Текст книги ""Фантастика 2026-33". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

И это хорошо, что кто-то из предков этой весьма странной колдовской семейки своё жилище на отшибе выстроил, поэтому никто появление в доме Акулины раненного бойца Красной Армии не увидел. А, следовательно, и донести на неё было тоже некому. Да и боялись бабку-ведьмачку в Тарасовке.

Так что лишний раз совать в логово колдуньи свой длинный нос никто не решался – слава о темной колдовской силе гремела далеко за пределами Тарасовки вот уже несколько столетий. Акулине, конечно, устроили страшную головомойку, но она героически отстояла раненного бойца. Да и старуха-ведьма сказала матери, что пока она жива, никто хворого солдатика найти не сможет, даже если будет рядом стоять.

И правдивость её слов я на себе реально ощутил, когда немец смотрел «пустым» взглядом мимо меня. А ведь я был ближе, чем на расстоянии вытянутой руки! Причем, старуха к этому времени уже была мертва, а её ворожба – морок, если я правильно запомнил, всё ещё продолжала действовать! Вот от такого колдовства я бы не отказался! Очень полезная штука в диверсионном деле. Ты рядом, а никто тебя не видит, прямо, как грёбанного ниндзю.

Вопросом, как солдатик с таким ранением головы сумел дотянуть до того места, где его подобрала Акулинка, никто из её родни не задавался. Хотя основные бои шли куда южнее Тарасовки, в нескольких десятках километров от неё. Здесь же до недавнего времени было относительно тихо и спокойно. Даже немцев в станице не было, они появились лишь несколько дней назад.

Наконец-то с основными «непонятками» было покончено, большего о себе обновленном я уже ничего не узнаю. Ну, разве что запрос по собственную душу в НКВД послать. Шучу это я так, шучу. Теперь пришла пора отдать дань умершей старушке, а то негоже вот так её оставлять… О чем я и сказал Акулине.

Девчушка со мной тут же согласилась, и уже рванула было во двор, чтобы обсудить это с мамашей, когда я её остановил.

– Слушай, Акулина, мне бы это… приодется немного… И я показательно развел руками в стороны.

На данный момент я был в одном исподнем – белая нательная рубаха типа «Гейша»[1] и легкие бязевые кальсоны с завязками на лодыжках, так называемые «летние, упрощенные», массово производимые во время войны. Щеголять в таком «расхристанном» виде перед двумя симпатичными женщинами было как-то некомильфо.

– Ой! – воскликнула девушка, неожиданно густо покраснев и резко отвернувшись.

Для нынешнего момента, наверное, мой неподобающий внешний вид считался таким же, если бы я в своём времени вообще с голым задом щеголял.

– Есть у вас что-нибудь из мужской одежды? – поинтересовался я, накидывая себе на плечи покрывало с кровати, на которой очнулся.

– Нет, у нас давно мужчин в доме не было, – пискнула Акулинка, не решаясь повернуться ко мне лицом.

Оно и понятно: если твоя жена, или теща – натуральная ведьма (в прямом смысле этого слова), в такой семейке мужики, наверное, долго не держаться.

– Только твоя военная форма есть, в которой я тебя в лесу нашла. Она постирана… Но… мы её спрятали от греха…

– А смысл? – Я невольно усмехнулся, сбросив одеяло и стянув с себя рубаху. – На исподнем, как я и ожидал, обнаружилось «клеймо» поставщика на военные склады РККА «НКМП РСФСР Кзыл-Октябрьский ПРОМКОМБИНАТ», с указанием роста, размера и прочих необходимых данных. – Опытному гестаповцу ничего не стоит вмиг опознать во мне бойца-красноармейца, отбившегося от основных сил.

– Я сегодня же в Тарасовку на рынок сбегаю, – поспешно заверила она меня, – прикуплю тебе что-нибудь из одежды…

– А вот этого точно делать не стоит! – перебил я её, остудив «благородный порыв». – Всю жизнь у вас в семье мужиков не было, а тут – нате, появился, хрен сотрёшь! Тут же донесут!

– А что же тогда делать? Не ходить же тебе голышом?

– Пока тащи мои старые штаны и гимнастерку, – распорядился я. – А нужную мне одежду придется как-то незаметно экспроприировать.

