Текст книги ""Фантастика 2026-33". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

Глава 10

Твою медь! Он что, меня видит? Судя по направлению ствола, который смотрел своим «черным зрачком» прямо мне в лоб – точно видит! Похоже, что старухин морок с меня, все-таки, слетел. Ведь фриц меня в хате и в упор не заметил, хотя мы с ним нос к носу столкнулись. А этот утырок куда как дальше сейчас находится.

– Руки поднял, краснопузый! – Полицай со щелчком взвел курок нагана, демонстрируя серьёзность своих намерений пустить мне пулю в лоб.

Пока мне ничего не оставалось делать, как подчиниться этому требованию. Медленно подняв руки, я мучительно размышлял: что же предпринять? Но в голову, как назло, ничего путного не приходило – ублюдок стоял еще слишком далеко, чтобы до него дотянуться.

Будь я в своем собственном теле, я бы обязательно попробовал. Рванул бы в сторону, уходя перекатом и пытаясь сбить прицел… Даже в моём старом и подготовленном теле это было весьма рискованно. Но в новом вместилище проделать такой финт было просто нереально. Поэтому я даже пробовать не стал, решив дождаться более подходящей ситуации.

– Костыль?.. – испуганно проблеял второй ублюдок. – Ты чего?

– Как чего? – не понял полицай. – Я тут пащенка комиссарского споймал!

– Какого еще пащенка, пахан? – голос сутулого урода дрогнул сильнее, он даже «петуха» дал. – Нет там никого! В белый свет, как в копеечку целишь!

Вот оно в чем дело! Догадка мухой пролетела у меня в голове: бабкин морок еще не совсем развеялся, он просто ослабел. А полицай Рябченко, как назвала его мать Акулины, меня до сих пор не видел. Значит, колдовство старухи еще работает, просто расстояние, с которого меня можно разглядеть, увеличивается. И, если сутулый сделает еще несколько шагов, то тоже меня заметит. Нужно было срочно что-то предпринимать, пока один из противников «дезориентирован».

– Зенки протри, Ряба! – рявкнул Костыль, рука которого, сплошь покрытая синевой тюремных наколок, дрогнула после такого странного заявления подельника. – Вот же он – прямо передо мной стоит!

– Да нету там никого, Костыль! – взвизгнул сутулый, испуганно шаря широко распахнувшимися глазами по округе. – Это ведьма тебе голову морочит и глаза отводит! Внимание отвлекает, чтобы потом в глотку тебе впиться! – продолжал он нагонять панику на главаря. – Нет там никого! Вот те крест! – И Рябченко размашисто перекрестился, только левой рукой – указательный палец его правой лежал на спусковом крючке карабина. – Валить надо наглушняк это дьявольское отродье! А то сгинем тут…

– Во сейчас и посмотрим: есть тут кто, али нету? – злобно ощерился Костыль, пустив полированной фиксой солнечного зайчика прямо мне в глаз.

Но я-то видел, что он хоть и делает вид, что спокоен, на самом деле ссыт преизрядно. Это было видно по слегка подрагивающим узким губам, которые полицай нервно облизывал языком, по вздувшейся и пульсирующей вене на лбу, по бегающим злобным глазкам и трясущейся вытянутой руке с пистолетом.

– Не дури, Костыль! – предупредительно заорал Рябченко, наводя карабин на стоявших у края могилы женщин. – Тварей вали, пока они тебе совсем мозги не отсушили!

– Это мы еще посмотрим, кто кому… – злобно просипел урка-полицай. – Пока, кранснопузый! – И потянул пальцем спусковой крючок.

«Вот и всё, приехали в очередной раз, – в ожидании неминуемого выстрела молнией промелькнула мысль у меня в голове. – Что ж не везёт-то мне так, а? Неужели и в очередной раз придётся так по тупому умереть?»

Нет, смерти-то я как раз не боялся – давно к ней готов, а вот горечь поражения и осознание того, что я так бездарно просрал второй шанс, жгла мою душу словно мощной струёй огненного напалма. А ведь я столько еще мог сделать! Столько людей спасти и врагов уничтожить! Да еще с такими потенциальными возможностями ведьмака! В том, что колдовство реально существует, я уже не сомневался ни на грамм. А я, сука, всё про…ал! Всё!

