже не в силах на ноги подняться, а не то, чтобы сопротивление нам оказывать! Понимаете, насколько важными были эти испытания?

– Если оно всё так, как ты заливаешь, малец, – пока молчали командиры, переваривая информацию, в разговор влез неугомонный дедок, – то цены твоему оружию нету! Этаким Макаром мы всех ерманцев к зиме потравим! – довольно закончил он. – Будут знать, как на чужое добро свой поганый рот разевать!

– Если бы, дед Маркей, – решил я немного охладить чрезмерный пыл старика. – Оружие это – экспериментальное. Не совсем доработанное. Для его полного внедрения, и налаживания бесперебойного производства, понадобятся месяцы! А то и годы!

– Какие годы? – неожиданно вскипел старичок. – Ты еще столетия сюды приплети! Если оно вона, как фрицев с ног валит, то бери и внедряй! – Он даже рукой махнул, словно в ней была зажата остро отточенная шашка.

– А вот это уже не мне решать, уважаемый Маркей… не знаю, как вас по батюшке… – решил я немного подсластить горечь старику. Все-таки он – настоящий герой! Такие и в воде не тонут, и в огне не горят! Хоть и под сраку лет, а всё одно воюет, как и пол века назад. Бъет врага и в хвост и в гриву!

– Онисимович, – недовольно сверкнув глазами, произнес старичок.

– Так вот, Маркей Онисимович, как внедрять, решать будут там, – и я ткнул пальцем «в небо», намекая, конечно, на божественные силы, но близкое к ним высокое начальство. – А наше дело маленькое, солдатское: дан приказ ему на запад, ей в другую сторону… Тебе ли об этом не знать, дед Маркей?

– Твоя правда, паря! Всю жизню в солдатах, а…

Чего там еще хотел сказать веселый старикан, дослушать мне не довелось – меня накрыло такой мощной волной эйфории, с которой две смерти полицаев не шли ни в какое сравнение. Словно разом загнулась пара десятков фрицев, а то и больше. Справиться с таким «кайфом» мой организм оказался просто не в состоянии. Мои «предохранители» вышибло, и я на какое-то время напрочь выпал из существующей реальности…

[1] Четыре трупа возле танка, дополнят утренний пейзаж, – строчка из песни «На поле танки грохотали» – (другие варианты песни – «По полю танки грохотали» и «Танкист») – советская военная песня.

[2]1 штоф (десятериковый штоф, кружка) = 3 фунтам чистой воды = 1/10 ведра = 2 водочным бутылкам = 10 чаркам = 20 шкаликам ≈ 1,2299 л (1,2285 л). Полуштоф – половина штофа.

Глава 25

– После сего я взглянул, и вот, дверь отверста на небе…

Эти мерный нараспевный речитатив отдавался болезненным набатом у меня в голове и заставлял трепетать всем телом, словно я стоял рядом с большой акустической колонкой, работающей на полной мощности.

– … и прежний голос, который я слышал, как бы звук трубы, говоривший со мною, сказал…

Низкий голос, звучавший у меня в ушах, был очень похож на голос монаха – отца Евлампия, заключившего меня в антиколдунскую клетку, когда я сам так глупо подставился.

– … взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после сего[1]…

Голос продолжал долбить мне по мозгам, вызывая не только боль, но и глухое раздражение. Да и вообще, с какого хрена он решил мне мозги компостировать? Я на это своего согласия не давал.

– Хватит уже, Евлампий! – Моё терпение наконец лопнуло, и я воззвал к совести монаха. – И без тебя голова трещит! – Ощущения действительно были такими, словно я до этого всю ночь наливался дерьмовой водкой и поганым вином, смешивая их в ужасающих количествах.

Но отец Евлампий не внял гласу рассудка и продолжал третировать меня «чтением псалмов»«. Такое ощущение, что он меня, не иначе, отпевать взялся, так сказать, 'со святыми упокой»[2], земля пухом и царствие небесное. Хотя, как раз царствие небесное мне и не грозит, по причине моей новой специализации – ведьмак я.

– И тотчас я был в духе, — продолжал издеваться надо мной священник, каждое слово которого, словно забивало мне в темечко острый гвоздь, размером не меньше сотки.