[1] ГОСТ 943−41. Рубахи нательные «Гейша» и с закрытым воротом для рядового состава КА и ВМф / Народный комиссариат легкой промышленности СССР.

Глава 7

– Как экспроприировать? – Не знаю, чему ужаснулась девушка, то ли слову сурьезному, революционному, то ли самому факту взять что-либо без спроса. – Своровать что ли? – почти шепотом произнесла она.

– Зачем же так грубо? Своровать? – пылая «искренним» возмущением, воскликнул я. – Присвоить, еще туда-сюда. Пойми, Акулина, сложные времена требуют непростых решений! Ты сама подумай, что сейчас значит какая-то старая одежда? А она, несомненно, поможет мне вести подрывную деятельность в тылу врага!

– Так может лучше к партизанам? В лес? – произнесла она, с надеждой глядя мне в глаза. – Всем миром куда сподручнее врага-то бить!

Ох, святая простота! Кто ж меня к партизанам вот просто так возьмет? Насколько мне было известно (как со слов собственного деда, так и из многочисленных книжек и фильмов), немцы во время войны небезуспешно пытались внедрять в партизанские отряды всевозможных диверсантов и провокаторов.

Зачастую вот из таких, как Роман, отбившихся от основных сил красноармейцев. Попадая в плен, некоторые не выдерживали пыток и психологического давления, начиная сотрудничать с фрицами. А кое-кто из тех сволочей, кому Советская власть еще с революции стояла поперек горла, а патриотизм стороной прошёл, и вовсе переходили с радостью на сторону врага, лелея мечту посчитаться с властью за старые обиды. Таких диверсантов основательно готовили, а после внедряли к партизанам, либо забрасывали в наш тыл.

Партизаны тоже не лаптем щи хлебали, а старались проверять каждую сомнительную личность, пытавшуюся прибиться к отряду. А такой сомнительный в «жопу раненный боец», с залитыми кровью бумажками, да еще и ко всему тому же потерявший память, явно не мог вызвать доверие только обезоруживающей улыбкой. Да я на первом же допросе проколюсь и засыплюсь, поскольку настоящих реалий нихрена не знаю.

Так что попытка заявиться в местный партизанский отряд, даже в сопровождении Акулинки, которую, наверняка, там знали (гранатой же она где-то разжилась?), могла закончиться для меня печальным фиаско. Поставят к стенке – и все дела. Так ведь намного проще решить проблему: нет человека – нет и проблемы. Зато остальные целее будут!

Нет, на данный момент, это совсем не вариант. Мы, как говорил дедушка Ленин, пойдем другим путём! Мы докажем делами, что я наш человек – Советский до самого мозга костей. И что врага буду бить как на нашей, так и на чужой территории до последней капли крови! Его крови, врага. Свою кровь я поберегу, как и жизнь. Ведь мертвым я уже ничего не смогу, а вот живым я устрою фрицам такой геморрой, что они реально взвоют!

– Нет, красавица, – постарался донести я до девушки свои мысли, – к партизанам мне сейчас хода нет.

– Почему? – Изумленно вскинула она брови.

– А кто я сейчас, по-твоему? Без памяти и без документов?

– Раненный боец Красной армии! – четко произнесла Акулинка. – Я же тебя без сознания нашла…

– Это для тебя я боец Красной армии, а для партизан – сомнительная личность, возможно завербованная германской разведкой.

– Но это же не так! – чуть не со слезами на глазах произнесла девчушка.

– Какие вашьи доказательства? – с жутким акцентом произнес я, вспомнив отрывок из фильма «Красная Жара». – Это мы с тобой знаем, как дело было, а они – нет. Поэтому, я хочу для начала делом доказать, что я не засланный немцами казачок, а насквозь свой, советский!

Акулина на мгновение задумалась, видимо, переваривая мои слова, а затем согласно кивнула. Молодец, девочка, не стала спорить с прожжённым ветераном. Хотя, это я там, у себя, прожжённым ветераном был, а здесь – сопливый юнец, да еще и с консерваторским образованием. И как он только себе татуху решился набить? Наверное, мамка потом сильно заругала.