И тут меня затопила такая лютая ненависть, что даже реально на мгновение в глазах потемнело. И это концентрированное чувство как будто выплеснулось из меня в окружающее пространство, затопив всё вокруг. Я просто реально ощущал, как эта «ядовитая субстанция», протекая по жилам, исторгается сквозь поры из моего организма и смешивается с молекулами воздуха.

Время замедлилось и стало вязким, словно густой кисель. Палец Костыля на спусковом крючке замер, как и весь окружающий меня мир. Нет, он не застыл, словно отпечатанный фотоснимок – он продолжал «жить и двигаться», только очень и очень медленно.

В критические моменты со мной всегда происходила эта ненормальная хрень. Какой-то выверт сознания, не иначе. Всё вижу, как в замедленном воспроизведении, только тело мне совсем не подчиняется – оно застыло во временном «киселе», как и всё окружающее.

Похоже, что мне предстояло «насладиться» растянутым моментом собственной смерти, наблюдая с толком и расстановкой за летящей мне прямо в лоб пулей. Нет, наган еще не плюнул в мою сторону семиграммовым кусочком стремительной свинцовой смерти, Костыль еще даже курок не спустил. Но этот момент неминуемо приближался.

Вот уж и правда, в последнее время мне везет, как покойнику. Два раза по-настоящему умереть всего за неполные сутки – это рекорд! А я – непризнанный рекордсмен в этих соревнованиях, достойный «Премии Дарвина»[1]. Жаль, что никто так и не узнает, и не занесет меня в номинацию самых нелепых смертей.

И когда я уже приготовился с достоинством встретить свою очередную смерть, почувствовал, как в мою ладонь ткнулась костяная рукоятка охотничьего ножа, подвешенного в ножнах на ремне. Что, черт побери, происходит?

Когда Костыль потянул за спусковой крючок, а время превратилось в густую патоку, мои руки были подняты над головой. Я уже давно и четко осознавал, что в критических ситуациях моё восприятие неимоверно ускоряется, однако, остальной организм продолжает оставаться в том же потоке времени, а не разгоняется вместе с сознанием.

Я скосил глаза и с удивлением увидел, что правая рука каким-то неимоверным образом оказалась лежащей на рукояти ножа. Неужели я смог её опустить, находясь в «аварийном режиме»? Так я для себя называл это состояние.

Я сделал мощное усилие, сконцентрировавшись на пальцах и заставляя их сжаться на рукояти ножа. Если у меня выйдет, то мы еще повоюем!

Пальцы напряглись и дрогнули, как будто я пытался продавить жесткий эспандер, и медленно начали сгибаться. Я воевал за каждый миллиметр, за каждый согнутый сустав. И у меня получилось схватить нож обратным хватом! Еще усилие, до треска в сухожилиях – и я сумел выдернуть его из ножен! Дело пошло!

Бросив беглый взгляд на палец Костыля, продолжающий очень и очень медленно тянуть за спусковой крючок, я понял, что время у меня еще есть. Следующим этапом был шаг вперед. Если я сумею его сделать – у меня точно появится шанс на выживание.

«Давай, Чума! Давай! – мысленно подбадривал я самого себя. – Ты сможешь!»

Оторвать левую ногу от земли мне удалось с огромным трудом – на неё словно подвесили чугунные двухпудовые гири. Но я рвался вперед, не жалея себя. Рвал жилы в самом прямом смысле этого слова.

Загустевший воздух, либо само время, либо то и другое вместе взятые, отчаянно сопротивлялись. Но я проламывался сквозь них, словно бегемот, бегущий сквозь густые заросли. И уже ничего не могло меня остановить в этот момент. Я готов был сдохнуть от перенапряжения, но не сдаться.

И пространственно-временной континуум сдался первым, позволив мне продавить свою «позицию». Я показал всем, кто здесь царь горы! Двигаться стало не в пример легче и свободнее, хотя всё еще очень и очень тяжело. Я как будто пытался пробить собой кирпичную стену. И у меня получалось.