– Да заткнись ты уже! – Сорвался я на крик, поскольку терпеть эту муку не осталось никаких сил.

И только после этого до меня, наконец, дошло, что что-то здесь не так. Причём, очень и очень не так. Во-первых, я совершенно не слышал своего голоса, хотя крикнул из всех сил. В моих ушах стоял лишь этот «трубный глас», читающий какой-то Священный текст.

Поскольку к христианской я вере я никакого отношения не имею, что к православию, что к католичеству – не крещеный и в церковь не хожу, распознать, чего же такого мне зачитывает отец Евлампий, я не смог. Конечно, наверное, каждый в своей жизни хоть раз слышал «иже еси на небесех» – «Отче наш», но этим-то все знакомство с молитвами и заканчивалось.

А теперь для меня молитвы и вовсе запретный плод. Вон, как от них корёжит не по-детски. Да еще и голос куда-то пропал. Что же со мной такого произошло? Похоже, что от моего проклятия «червлёной дрисни» пачками начали помирать фрицы. И происходит это без всякого «посредничества», как в случае с дедом Маркеем.

Вот меня накрыло основательно – похоже, что к такому притоку силы мой, пусть и слегка модифицированный организм ведьмака оказался абсолютно неприспособленным. Уж слишком быстро я развиваюсь… Похоже, что я просто вырубился – как говорится, пробки вышибло. Однако, это совсем не объясняет, почему я собственного голоса не слышу? Да и вообще не чувствую собственного тела! Только боль, усиливающуюся с каждым словом, произнесённым отцом Евлампием…

Я попытался двинуть рукой, затем – хотя бы одним пальцем. Но все усилия были тщетны – я не чувствовал ни рук, ни ног! Попробовал открыть глаза – но непроглядный мрак, окружающий меня со всех сторон, и не думал развеиваться. Мало того, я сам был этим мраком! Он был вокруг, он был во мне, и я был им.

Гребанный аппарат! Что со мной? Я вообще пришел в сознание? И вообще, что это за место? Может быть, я уже умер – и это мой персональный ад. Вот такое изощрённое наказание за мои грехи? Но ответов на эти вопросы естественно никто мне давать не собирался. Даже отец Евлампий, продолжающий талдычить молитвы мерным речитативом:

– И вот, престол стоял на небе, и на престоле был Сидящий…[3]

После этих слов перед моими «отсутствующими» глазами полыхнуло таким разноцветьем света и красок, что я на какое-то время впал самую натуральную прострацию. Ибо ничего подобного раньше видеть не доводилось.

– … и Сей Сидящий видом был подобен камню яспису[4] и сардису[5] ; и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду[6].

Яростный слепящий свет, исходящий от сидевшего на престоле, заставил буквально гореть огнём всё моё естество. Боль была нетерпимой, чудовищной, просто адской. Однако, несмотря на это, отчего-то одновременно приносившая и неземное блаженство, хотя мазохистом я никогда не был.

Да и вообще непонятно, что во мне могло «гореть» – ни ног, ни рук, ни головы, ни тела у меня не было? Я закричал, но голос у меня тоже так и не появился. Поэтому мои мольбы о помощи остались неуслышанными. Хотя, может я и ошибаюсь. Причем очень и очень глубоко.

Мощь и воля сидевшего на престоле Абсолюта[7] (а кто это еще, если не Он?) была ужасающей, неизмеримой и непознаваемой! Я лишь прикоснулся к той части сияния славы Его, которую мог «по-человечески» (всё-таки, я уже не совсем человек) выдержать. Его сила не просто была, она довлела! Довлела не только надо мной, но и над всем Мирозданием! Рядом с ним я чувствовал себя даже не песчинкой, нет! Много и много меньше! Молекулой, атомом, либо, вообще, каким-нибудь несчастным кварком.

– И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями[8]…

Да-да, я тоже увидел эту книгу, вернее, папирусный свиток, исписанный «убористым почерком» с обеих сторон и запечатанный большими «сургучными» печатями. От этих печатей тоже веяло силой и мощью, однако, они не причиняли мне невыносимых страданий. Я чувствовал с ними какое-то… родство… что ли?