Но, всё-таки, я – мужчина. А в этом времени эмансипированных женщин, особенно в глубинке, не так уж и много. Если вообще водятся. А мужики, как и должно – мужественными, решительными должны быть. Даже такие вот, интеллигентные. Ладно, оставим досужие домысли – пора и честь знать.

– Давай, родная, неси, чего там из моей одёжки осталось, – попросил я Акулину. – Нужно ведь и бабушку твою честь по чести проводить!

Девчушка вновь послушно кивнула головой и опять юркнула куда-то за печку. Видимо там у них был устроен какой-то тайничок. Она вернулась обратно, прижимая к груди сложенную зеленую форму, еще даже не успевшую сильно выгореть и выстираться. Так что мои предположения о полной военной неопытности и несостоятельности реципиента получили еще одно подтверждение.

Второй ходкой Акулина притащила коричневые кожаные ботинки, ремень, портянки и два непривычных рулона черного цвета. Ох, ёшкин кот! Я сначала не догадался, что это такое, но потом понял – это пресловутые солдатские обмотки, в которых мои предки воевали и в Первую Мировую, и в Гражданскую, да и в Великую Отечественную без них не обошлось.

После революции вновь созданная Красная армия продолжала донашивать все, что осталось от царской армии. Насколько я помнил, только в 1928-ом году в РККА было принято решение отменить ботинки с обмотками, но уже в 1938-ом году их ввели заново «на правах временного обмундирования и до укомплектования частей штатными сапогами».

Однако, все временное еще долго продолжало оставаться постоянным. И только когда промышленность смогла перейти на производство сапог из кожзаменителя (да-да, та самая пресловутая кирза), сапоги, наконец-то, перестали быть дефицитом. Но это произошло только в 1943-ем году. Вернее, еще только произойдет.

А сейчас мне придется повоевать даже не в дедовском, а в прадедовском обмундировании. Вот только, как подступиться к этим самым обмоткам, я даже понятия не имел. Можно, конечно, всё вновь списать на амнезию после контузии, но я решил попросту отослать девчонку на улицу. А там уже и попробовать привести себя в порядок без лишних глаз. Мертвая бабка не в счет. Ей уже всё едино.

– Акулина, а ты не можешь оставить меня одного? – попросил я девушку. – Мне бы переодеться… без лишних глаз…

– Ой, и правда… – Она поставила ботики рядом с кроватью и передала мне в руки тугие «рулики» обмоток и ремень.

– И нож можно, пожалуйста? – озадачил я её еще одной просьбой. – На всякий случай нужно знаки различия с формы спороть. Как-никак, а в тылу врага…

Хотя, какая, нахрен разница?

– Такой пойдет? – Акулина метнулась к столу и притащила мне основательный охотничий тесак с костяной ручкой.

– Отличный нож! – произнес я, когда он оказался в моей ладони.

Тесак оказался отлично сбалансированным и сидел в руке, как влитой. Таким диких кабанов валить – одно загляденье! А фрицев, наверное, еще сподручнее будет. Нужно обязательно выпросить его для себя. Такое оружие мне просто необходимо!

– Батькин, – шмыгнув носом, прошептала Акулина, – он у меня серьезным охотником был…

– А что с ним случилось?

– На шатуна зимой в лесу нарвался, – печально ответила девчонка. – Давно… Я еще тогда совсем маленькой была…

– Соболезную твоей утрате, – произнес я.

– Да я привыкла уже. Это сегодня что-то нахлынуло… Да и бабушка вот… – И по её щекам побежали слезы. – Я это… пойду… а вы… ты одевайся спокойно…

Я проводил Акулину взглядом до двери, и принялся разворачивать на кровати свои шмотки. Кровь с гимнастерки моя спасительница тщательно отстирала, а прорехи аккуратно заштопала. Но кое-где еще остались едва заметные глазу пятна. Ничего страшного, до тех пор, пока не разживусь новой одеждой в этой вполне можно было существовать.