Оставался еще один рывок. Финальный. От полицая с пистолетом меня отделял всего лишь один шаг. Но его еще нужно было преодолеть. Долго раздумывать времени не было, так же, как и переживать: получится у меня что-нибудь, или нет? Поэтому я решил выжать из этого слабого тела всё, на что оно только способно.

Взмахнув рукой с зажатым ножом, я, разрывая само пространство и собственные жилы, крутанулся на пятке левой ноги, на мгновение оказавшись спиной к врагу. Но вложенных сил хватило, чтобы правая рука, описав полукруг и набрав хорошую инерцию, продавила сгустившийся «воздух», стремительно приблизившись к шее врага.

К моему изумлению отточенное широкое лезвие легко пробило шею полицаю, показав свой острый кончик с другой стороны. И всё это в абсолютной тишине – не единый звук не испортил застывшей картины мира. Похоже, что двигался я куда быстрее скорости звука.

Едва враг был повержен, меня словно громом ударило! В глазах заплясали разноцветные зайчики, а ноги подкосились. Накрыло так, что пришлось приложить массу усилий, чтобы не рухнуть на землю. Не сказать, чтобы это было неприятное и болезненное чувство. Нет, скорее наоборот – меня захлестнула настоящая эйфория.

Но радоваться пока было рано – оставался еще второй враг, сутулый полицай Рябченко, продолжающий целиться из карабина в беззащитных женщин. Справившись с непонятным «приходом», я резко выдернул нож из шей Костыля. После его устранения, двигаться стало еще легче. Тяжело, трудно, но вполне терпимо. Вот только сил у слабенького тела моего реципиента совсем не осталось. И я вот-вот распластаюсь по земле бесхребетным слизняком. Поэтому действовать нужно было незамедлительно!

Однако, находился гребанный ублюдок довольно далеко от меня. Первые же шаги показали, что я уже совсем выдохся и добраться до сутулого совершенно не в состоянии. Сил, чтобы устранить второго полицая у меня не было, если только… Я взвесил в руке охотничий нож, уже отнявший жизнь у одного из предателей.

Самое интересное, что умерший Костыль еще даже не осознавал произошедших с ним изменений, и его палец всё так же продолжал медленно тянуть спусковой крючок в ожидании выстрела. Только вот он его уже не услышит. А если и услышит, то радоваться ему останется сущие мгновения.

Собрав в кучу остаток сил, я взялся рукой за окровавленное лезвие ножа и, прицелившись, как следует, метнул его в сторону вооруженного карабином полицая. Я не знал, попаду я в него или нет, находясь в такой странном «ускоренном» состоянии, но вложил в этот метательный снаряд всю свою ненависть и злобу.

Мне на мгновение даже показалось, что от обагренного кровью лезвия пошел какой-то странный призрачный «дымок» – нож словно начал сочиться темными испарениями мрака. Вращаясь в воздухе, он улетел в сторону врага «со свистом», не встречая никакого видимого и невидимого сопротивления. Но никаких звуков не было слышно до сих пор – я продолжал пребывать в полнейшей тишине, наблюдая за полетом моего единственного оружия.

Чужие руки, которые сейчас вроде бы и мои, не подвели – нож влетел точно туда, куда я его и направлял – прямо в сердце сутулому утырку. Он, конечно, тоже ни разу не дернулся, заполучив добрую полосу заточенной стали под левую грудь, как и его напарник с пробитой шеей. Но когда действие моего аварийного режима закончится – их обоих ждет такой большой сюрприз для маленькой такой компании.

Эту мысль я додумать не успел, потому, как меня накрыло очередным прѝходом.Состояние эйфории сменилось такой жуткой слабостью, что я тут же напрочь отрубился, так и не узнав, чем всё закончилось. Глаза закрылись, и я провалился в блаженную спасительную темноту.

– Рома! Роман! Очнись! – Кто-то настойчиво дергал меня за плечо. – Да очнись же! Ты живой, али как?

– Какой еще Роман? – едва слышно прошептал я, не открывая глаз и с трудом шевеля языком. – Я – Чума…

– Мама! Он совсем плохой стал! Бредит! Даже себя не узнаёт! – Звонкий девичий голосок дрогнул. – Какой-то чумой обзывает… – И девчонка, что немилосердно трясла меня за плечо, всхлипнула и громко шмыгнула носом. – Это из-за ранения головы, да?

