Текст книги ""Фантастика 2026-33". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

Однако, если особо пристально не приглядываться, подмечая массу разных несоответствующих друг другу мелочей – то вполне себе простая деревенская баба. В меру тёмная, в меру суеверная. А как иначе, если твоя мать – известная на все окрестности ведьма? Надо соответствовать.

– Да, моя мама была когда-то серьёзным учёным, – печально кивнула головой девушка. – В то время мы с ней еще могли найти общий язык. Она пыталась изучать бабушкины возможности… Пыталась доказать существование колдовства и проклятий с научной точки зрения… Применяла эти нетрадиционные знания в своей медицинской работе…

Она еще сбивчиво рассказывала мне о своей матери, я уже догадался, чем всё это должно было закончиться. Если кто-то идет в разрез с основной «линией партии» – то ничем хорошим. Какая еще нетрадиционная медицина? Какое колдовство? Это всё антинаучно и попахивает откровенным вредительством!

– Затем кто-то донёс на неё в НКВД… – Она вновь громко шмыгнула носом, а я понял, что и на этот раз попал в яблочко. – Её арестовали… Затем осудили на пять лет лагерей… Из Киева пришлось уехать – меня забрала бабушка, которая резво взялась за моё «воспитание»… А мама вернулась из лагеря совсем другим человеком…

Да, весьма типичная история для довоенного СССР. У моей бывшей супруги прадед был председателем колхоза в сороковых-пятидесятых. Так за время своей деятельности на этом поприще он умудрился побывать «вредителем» аж целых три раза!

За каждый случившийся неурожай его непременно судили и отправляли по этапу. Но, что было самым странным, и не менее интересным – после каждой отсидки в лагере и по возвращении в родной колхоз, его восстанавливали в должности председателя!

Для меня это было просто за гранью реальности. Но, тем не менее, такие случае не были единичными. Через зоны и лагеря прошло столько народу, что остаться в стороне от этой беды не сумела, наверное, ни одна семья на просторах нашей бескрайней Родины.

– Ой, товарищ Чума, – неожиданно опомнилась Акулина, – мы тут с вами болтаем, а ужин давно ждёт! Мамка заругает так, что даже тебе мало не покажется!

– Ну, пусть попробует еще разок, – я криво усмехнулся, а девчушка тут же спала с лица.

Похоже, вспомнила, как я жёстко обошелся с полицаями. Так-то да – я страшный человек. А теперь еще и проклятый ведьмак, уже заработавший свой первый чин. Что бы это ни значило.

– Только не надо маму…

– Акулина… – укоризненно посмотрел я на девчушку, на этот раз улыбнувшись совсем по-иному – как старому доброму другу. – Ты меня зверем-то не считай. Врагов я буду уничтожать без жалости! А вот на возможную будущую тёщу моя ненависть не распространяется, – чтобы немного разрядить обстановку, шуточно добавил я, вновь вогнав девчушку в краску.

– Роман… Товарищ Чума… давай до окончания войны не будем поднимать этот вопрос? – Умоляюще взглянула она на меня из-под длинных пушистых ресниц, которые мне непременно хотелось поцеловать.

И не только их… А ниже… Много ниже… Черт-черт-черт! И кто из нас настоящая ведьма? Может бабка чего-то там напутала, и часть древней силы досталась-таки Акулине? Иначе, отчего меня так к ней неимоверно тянет? Настоящая ведьма!

– Хорошо, – скрепя сердце, согласился я, – забыли!

– Тогда пойдем поскорее, – поторопила она меня, направляясь в избу.

Мне ничего не оставалось делать, как последовать следом за ней. Уже на пороге в дом, моего обоняния коснулись дразнящие ароматы жареной курочки, свежей зелени, особенно укропа, и непередаваемый запах хлеба, только-только вытащенного из печи.

В горнице за накрытым столом в одиночестве восседала Глафира Митрофановна с донельзя недовольным видом. А на столе (я едва не закапал слюной пол) действительно стояло большое блюдо с запеченной целиком курицей, а рядом на деревянной разделочной доске – порезанный большими кусками домашний хлеб.

В закопчённом чугунке обнаружилась исходящая паром отварная картошка, щедро сдобренная расплавленным сливочным маслом и густо посыпанная зеленым укропом. А в огромной деревянной миске – салат из свежих овощей: крупно нарезанные помидоры и огурцы, мелкие кружочки лука, присыпанные все тем же благоухающим укропчиком! Похоже, что еще полчаса назад все эти овощи обитали на грядке.

– И где вас только носит, Ироды! – буркнула мамаша, едва только мы с Акулинкой появились на пороге. – Простыло уже всё!

– Я Роману перевязку делала, – пискнула девчушка, спрятавшись за мою спину, не такую уж и широкую, как мне бы того хотелось. – Рана загноиться могла.

– Могли бы и поторопиться, – и не подумала менять гнев на милость Глафира Митрофановна. – Я за это время роту раненных бойцов смогла бы перевязать. Сядайте за стол, пока еще тёплое.