Я не брезгливый и не привередливый – кто повоевать хоть немного успел, от этих двух «болячек» быстро излечивается. Ведь кровь и грязь – это две беды, постоянно идущих рука об руку с каждым фронтовиком. То окопы, то ранения, а то и смерть…

Я уже взял в руку нож, чтобы спороть с гимнастерки петлицы, как мёртвая старуха на соседней кровати вдруг гортанно захрипела и резко шевельнулась. Епта! Да я со страху чуть в штаны не навалил! Ну, это образно говоря, так-то в руках себя держать я неплохо умею. Но от мощного выброса в кровь адреналина ручки у меня реально задрожали.

Я ведь точно знал, что старуха мертва. Окончательно и бесповоротно! Я в её «холодных объятиях» не пять минут провёл, а куда больше. Конечно, её пробирающий до самых костей хрип и дерганные телодвижения можно было списать на какие-нибудь там посмертные физиологические реакции организма, но только не в этот раз.

Я, стараясь держать себя в руках, но реально-таки охреневая, пялился в мутные глаза старой ведьмы, оказавшиеся почему-то открытыми нараспашку. Подернутые смертельной пеленой, как у снулой рыбины, они вызывали какой-то глубинный, просто-таки инстинктивный страх и еще большее омерзение. Я покрепче сжал нож, который продолжал сжимать в руке, и сипло произнес:

– Ну и чего тебе, мать, спокойно не лежится? Не волнуйся, похороним, как полагается…

Покойная неожиданно резко повернула голову в мою сторону и сипло рассмеялась. Каждый её смешок, каждая конвульсия мертвого тела, словно крупной наждачкой проходила по моей душе, заставляя скрипеть зубами.

– Так вот ты какой, наследничек? – неожиданно низко и утробно проскрежетала она – Но задаток хорош! Куда мощнее чем у внучки моей, Акулины. Знатный ведьмак из тебя получится, если дурью маяться не будешь.

Вот те раз, а мертвяки у нас даже разговаривать умеют? Или это у меня от всех потрясение основательно чердак протек? Но оставлять все на самотек я не собирался: эка невидаль, говорящий труп. Да у нас таких приколов в каждом фильме ужасов до хрена и больше.

– Так я и не напрашивался, бабуль…

– Помолчи! – рыкнула старая ведьма – Нешто я не знаю? Времени у меня нет, и без того все Его законы и заповеди нарушила! Ну – она жутко оскалилась, показав крупные и крепкие зубы, каких в ее возрасте и быть-то не должно – мне не привыкать. Слушай сюды, новик: прежде всего, Слово запомни, на котором самое ценное держать будешь. Чем выше в чине поднимешься, тем больше на Слове держать сможешь! Пока что с него тебе только Веда моя достанется, да Лета – летопись родоначальника нашего. Сам прочтешь, с чего промысел ведовской начинать надобно. А дальше, уж, как хошь: тихой сапой ли, соколом быстрокрылым ли в чинах расти будешь…

– А слово-то какое, бабуль? – напомнил я мертвой ведьме, которую понесло куда-то в сторону.

– Ах, да! – спохватилась та – Совсем забыла старая! Запоминай крепко, новик, повторять не буду! – предупредила Степанида, показательно пуча зенки, затянутые мутной пленкой.

А вот интересно, а она сквозь эту муть что-нибудь видит? Или так, придуривается, чтобы на меня побольше жути нагнать? И самое смешное, что после первого шока мой страх совсем прошел. Улетучился, словно его и не было. Думается, что моего современника (для этого времени человека из будущего), до изжоги перекормленного всевозможными ужастиками и фантастикой, так просто ожившим трупом не пронять. Психика у нас у всех там в будущем сдвинута, нахрен, по фазе…

– Не о том думаешь, балбес! – рыкнула на меня старуха – У меня времени в обрез, а он херней страдает! Вижу я все! Даже этими мутными зенками получше некоторых! Потому, как видеть и смотреть – понятия разные!

– Вот же гребаный агрегат! – сама-собой вырвалась из меня любимая присказка нашего комбата подполковника Тарасова – Так ты что, и мысли читать можешь?