А голос-то знакомый. Я его уже точно где-то слышал… Точно-точно, и даже «видел» каким-то странным образом… Сказал бы мне кто раньше, что у меня синестетические[2] особенности нарисуются – не поверил бы никогда! Акулинка! – Наконец-то и имя девушки всплыло в моей памяти.

– Нет, не из-за ранения! – отчего-то зло и жестко отозвался второй женский голос.

Я его тоже вспомнил. Он принадлежал матери девушки – Глафире Митрофановне. С этими двумя женщинами «из прошлого» мы хоронили их бабку – ведьму-знахарку, или шептунью (хрен их разберёт), когда на кладбище заявились два полицая…

– Грёбаный парадонтоз! – Наконец-то в моей голове всё встало на свои места.

Я распахнул глаза и увидел нависающее над собой бледное лицо девчушки.

– Рома, ты как? – спросила меня Акулинка, со всей силы впиваясь пальцами в мое плечо. – Всё в порядке?

Я почувствовал, как небольшие, но крепкие ногти девушки сдирают мне до крови кожу под гимнастеркой. Конечно, настоящему мужчине быть расцарапанным страстной женщиной престижно, но не в таком же случае.

– Если руку отпустишь, будет совсем хорошо! – улыбнувшись сквозь силу, произнес я.

– Ой! – воскликнула Акулинка, разжав пальцы. – Поцарапала, наверное…

– До свадьбы заживёт! – небрежно отмахнулся я, старясь подняться на ноги.

С первой попытки у меня ничего не получилось – голова кружилась, а дрожащие ноги подгибались, словно гуттаперчевые. Несколько раз я валился на твердую землю, едва не расшибив лоб о ближайший могильный камень.

Наконец, с помощью Акулины, которая подхватила меня под руку, мне удалось подняться. А затем и выпрямиться в полный рост. Но ненадолго. Едва я крутанул головой в попытке осмотреться, меня резко переломило надвое и принялось полоскать какой-то ядовито-желтой дрянью с кровяными вкраплениями.

Рвало меня долго, «со смаком» и почти без перерывов. Временами я не мог сделать даже глотка воздуха, рискуя задохнуться, либо захлебнуться собственной кровавой рвотой. Вокруг меня, не останавливаясь и что-то причитая, кругами бегала Акулинка с глазами по пять копеек. Зато её мамаша, сложив руки на груди, всё это время неподвижно стояла, норовя прожечь меня гневным взглядом.

Наконец, приступ отступил, позволив отдышаться как следует, и отереть рукавом гимнастерки длинные тягучие слюни, свисающие едва не до самой земли. Так хреново, как в этот раз, мне никогда не было. Словно бы неведомая сила препарировала меня, раскидав на атомы, а затем собрав наново. Даже после смертельного ранения в моём родном времени мне было намного лучше. Хотя, может быть, это двойная доза промедола не дала мне ощутить всей «прелести» преждевременного ухода из жизни. Так под кайфом и откинулся…

Я, пошатываясь, добрался до деревянного поминального столика с двумя лавками, на моё счастье оказавшегося совсем рядом. Рухнув задницей на выветренную древесину, я откинулся спиной на край стола. Слабость накатывала волнами, но мне стало ощутимо легче. Я чувствовал, что через пару-тройку минут буду «почти в норме». Такой, конечно, относительной норме, но сдохнуть окончательно я уже не боялся.

– Что это было, мать вашу? – выдохнул я, когда дыхание немного выровнялось.

– Ты мою маму не поминай! – Глафира Митрофановна грозно двинулась в мою сторону. – Значит, вот кто её силу себе присвоил? Отвечай, гад этакий, как сумел наш семейный дар умыкнуть?

[1] Премия Дарвина (англ. Darwin Awards) – виртуальная антипремия, ежегодно присуждаемая лицам, которые наиболее глупым способом умерли или потеряли способность иметь детей и в результате лишили себя возможности внести вклад в генофонд человечества, тем самым потенциально улучшив его. Изначально была основана на сюжетах современных городских легенд, распространяемых как интернет-фольклор.