– Откуда такое изобилие, Глафира Митрофановна? – решил я не обращать внимания на отвратительное настроение «любимой тёщеньки».

Оно у неё всегда отвратное, по крайней мере, за то время, сколько я её знаю. Хотя, знаю я эту женщину не так уж и долго – всего несколько часов, и рад буду ошибиться. Хотя, что-то мне говорит, что лучше уже не будет.

– А ты хочешь, чтобы я на поминки родной матери одну чёрствую горбушку, что ль, выставила б? – неожиданно окрысилась мамаша. – Так она и с того света может вернуться, чтоб ты знал! И тогда уже нам всем не поздоровится.

– Да нормально всё с ней будет, Глафира Митрофановна, – брякнул я, усаживаясь во главе стола. Именно это место определила для меня тетка, оставшись по левую руку от меня. По правую же села Акулина, стараясь не смотреть матери в глаза. – Она уже устроилась лучше нас с вами! Даже зубы новые выдали, похлеще, чем у крокодила…

– С чего ты это взял? – Впилась в меня пристальным взглядом мамашка.

– Так на связь она вышла, – невозмутимо произнес я, как будто подобные фокусы для меня в порядке вещей, – через зеркало у рукомойника. Кстати, вам привет велела передавать, – подвигая к себе поближе пустую миску, добавил я, – а за двух ублюдков в могиле – кланяться…

Друзья, если понравилось, поставьте лайк, пожалуйста! Он очень важен для книги на старте (Лайк – это такое сердечко на странице книги, возле обложки). Спасибо вам огромное!

[1] Перевязочный пакет первой помощи. Индивидуальный, 1941 г. В годы Великой Отечественной войны таких индивидуальных перевязочных пакетов было израсходовано около 100 млн.

[2] Коленко́р (фр.– «ситец из Каликута») – лёгкая, но жёсткая подкладочная и прокладочная ткань полотняного переплетения из пряжи среднего качества.

[3] Осоавиахи́м (О́бщество соде́йствия обо́роне, авиацио́нному и хими́ческому строи́тельству аббрев. ОАХ) – советская общественно-политическая оборонная организация, существовавшая в 1927—1948 годы, предшественник ДОСААФа.

[4] «Готов к противовоздушной и противохимической обороне», прообраз норм ГТО.

Глава 14

Лицо Глафиры Митрофановны неожиданно «разгладилось» и приняло умиротворяющее выражение:

– Как знала, что пригодятся матери ублюдки.

– Черти на них теперь будут воду в аду возить? – хохотнул я, пожирая глазами застольное изобилие – жрать хотелось неимоверно. Даже желудок начал исторгать недовольные звуки, грозя сожрать сам себя.

– Всё намного серьезней, чем это думают некоторые… – фыркнула мамаша, но хорошее настроение моя «шутка» ей не перебила. – Ну, чего сидим, как неродные? Налетай, молодежь! В следующий раз такое изобилие не скоро увидите – проклятая немчура почти всех моих кур поизвела!

Ну, меня долго упрашивать не надо. Я накинулся на еду как бешеный голодный бегемот, сметая со стола всё, до чего смогли дотянуться мои руки. А дотянуться они смогли буквально до всего. В ход пошла вареная картошечка, которую мне щедро навалила в миску сама Глафира Митрофановна, а Акулинка положила с краю громадную куриную ножку, отломанную от запечённой курицы. А салат я уже зачерпнул сам большой деревянной ложкой, больше напоминающей половник.

Разговаривать было недосуг – «молодой растущий организм» требовал срочного насыщения. Я ел и ел, ел и ел, но никак не мог насытиться. Пища со свистом улетала внутрь моего ненасытного желудка, словно в черную дыру. Да он что у него… вернее, уже у меня, совсем безразмерный, что ли?

Не отрываясь от пищи, я взглянул на задумчиво улыбающуюся каким-то своим мыслям Глафиру Митрофановну, словно транслируя ей немой вопрос: чего это со мной происходит, а? Ведь я за каких-то пять минут сожрал столько жратвы, что хватило бы на целый взвод солдат. И всё равно не мог остановиться.

– Ты ешь-ешь, не стесняйся, – все-таки заметила мамаша моё удивленное выражение лица. – У тебя сейчас идет мощнейшая перестройка организма. Метаболизм жуткий – вся пища сгорает, как в паровозной топке, – словно читая лекцию, разъясняла она мне «простые» истины. – А то, что ты сумел провернуть на кладбище – вообще уму непостижимо! Так ускорить внутренний поток времени будучи новиком… – Она даже головой покачала от удивления.

– Вафа бабуля то фе фамое мне фказала, – прошамкал я с набитым ртом, стараясь поскорее всё это проглотить. Похоже разговор потихоньку перетёк в нужное мне русло.

– Видимо, не зря она тебя в всё-таки выбрала…

– А еще сказала, – наконец-то очистив рот, внятно произнес я, – что я уже не новик. Одна веда уже в кармане! – с гордостью произнес я.