– Не всякие и не всегда, но те, которые на лбу большими буквами написаны – легко! Ты до сих пор так и не понял, голуба моя, что за сила тебе в руки попалась? Акулина, конечно, дура набитая, что вот так запросто в чужие руки силу рода отдала, но у нее и стремления к ведовству никогда не было. Зачах бы в ее руках дар. Вернее, он точно зачах, там, у тебя в грядущем…

– Так ты и это знаешь? – изумленно выдохнул я, присаживаясь на табуреточку перед кроватью покойницы – Оно же еще и не случилось даже, грядущее это…

– Ведаю – вновь утробно хохотнула старуха – потому и ведьма я! Потомственная! В седьмом поколении! – заявила она с гордостью – И до чина весьма немалого – пятого, дорасти смогла! Да и там, где я сейчас, время – не самая незыблемая мера. Опять ты меня сбил, Витя Чума!

– Но… я же теперь, Роман… – Вот тля! Она еще и имя мое настоящее знает!

– Чума ты теперь, как есть Чума! – зло захохотала мертвая бабка, а в ее белесых глазах зажглись красные огоньки преисподней – Только запоздал на этот раз твой белый конь! Рыжий проворнее оказался! Ваша лошадь тихо ходит, господин-товарищ-всадник! – И она вновь зашлась неистовом визгливом смехе.

И от этого потустороннего хохота даже меня такая жуть пробрала, что я весь покрылся мурашками величиной с кулак. Но, блин, слово-то бабка мне так и не сказала. Всадниками какими-то голову морочит. Белый конь, рыжий[1]… Нихрена не понятно!

– Опосля поймешь! – вновь с легкостью прочитала мои мысли мертвая старуха, – потому, как новик. Приемников ведунов за несколько лет, а то и десятилетий, к принятию дара готовить начинают! А ты за пять минут во всем разобраться захотел? Быстро только кошки ро̀дют! Чтобы ведуна аль ведьму воспитать… Ох, опять сбил старую, шельмец! – в очередной раз спохватилась старуха – Без Слова настоящему ведуну несладко приходится! Подчас, чтобы его открыть, на такие кровавые ухищрения идут… Что даже меня, к кровушке привычную, до печенок пробирало и мутило…

– Да скажешь ты уже свое чертово слово, бабуль, или нет? – слегка прикрикнул я на покойницу.

Будет обидно, если ее сейчас резко обратно в ад засосет, а я останусь как Пушкинская старуха у разбитого корыта. Как говорится: сделал дело – гуляй смело! Хоть в райских кущах, хоть горящих садах преисподней, но дело – вперед!

– Ох, и правда, заболталась совсем старая! – признала правоту мертвая старуха.

Теперь, несмотря на ее весьма неприглядный вид (живые мертвецы, они, знаете ли, штука не самая приятная), она стала напоминать обычную бабку из провинции, каких пруд пруди в каждой деревне.

– Слухай сюды, Навуходоносор – прохрипела она едва слышно, что мне пришлось даже наклониться к ней поближе, чтобы ничего не пропустить.

– Ну? – Я ждал, а бабка больше ничего не говорила.

– Не нукай, не запряг! – осадила меня покойница.

– Так слово-то… слово где? – конкретизировал я свой вопрос.

– Слабоумный, штоль? – прокаркала мертвая ведьма – Вроде бы, не похож… – Словно в сомнении уставилась она на меня своими ужасными буркалами – Сказала ужо!

– Так Навуходоносор – это и есть твое слово? – наконец-то дошло до меня.

– Нешто, не понял?

– Я думал, это ты ругаешься так.

– Балбес! – ворчливо произнесла старуха – Теперь вытяни руку, произнеси Слово и представь себе Веду.

– Как я ее представлю, если не видел никогда?

– Первый раз я их тебе сама в руки со Слова вло̀жу – ответила ведьма – А с нею и Лета, летопись прародителя моего. Береги их пуще глазу – добавила она – ежель жить хошь счастливо̀ и долго! Без Вед, стало быть без знаний, любой ведун – не жилец! Ибо чин вед, черпает силу в Веде. Любая нечисть аль нежить легко и с удовольствием его схарчит. Мы для них, шо лакомый кусочек! Понял, новик?

– Понял, мать! – Кивнул я и вытянул руку – Навуходоносор! – громко и четко произнес я.

В мою руку «упал» тяжеленный и пухлый «талмуд» в потрепанной кожаной обложке и запертый на позеленевшую от времени медную застежку. Я едва его руках удержал, чтобы не уронить.