Официально награда вручается за «исключение ущербных генов из генофонда человечества» и в ряде случаев может присуждаться живым людям, потерявшим репродуктивные способности в результате нелепого несчастного случая, произошедшего по их собственной глупости.

[2] Синестези́я или синдром Шерешевского – нейрологический феномен, при котором раздражение в одной сенсорной или когнитивной системе ведёт к автоматическому, непроизвольному отклику в другой сенсорной системе. Например: при синестезии, известной как графемно-цветовая или цвето-графемная, цифры или буквы воспринимаются окрашенными. В пространственной форме синестезии, или синестезии числовой линии, числа, годы, месяцы, и/или дни недели представляются расположенными в определённом месте пространства (например, 1980 может быть «дальше», чем 1990), или могут появляться в форме трёхмерной карты (например, расположенные по часовой стрелке или против неё) Человек, который переживает подобный опыт, – синесте́т.

Глава 11

Я тяжело взглянул на Глафиру Митрофановну из-под приопущенных век – мне еще до сих пор было хреново, как после жесточайшего бодуна. Поймав мой взгляд, мамашка Акулинки мгновенно сделала какой-то хитрый и быстрый жест рукой, что-то беззвучно при этом прошептав. Похоже, сглаза опасается, если я всё правильно понимаю. И еще я увидел, что после этого жеста воздух между нами словно «поплыл», как над разогретым солнцем асфальтом.

Да уж, на раз выкупила меня эта ушлая тётка насчет полученного мною дара. Хотя, после всего, что я устроил на кладбище, и глупец догадается, что со мной что-то не так. Представляю, как это всё выглядело со стороны. Если весь мир для меня замер, то я для «постороннего зрителя» просто исчезнуть должен был. Либо «размазаться» в пространстве, как в фантастических фильмах частенько показывают глобальные ускорения. Все-таки до скорости света мне далеко.

– А с чего это вы взяли, уважаемая Глафира Митрофановна, что я ваш семейный дар непременно умыкнул? – поддав в голос сарказма, но весьма добродушно произнес я. – А вот у меня сложилось стойкое впечатление, что мне этот дар навязали практически насильно.

– Да если бы ты отказался… – Даже задохнулась от возмущения тётка. – Дар невозможно насильно передать! Только по доброй воле!

– Вы уж простите великодушно, – вот теперь мой голос натурально сочился ядом, – что я не сдох. Выбора у меня другого не было: либо помереть, либо дар принять и жить дальше каким-то ведьмаком. И, раз уж меня посчитала достойным ваша матушка, впредь попрошу следить за языком! Я не потерплю, чтобы меня кто-то, походя, гадом обзывал!

– Вы только поглядите, какие мы нежные! – презрительно фыркнула мамашка, а мои глаза вдруг застлало красной пеленой.

Воздух передо мной неожиданно подёрнулся темной дымкой, такой же, какой недавно сочился нож. Похоже, что у меня реально планка упала! С чего бы это я так разозлился?

– Ой, мамочки! – испуганно пискнула стоявшая рядом Акулинка. – У него глаза дымятся!

– А ну-ка охолони, хлопчик! – резко гаркнула на меня мамаша. – Не враги мы тебе! – Выставила она перед собой руки ладонями вперед.

– Да неужели? – рыкнул я каким-то чужим, низким и грудным голосом.

– Согласна, – не стала спорить со мной Глафира Митрофановна. – Ситуация не совсем однозначная…

– Совсем хреновая ситуация… – Я почувствовал, как мои губы растягиваются в жуткой ухмылке. – Для вас… – И мне отчего-то неимоверно захотелось ощутить на своих губах вкус её крови. Солоновато-металлического привкуса, горячей, дымящейся, живой…

– Глубокий вдох! Быстро! – видимо, оценив моё состояние, истошно заорала тетка. – Не медли, Рома! А то поздно будет!

Я, с трудом преодолевая желание впиться ей в горло зубами, а затем рвать, рвать и рвать, глубоко и мощно вдохнул. Желание срочно прибить кого-нибудь немного отступило. Но не до конца…

– А теперь медленно выдыхай… Медленнее! – продолжала командовать Глафира Митрофановна. – Еще медленнее! Теперь еще вдох! Выдох! Вдох – выдох!