Неожиданно сквозь многоцветную радугу проступил еще один силуэт – человека в белоснежных ниспадающих одеждах, длинноволосого, с аккуратной небольшой бородой. А вот этот образ был, наверное, хорошо известен каждому человеку на земле. Но его имя я остерегся произносить даже мысленно, памятуя о том, кто я, а кто Он.

– Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира сего… – вновь громыхнул голос так похожий на голос отца Евлампия, но я уже разобрался, что это совсем не так.

И я это понял, даже и без громыхающего гласа, что передо мною Отец и Сын. Если Отца в свете Неприступном я разглядеть так и не сумел, то Сына увидел вполне отчетливо.

Я даже забыл про терзающую меня боль, «во все глаза» рассматривая, наверное, самую яркую и раскрученную «медийную» личность планеты Земля за последние две тысячи лет. Я где-то слышал выражение, якобы исходившее из уст Сына: «Видевший Меня видел и Отца»[9]. А это могло означать, что Сидящий на троне выглядит точно также. Как, впрочем, могло и означать нечто иное. В Богословии я совершенно не силен.

– … И Он пришёл, и взял книгу из десницы Сидящего на престоле… И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей… и вот, конь белый, а на нём всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он, как победоносный, чтобы победить[10] . И когда Он снял вторую печать… — продолжал методически гнуть свою линию голос, но я его уже не слушал.

Перед моим взором уже разворачивалась совершенно иная картина: я словно бы парил над землей неподалёку от высоких гор, отливающих медью в свете заходящего солнца. Лучи пламенеющего заката смешивались с небесным светом, подобным сиянию Сидевшего на престоле Отца.

А из ущелья, между двумя «медными» горами выметнулись четыре стремительные колесницы, запряжённые конями разной масти и ведомые четырьмя вооруженными возницами. Одно время они катились почти бок о бок, словно соревнуясь между собой. Но через некоторое время, стало заметно, что в этой гонке наметился свой лидер.

Первой мчалась колесница, ведомая тонконогим белоснежным жеребцом. Однако, несмотря на его кажущуюся хрупкость и аскетичность, под кожей жеребца перекатывались железные мышцы, что позволили ему вырваться вперед.

В повозке стоял суровый воин, такой же худой и жилистый, под стать своему жеребцу. Его длинные белые одежды развевались по ветру, громко хлопая длинными по̀лами. Белоснежный терновый венец венчал его голову, а за спиной я рассмотрел лук и колчан со стрелами. Отчего-то песок, поднимаемый копытами жеребца и колесами повозки, стелился следом за ним плотной изумрудной дымкой.

Следом за ним, отставая не более чем полукорпуса, летел могучий рыжий жеребец. Он был куда массивнее и мощнее изящного белого скакуна, и от его поступи, казалось, сотрясаются даже горы. В повозке, держа вожжи одной рукой, стоял краснокожий гигант. На его обнаженном торсе перекатывались рельефные мышцы, когда он, погоняя скакуна взмахивал второй рукой, сжимающей пламенеющий меч. Шлейф, тянущийся за ним по воздуху, напоминал кровавую взвесь, временами выстреливающую яркими языками огня.

Третья колесница, запряженная аспидно-черным скакуном, основательно отстала от этих двух лидеров. Но это, похоже, ничуть не волновало правящего ей чернокожего возницу, сжимающего в свободной от вожжей руке меру, или весы. Он невозмутимо правил своим черным скакуном, время от времени поглядывая на своего «соседа», с которым по-прежнему продолжал идти бок о бок.

Четвертый жеребец имел и вовсе неприглядный вид, похожий больше на замученную непосильной работою клячу, чем на боевого скакуна. Пепельная тонкая кожа какого-то бледно-зеленоватого оттенка, обтягивающая торчащие ребра и хребет, казалось, не выдержит больше такого надругательства и вот-вот прорвется.

Да и вообще, бледный жеребец больше походил на обглоданный воронами скелет, чем на живую лошадь. Всадник, упакованный в длинный поношенный плащ с глубоким капюшоном, держал в руке на длинном древке широкую косу, основательно изъеденную ржой. От него за версту шибало смрадным духом разлагающихся тел и несло серой.

А за его спиной… Я не знаю, как это объяснить… Но я чувствовал, что прямо по его пятам следует настоящий ад… Тот самый, куда и мне придётся со временем переехать, если я не придумаю, как соскочить с этого разогнавшегося паровоза.