– Тише ты, Ирод! – шикнула на меня покойница – Слово в секрете держать должно, а не орать на всю ивановскую! Простецу оно не поможет, а вот иному одаренному – колдуну, аль ведьме…

– Понял, бабуль – понятливо кинул я – А как замочек на книжке то открыть?

– На веде-то? Кровью такие скрепы отпираются, милай! – словно неразумному дурачку пояснила мертвая старуха. – Как же еще то?

Друзья! Всем огромное спасибо за проявленный интерес, комментарии, лайки! Это очень важно на старте. А раз книга в первый день выкладки встала в «Популярное» – значит, мы идем верной дорогой! Вы лучшие читатели, которых можно желать. Спасибо вам еще раз!

Всех Благ!

[1]Речь идёт о четырех всадниках Апокалипсиса – Чума (едет на белом коне – ещё известен как Завоеватель), Война (на рыжем коне – ещё известен как Раздор), Голод (на вороном коне) и Смерть (на бледном коне). Бог призывает их и наделяет силой сеять хаос и разрушение в мире. Всадники появляются строго друг за другом, каждый с открытием очередной печати – первых четырёх из семи печатей книги Откровения.

Глава 8

– Настоящее ведовство всегда на теплой кровушке завязано, – хищно улыбнулась мертвячка, облизнув тонкие бескровные губы синим языком. – На людской кровушке! – добавила она, сверкнув красными углями в зрачках. – Запомни это, новик, хорошенько запомни! Только через море крови, непереносимую боль и непомерные страдания к настоящей силе приблизиться можно! Иначе никак!

– Да понял я, понял… – рассматривая внимательно замо̀к древнего фолианта, слегка заторможено произнес я. – И где тут надо кровью расписаться? – спросил я, неаккуратно ковырнув пальцем защелку, покрытую зеленой патиной. – Ох, ёп… тель-моптель!

Палец обожгло болью – невесть откуда взявшийся металлический шип глубоко возился в мякоть подушечки. Хотя буквально мгновением назад его на этом месте точно не было. Зато, после этой «легкой экзекуции» замочек едва слышно щелкнул, и книга, которую ведьма обзывала ведой, открылась.

– Вот и ладушки! – довольно просипела старуха, словно только этого и ожидала. – Теперь она твоя по праву. И ни одна сволочь, пока ты жив, её прочесть не сумеет! Теперь убирай её на Слово, – распорядилась она, – позже сам прочтешь. Разберешься, если в котелке чего имеется. Ну, а если нет – судьба твоя будет весьма печальной, а жизнь – скоротечной! – И покойница вновь ядовито хохотнула.

– Навуходоносор, – едва шевельнув губами, шепнул я – и толстый фолиант просто испарился из моих рук.

Однако, у меня тут же появилось такое чувство, что книга до сих пор находится со мной. Где? Непонятно. Но то, что я в любой момент могу ей воспользоваться, сто пудов!

– Ага, почуял-таки Слово? – скрипнула ведьма.

– Да, – кивнул я, догадавшись о чём она говорит. – А вот само Слово как-нибудь поменять можно? – поинтересовался я на всякий случай.

– А чем тебя Навуходоносор не устраивает? – делано возмутилась покойница.

– Лет сто назад оно, может, и считалось сложным, а у меня варианты получше найдутся. Чтобы уже точно никто не раскусил.

– Так-то оно верно гуторишь, новик: чем сложнее Слово, тем оно надежнее. Но поменять ты его сможешь, только когда первый чин заимеешь. А до того – никак. А теперь давай, достань со Слова Лета̀ – летопись родоначальника нашего.

– Так она же у тебя была, – напомнил я бабке, что никакой-такой леты она мне не передавала.

– Балбес! – вновь беззлобно обозвала меня старуха. – Слово уже твоё. И всё, что на слове – тоже твоё! А там лишь Веда и Лета. Больше двух вещей новику на Слове и не удержать.