Я послушно выполнил все её указания, и мне действительно стало легче. По крайней мере растворилась в голове красная пелена, а из глаз ушла тёмная призрачная дымка.

– Вот и хорошо! Вот и молодец! – продолжала приговаривать Глафира Митрофановна, пока я дышал. – Успокоиться тебе надо, Рома. Это ведовской дар в тебе прорастает, «корни» даёт, чтобы с твоей нервной системой соединиться и в одной связке работать…

Опаньки! Нервная система? И откуда темная крестьянка, дочка деревенской ведьмы таких научных терминов нахваталась? Ох, и непроста Глафира Митрофановна. Образованная ведь баба, только отчего-то скрывающая своё высшее образование! Я это еще при первом нашем разговоре понял.

– За гада прощения просим, товарищ Рома! – чистосердечно извинилась она, положив руку на сердце. И я это реально почувствовал. – За языком действительно надо следить, беду в такое тяжелое время очень просто накликать можно. Так говоришь, мать сама тебе дар отдала? – вкрадчиво поинтересовалась она.

Вот ведь лиса! Ну, никак эту тему отпускать не хочет. Понять её тоже можно: ведь явно дочке своей ведьмовской дар прочила. И не будь меня, Акулинке он точно бы по наследству достался. Мне ли об этом не знать?

– Сама старая ведьма и отдала! – Я не стал называть имён, что дар мне не бабка, а сама внучка и сосватала, Акулинка. А Степанида лишь «заверила» её решение. Сказала, что я надежнее им распоряжусь. Да и задаток у меня куда сильнее, чем у дочери вашей.

– С задатком согласна, – кивнула Глафира Митрофановна, – силён. Даже очень силён оказался! Где это видано, чтобы новик такие коленца со временем откалывал? Далеко пойдешь… Постой, а когда это мать тебе сказать успела?

– А вот как вы с дочкой из хаты вышли, так она и… – Я затупил, не зная, как определить состояние говорящей покойницы. Воскреснуть, она не воскресла, да и ожить – не ожила. Как была трупом, так и осталась. Однако, вместе с этим и говорить могла и шевелиться. Вот, как тут быть?

– Чего задумался, хлопец? – тронула меня за плечо Глафира Митрофановна, выдергивая из ступора.

– Да вот не знаю, каким образом мертвые говорить могут? – признался я.

– Ты еще многого не знаешь, – весело усмехнулась мамаша, – новик потому как! И к промыслу тебя никто из ведунов не готовил. Ты еще, небось, и в колдовство не верил до всего этого, как моя дурында? Атеизм-партия-комсомол? – скороговоркой произнесла она. – Религия – опиум для народа[1]? Дурь это полная!

– Мама! – неожиданно «очнулась» Акулинка, до сих пор пребывающая в прострации после всех моих фокусов. – Да кем вы меня перед чужим человеком-то выставляете?

– А кем тебя еще выставлять, если ты выгоды своей не понимаешь? – вновь наехала Глафира на дочь. – Такой дар упустила! Дурында, как есть дурында!

– Мама! – Девчушка даже ногой притопнула, выражая степень своего недовольства и несогласия с характеристикой мамаши, а затем обиженно надулась, скрестив руки на груди.

– Ты мне тут не дуйся! Ишь, моду взяла! – принялась воспитывать дочурку Глафира Митрофановна. – Кто тебе кроме матери родной правду в глаза скажет? А может быть, и права бабка твоя, чужому человеку дар передав – толку с тебя на этом поприще всё равно бы не было!

А вот это мамаша прямо в точку попала! Кто-кто, а я прекрасно знал, как тяготил ведьмовской дар Акулинку там, в будущем, ныне не случившимся. Думается мне, что и жизнь её совсем нерадостной была – не умела и не хотела она злые дела творить.

Я, допустим, тоже зла никому не желаю, но мне пока есть в какую сторону усилия направить. А дальше посмотрим, куда меня эта кривая дорожка выведет? Врагов у Советского Союза, а после и у России, еще на сотню лет хватит. Значит, и мне работа по «новому профилю» всегда найдётся.