Неожиданно мой «полет» прервался, и меня бросило прямо под копыта белоснежному жеребцу. Мелькнула «оскаленная» морда скакуна, роняющая на землю зеленоватую пену… И я не понял как, но через миг я уже правил бешено несущейся повозкой.

Внутри меня всё пело и ликовало, словно я, наконец-то, занял своё законное место, предназначенное мне по праву. И пусть моё естество горело огнём, а в голову впивались острые шипы тернового венца, я этого не замечал. Ведь это – моя работа, моё предназначение и моя судьба… Я – кара за грехи, я – первый всадник, я – завоеватель…

– И есмь имя ему – Чума! – громыхнул всё тот же глас с небес.

– … Чума! Товарищ Чума! – В который раз за день меня тормошили, пытаясь привести в сознание. – Очнись!

Я тяжело мотнул головой на расслабленной шее от очередного рыка и с трудом открыл глаза. Видение стремительно летящей по пустыне повозки исчезло, как и схлынуло ощущение неимоверной силы и мощи. Я вновь оказался втиснуть в немощное тело моего реципиента, пусть и обладающего ведовским даром, но не идущим ни в какое сравнение с силами первого всадника апокалипсиса.

Если я действительно являюсь его земным воплощением, а все видимое мною в отключке не горячечный бред, то мне предстоит долгая и трудная дорога к настоящему могуществу потустороннего Существа, первого из всадников грядущего апокалипсиса по имени Чума…

– Ты чего это, паря, пугать нас вздумал? – Навис надо мной дед Маркей. – Мы уж с товарищами думали усё – откинулся наш ценный специалист! – В отличие от предыдущего раза лицо старика выражала крайнюю степень озабоченности. Видимо, действительно переживал за меня старый.

– Чего пристал к парню, старый козёл? – Раздался откуда-то сбоку знакомый до боли голос мамашки. – Подвинься! – Она мощно толкнула плечом деда, и старикан беспрекословно уступил ей свое место.

– Довели… Эх! Он же еще мальчишка совсем! – продолжала возмущаться Глафира Митрофановна. – Я ему на днях осколок из головы вытащила. После подобной операции здоровые мужики пластом неделями лежат. А этот, туда же – вылазки устраивать! – словно заботливая наседка суетилась она вокруг меня. – А потом пулевое… Вижу, что не сразу перевязали, вон, весь бок в крови! Штаны, гимнастерка. И в сапогах, похоже, хлюпает! Да он столько крови потерял, что не известно, как вообще не помер? Переливание крови ему нужно, срочно!

Эка, как маман за меня взялась! Наверное, и правда, бережет будущего зятя. Дар-то не охота из семьи упускать. Ладно, пусть её – мне же лучше. Она, как-никак, меня перед партизанами настоящим героем выставила. И на неё у меня, в отличие от дочки, большие планы в самое ближайшее время. Дар свой нужно всесторонне изучить.

– Глафира Митрофановна, – чистосердечно поблагодарил я её, – спасибо за заботу! Мне уже намного лучше! – Я приподнялся на локтях и огляделся – лежал я на лавке в какой-то незнакомой избе. – Надо посмотреть, как там вообще происходит…

– Куда собрался⁈ – рявкнула мамашка, припечататывая меня ладонью в грудь. Я не удержался и рухнул обратно на подушку. – Лежи пока, без тебя справятся! Самое главное ты уже сделал!

– Лежи-лежи, малой, – подключился к Глафире и дед Маркей. – На-ко вот, хлебни морсу из черноплодки! – Протянул он мне большую глиняную кружку. – Дюже полезная! Даже кровь, грят, затворяет!

– Попей-попей, – разрешила мамашка, – хуже точно не будет…

Я вновь приподнялся, Глафира на этот раз мне не мешала. Но руки у меня дрожали, а в теле поселилась такая слабость, что хотелось просто упасть, закрыть глаза и ни о чём не думать. Крови, действительно, наверное, очень много потерял. С помощь деда Маркея я припал к кружке с прохладным напитком, и высосал её практически в один присест – кроме всего прочего меня мучила чудовищная жажда.