– Хм… Методом исключения, значит… – Я «прислушался» к себе. Есть контакт! На Слове у меня действительно хранились две вещи: веда и что-то еще… Пока неизвестное. Вот на этом-то неизвестном предмете я и сосредоточился. – Навуходоносор. – И в мои руки легла записная книга в твердом картонном переплете, а точнее – толстый распухший гроссбух с пожелтевшими растрёпанными листами.

Лета «основателя», конечно, намного уступали веде в размерах, но тоже оказались совсем немаленькими в размерах. Поскольку никакого запора на нем не имелось, я раскрыл наугад записи древнего колдуна.

– Э-э-э, бабуль, а это что за развод? – Я с изумлением пялился на пустые страницы. На желтой старой бумаге присутствовали какие-то жирные пятна, заломы и размохраченные края, но никаким содержанием даже и не пахло! – А записи где?

– Там они, касатик, там, – жутко ухмыльнулась мертвая ведьма, что меня аж передернуло всего. – Даже не сумлевайся! Просто дар ведовской в тебе еще не укоренился. Вот, как только даст первые ростки, так записи сами собой и проявятся.

– Эк, как у вас всё серьёзно! – Теперь уже я усмехнулся, изумленно качая головой. – Конспирация, почище, чем у шпионов!

– Теперь уже и тебя, ми… – Бабка неожиданно закхыркала и зашипела, словно накачанную воздухом шину пробили острым предметом.

Её посиневшее лицо жутко исказилось, превратившись в чудовищный «волчий» оскал, как в затрапезном ужастике про ходячих. Её подернутые мутной пеленой зенки закатились, а сухощавое тело сотрясла судорога.

– Всё… вышло… моё время… Чума… – чудовищным усилием выдавила мертвая старуха, сотрясаясь в конвульсиях. – Теперь…сам… а то меня уже… заждалис-с-ся… Покажи… им всем… Кузькину мать… – Выхаркнула она напоследок, выгибаясь дугой. Язык её уже почти не слушался, но она продолжала сыпать проклятиями неизвестно в чей адрес. – Пусть горят в аду… тва… ри… про… кли… на… ю…

А в избе словно распахнулась дверь в большой промышленный морозильник, в котором очень долгое время тоннами складировали говяжьи туши, но постоянно забывали убираться. Вот и несло соответственно – холодом, кровью, свежим мясом и слабым сладко-гнилостным душком из-под пайлов[1].

Затем повеяло могильным холодом, да таким лютым, что металлическая спинка кровати мгновенно покрылась кристалликами льда.

– Нихренассе, подморозило! – изумленно прошептал я, благоразумно отступая на шаг назад.

И правильно сделал, потому что после от кровати мертвой бабки вдарила такая волна обжигающего жара, что у меня лицо опалило, волосы на голове затрещали и пахнуло палёной шерстью. Изморозь со спинки словно корова языком слизала. А затем вдруг всё резко закончилось, как будто и не было ничего.

Мертвая старуха-ведьма спокойненько себе лежала на кровати, смиренно сложив руки на груди. Как будто и не она сейчас хрипела и билась в конвульсиях, корча зверские рожи. На её лицо словно какое-то умиротворение снизошло.

– Надо же было вляпаться в такое дерьмо? – Я шумно выдохнул, покачал головой и промокнул рукавом нательной рубахи выступивший на лбу пот.

Все происходящее со мной за последний час походило на жесточайший бред, либо галлюцинацию под сильнодействующим препаратом. Может, я действительно того, окончательно чердаком уехал под двойной дозой промедола? Но нет, слишком уж все реальным кажется! В бреду так не бывает. Да и чувствую я себя вполне нормально…

Я обессиленно опустился на свою кровать. Этих пять минут «учёбы» колдовскому ремеслу вытянули из меня все силы. Да еще ранение головы и контузия давали о себе знать. Однако, рассиживаться времени не было – мне еще столько всего предстояло сделать.

Я вновь взял гимнастерку и еще раз её внимательно рассмотрел. У меня в руках была легкая хлопчатобумажная гимнастерка защитного цвета для младшего состава РККА, хорошо известная по документальной хронике и фильмам о войне.

Покрой – прямой, который носился с обязательным ремнем на талии. Два нагрудных кармана с клапанами на пуговице. Я расстегнул один из них, и с удивлением обнаружил, что карман имеет второе внутреннее отделение, которое также закрывалось на пуговицу.