Пока мамаша распекала строптивую дочку, я внимательно осмотрел кладбище, ставшее местом моего первого боевого столкновения в этом времени. Пробой сил, так сказать. И результатом я весьма остался доволен. Если такие возможности – это только самое начало «карьеры ведьмака», то каких же высот можно достичь, дотянув, например, до пресловутых пяти вед? А десяти? О тринадцати вообще молчу – судя по общению, пусть и короткому, уже с двумя ведьмами, это поистине недостижимый результат.

Я мельком взглянул на бездыханные трупы полицаев, в одном из которых до сих пор торчал мой нож. Посмотрел на старую ведьму, всё еще продолжающую ожидать захоронения в гробу на телеге и на окружающих меня женщин, продолжающих вести тихую перепалку. Вот кому война, а кому…

– Товарищи женщины! – вмешался я, стопоря на время извечную проблему «отцов и детей». – Заканчивайте уже!

Мать с дочкой резко замолчали и повернулись в мою сторону. И вид их не предвещал ничего хорошего. Если они сейчас объединят свои усилия, тогда мне точно не поздоровится, будь я хоть тысячу раз ведьмак!

– У нас тут, как бы, два трупа образовалось, если вы не заметили! – поспешно напомнил я. – Надо бы «прибраться», пока их в управе не хватились. Да и бабушку пора похоронить… – Это уже апелляция к родственным чувствам.

– Он прав, – угрюмо кивнула Глафира Митрофановна. – Дома договорим, – угрожающе пообещала она дочери.

– Обязательно поговорим, мама! – Не осталась в долгу и молодая язва. Похоже, что подобные пикировки для них дело привычное.

Я оторвал задницу от лавки – состояние моё боле-менее нормализовалось, и подошел ко второму полицаю, валяющемуся меж могилок с ножом в груди. Выдернув оружие, я тщательно отер его о куртку предателя и засунул обратно в ножны.

Кстати, лезвие до сих пор продолжало источать легкий дымок, а металл, похоже, слегка потемнел. Решив разобраться с этим попозже, я взял убитого Рябченко за ноги и оттащил к подельнику, лежащему с пробитой насквозь шеей.

– Акулина! – окликнул я девчушку. – Оружие собери! Пригодится.

Девушка, кивнув головой, послушно побежала за лежащим на земле карабином. Я же без всякой брезгливости вывернул полицаям карманы. У них-то особо и разжиться оказалось нечем: несколько мятых засаленных купюр небольшого достоинства, горсть железной мелочи, пара початых пачек папирос, россыпь патронов к нагану и документы. Вот и весь небогатый хабарок.

Но и это уже было что-то: карабин и наган – можно и повоевать! А с бою еще возьму! Основательно осмотрев трупы, я пришел к выводу, что с сутулого ублюдка мне больше нечем поживиться, а вот фиксатый…

– Ай ниид йо клосс, йо буутс энд йо моотосайкл! – прикинув размерчик ублюдка, произнес я легендарную фразу Железного Арни в роли терминатора Т-800. Заметив, как от удивления вновь широко раскрылись глаза Акулинки, я с сожалением добавил:

– Жаль, что у него нет мотоцикла. Но одежду и сапоги я все-равно приватизирую. Вот и не надо будет ничего воровать.

Пока я разлатывал фиксатого уголовника-коллаборациониста, ко мне подошла Глафира Митрофановна:

– Мародерствуешь, никак, хлопчик?

– Что с бою взято, мамаша, то свято! – отбрил я её, не прекращая своего занятия. – Законный трофей! Нужно ведь мне как-то мимикрировать под окружающую среду? Ни на базар, ни в магазин не сунешься, а тут, вроде, и размерчик подходящий.

– Далеко пойдешь, – взглянув на меня намётанным глазом, произнесла Глафира Митрофановна, – хоть на вид ты как сдобный мамин пирожок. Но, вижу, нервы у тебя стальные, рука крепкая и брезгливости никакой! Самое оно для настоящего ведьмака. Недаром тебя мать заприметила…

– Где посоветуешь ублюдков прикопать, Глафира Митрофановна? – поинтересовался я, стянув с Костыля рубашку, залитую кровью из пробитого горла.