Металлические пуговицы с пятиконечной звездой обнаружились как на клапанах карманов, так и на обшлагах рукавов. А вот отложной воротник еще дополнительно фиксировался с помощью крючка. На концы воротника были нашиты малиновые петлицы с черным кантом и четырьмя красными металлическими треугольниками.

Благодаря деду, да и собственной любознательности, мне было хорошо известно, что у младшего командного состава – сержантов и старшин на петлицах были треугольники, которые в народе именовали «гречкой». Средний комначсостав РККА получил квадраты или, как тогда говорили – «кубари». Старшие – капитаны и выше, получили прямоугольники, которые легко и просто называли «шпалами». А уж те, кто в самом «поднебесье», щеголяли ромбами на петлицах.

На моих петлицах было сразу четыре треугольника подряд – так называемая старшинская «пила». Единственное, чего я не мог взять в толк, как моему реципиенту удалось стать старшиной? Судя по первому «зеркальному» впечатлению, не тянул он на старшину. Ну, вот никак не тянул! Слишком изнеженным и неопытным в солдатском деле он выглядел. Да еще и консерваторское образование…

А ведь старшина – это очень важное звено военной машины. Старшина является прямым начальником солдат и сержантов своего подразделения; отвечает за правильное несение ими службы, воинскую дисциплину, внутренний порядок, сохранность вооружения и другого имущества. А в отсутствие офицеров выполняет их обязанности.

Ну, никак не могли такого хлюпика на подобной должности держать. Хотя, возможно именно высшее образование и сыграло свою роль – просто до офицерского звания не дотянул. Не аттестовали, но и держать в рядовых посчитали нецелесообразным. Хотя, какое мне сейчас до всего этого дело?

Я ведь обратно на службу в доблестные ряды Рабоче-крестьянской Красной Армии возвращаться не собираюсь. У меня будет своя война, на которой я, надеюсь, принесу куда больше пользы.

Я взял в руку нож и безжалостно спорол с гимнастерки все знаки различия. Может, оно и особой пользы не принесёт, но светить своей принадлежностью к Красной Армии, пока я гражданской одёжкой не разживусь, всё-таки не стоило. Споротые петлицы и нашивки я сразу убрал в нагрудный карман. Утилизирую при первом удобном случае.

Штанами оказались тоже знакомые мне по фильмам брюки-галифе, которые я тут же натянул на себя. Ботинки, к моему удивлению, оказались на редкость добротными. Толстая кожа, крепкие шнурки, толстая рубчатая подошва, подбитая гвоздями. Судя по клейму, не иначе, английского производства. Похоже, ленд-лиз, етить твою налево!

Я поднял с пола ботинок и по привычке поискал носки. Но носков, к сожалению, мне никто не предложил. Зато я обнаружил два куска хлопчатобумажной ткани, относительно светлого цвета. Твою медь! Да это же портянки! Вот уж не думал, что когда-нибудь вновь с ними встречусь.

Комплект «сапог плюс портянка» когда-то использовался практически во всех амиях мира, но, в конце концов, к истечению двадцатого века – началу двадцать первого почти все они перешли на комплект «ботинки с высоким берцем плюс носок». В ВС РФ отказ от портянок произошел после смены «кирзы» на «берцы» как основной обуви солдата.

Я, хоть и не служил в рядах Советской Армии, но портянки наматывать всё же умел. Благодаря деду, естественно. Он носки не носил, да и вообще их не признавал. Только сапоги с портянками. А чтобы шарахаться по тайге, лучшей обуви, чем сапоги не придумать.

– Запомни, Витюха, – наставлял он меня, когда я еще был сопливым пацаном, – сапоги с носками плохо сочетаются. В отличие от портянок, они хлипче – не выдерживают жесткой эксплуатации и быстро рвутся. А если долго ходить или бежать в сапогах – носки обязательно съедут с лодыжки на стопу. А правильно намотанная портянка – нет! – приговаривал он, контролируя эту самую правильность намотки на моей ноге. – И запомни еще одну хитрость, внучок: если намотать дополнительный слой портянки – можно носить обувь большего размера…