Мятый пиджак, к счастью, почти не замарался. А штаны при падении тела лишь слегка перемазались землей. Единственным качественным предметом гардероба убитого полицая оказались добротные хромовые сапоги.

Сдернув с него обувку, я тут же приложил сапог подошвой к своему ботинку и довольно выдохнул – как по мне шитый. Воевать в высоких сапогах куда как удобнее, чем в допотопных коротких ботинках с обмотками. Да и половчее будет. Не привычные берцы, конечно, но я и в сапогах по тайге с дедом в своё время основательно побегал.

– А чего тут советовать? – удивленно произнесла тётка. – Матери моей составят компанию, – указала она на вырытую могилу. – Две черные души в услужении на вечные века – это же просто подарок для настоящей ведьмы! Да и время не потеряем. Чего зря для ублюдков руки бить?

– Вы тоже, мамаша, смотрю – чисто кремень! – покачал я головой.

– Ну, так ведьмино ж отродье, – хищно улыбнулась Глафира Митрофановна. – Только задатка у меня никакого не было, чтобы силу от матери перенять… – с легкой грустью произнесла она. – Уж я бы тогда точно делов-то натворила!

Вот уж кто бы точно на колдовском поприще до высшего чина бы сумел дорасти, так это она. Да она даже без бабкиного дара – ведьма ведьмой только на одних «морально-волевых». Не завидую тому мужику, кому она тещей придётся…

«Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! – Поспешил я отогнать дурные мысли – так-то мне Акулинка очень даже и нравится. Но жениться мне недосуг, к тому же и время неподходящее – война. Да и привык я в холостяках… – Так, чего-то совсем не туда меня понесло. Соберись, Чума! – мысленно прикрикнул я сам на себя. – Не о том думаешь!»

– Нисколько в этом не сомневаюсь, Глафира Митрофановна, – улыбнулся я мамаше. – А теперь, прошу, сдвиньтесь в сторонку – мне надо этих утырков поскорее в могилку пристроить.

– Эх, жаль, что не повешенные, – произнесла с сожалением тётка, отходя в сторону, – столько добра пропадает! Руку славы[2] можно было бы сделать, наша-то совсем поистрепалась…

Раздумывать, что это за хрень такая – Рука славы, было некогда. Поэтому я, зацепив за ногу фиксатого, дотащил его волоком до края могилы и столкнул вниз ногой. После чего спрыгнул в яму сам и поправил труп полицая, чтобы не занимал много места. Следом в бабкину могилу точно таким же Макаром отправился и труп Рябченко, которого я пристроил к подельнику «валетом».

Хорошо, что тот, кто копал могилу, не поленился и вырыл её довольно глубокой. Гроб старой карги тоже отлично встанет, даже с двумя незапланированными жильцами. Оценив проделанную работу, я подошел к телеге. Остался последний этап: опустить в могилу старуху-ведьму, засыпать всё землей, и забыть, как страшный сон.

Постоял, глядя на закрытый гроб. Почесал в затылке, прикидывая, как его половчее опустить в могилу. И вообще, как одинокая мамаша с дочкой хотели бабку вдвоем хоронить?

– Чего встал, милок? – Беспардонно толкнула меня в бок Глафира Митрофановна. – Бери домовину с головы, а мы с Акулиной с ног возьмем…

Совместными усилиями мы сняли гроб с телеги и поставили на краю могилы. Благо умершая ведьма немного весила, да и гроб был выструган из легкой и на совесть просушенной древесины. Если бы не его размеры, я бы и один с таким весом справился, хоть и попал в тело натурального дрища. Затем мамаша вытащила из сена, наваленного на дне телеги, две крепкие пеньковые веревки.

– Держи. – Она протянула мне одну из веревок, а второй принялась обвязывать гроб, просовывая её под днищем.

После пары-тройки оборотов, мамаша завязала веревку на крышке гроба каким-то хитрым узлом, оставив длинными концы. Дождавшись, когда я закончу «зеркалить» её действия, Глафира Митрофановна с Акулиной взялись за веревки с одной стороны, я – с другой, и мы аккуратно поставили гроб на дно ямы. Вернее, на мертвые тела убитых мною полицаев.