– Так ты почувствовал, как твой ведовской промысел вырос? – В глазах Глафиры Митрофановны появился живой интерес.

Если принять во внимание, что о ней рассказывала Акулина, этот интерес становится понятным. Это исследовательский интерес настоящего ученого, насильно лишённого любимого дела.

– А как я должен был это почувствовать? – уточнил я её вопрос, который меня тоже весьма интересовал. Можно сказать, что жизненно.

– У всех по-разному это бывает, – пожала плечами Глафира Митрофановна. – У кого-то похоже на сильное алкогольное опьянение, у кого-то – на наркотическое, а у некоторых, вообще, сродни половому оргазму.

– Как раз последнее, наверное, ближе всего по ощущениям, – признался я, а Акулинка густо покраснела и недовольно зыркнула глазами в мою сторону. Вот ведь собственница какая!

При девушке (я так понимаю, еще почти и не целованной), конечно, этого было бы лучше не говорить, но мне нужно было как можно быстрее разобраться с собой. А лучшего специалиста в области ведьмачьих дел, чем её мамаша, мне не сыскать. Да и вообще никакого другого спеца не сыскать. Таким потусторонним делам ни в каких советских университетах не учат.

– Отлично! – воскликнула Глафира Митрофановна. – Это еще раз подтверждает мою теорию, что у сильных ведьм или ведьмаков усиление дара сопровождается «переживаниями» в виде оргазма…

– Мама, а можно как-то за столом не обсуждать такие темы? – неожиданно вспылила Акулина.

– Неужели? – Мамаша отвела от меня свой проницательный взгляд и уставилась на дочь так, словно в первый раз её увидела. – Ни слова о том, что ведьм, колдовства и прочего ненаучного бреда не существует? Я не узнаю тебя, доча! – Глафира Митрофановна перевела взгляд с Акулины на меня и затем обратно. – Браво, Роман! – Тёщенька неожиданно громко захлопала в ладоши. – И дня не прошло, а тебе удалось невозможное – перевоспитать нашу строптивицу!

– Мама! – Красивое личико девушки стало напоминать оттенком вареную свёклу. – Как же я вас ненавижу! – Она резко вскочила и выбежала из избы на улицу, закрыв лицо руками.

– Да повзрослей ты уже, наконец! – крикнула ей в спину мамаша.

– Глафира Митрофановна, – произнес я, заступаясь за девушку, – не хочу лезть в ваши семейные дела, но это уже перебор! Это же ваша родная дочь! Немного ласки и участия…

– Еще и ты меня учить будешь? – вновь фыркнула тётка, поднимаясь со своего места. – Сама как-нибудь разберусь…

Она прошла в угол горницы, в котором раскорячился на полстены массивный резной буфет, которому на вид было лет сто, не меньше. Открыв дверцу, мамаша сняла с полки пузатый графин, заткнутый стеклянной пробкой, в котором плескалась какая-то зеленоватая жидкость.

Одной рукой зацепив с полки графин, другой – две большие граненые стопки, она вернулась за стол, поставив передо мной хрустальную тару.

– Наливай, ведьмак! – распорядилась она, подвигнув ко мне пустые стопки. – Материна наливка, с небольшой моей доработкой! – как бы между прочим добавила мамаша. – На колдовских травках настоянная, ведьмовской силой зачарована! – подняв указательный палец вверх, что должно было, наверное, означать высшее качество продукта, сообщила Глафира Митрофановна.

Возражать смысла никакого не было, поэтому я послушно снял пробку с графина, а после поднял бутылку со стола. Обоняния коснулся одуряющий аромат каких-то лесных трав. У меня даже от одного запаха моментально закружилась голова.

Однако, несмотря на этот не слишком приятный момент, неожиданно отступила накопившаяся за день усталость и прояснилось в мозгах, как будто после душного помещения я вышел на свежий лесной воздух.

Наскоро наполнил пустые стопки, я подвинул одну из них мамаше и поинтересовался:

– За что пить будем, Глафира Митрофановна?

– А за тебя и выпьем, – весело отозвалась тётка. – За рождение нового ведьмака! – Она отсалютовала мне наполненной тарой и залпом махнула её содержимое.

– Ну, за меня, так за меня, – не стал я спорить с хозяйкой дома, и тоже лихо закинул внутрь стопку бабкиной зеленой настойки.

Вжух! – Обожгло слизистую крепкое пойло, оказавшееся, наверное, чуть ли не чистым спиртом, на котором настаивали неизвестные мне колдовские травы.

Но на вкус – весьма приятственная гадость. Но не успел я насладиться замечательным послевкусием настойки, как она, резво прокатившись по пищеводу, разорвалась в желудке настоящей ядерной бомбой! Горячая «ударная» волна разошлась по всему организму, вышибая слёзы из глаз и отдавая приятной ломотой в темечке.

– Однако… – прохрипел я перехваченным спазмом горлом, утирая брызнувшие слёзы. – Предупреждать надо, Глафира Митрофановна…

– Предупреждаю! – усмехнулась мамашка, уже сама разливая по второй.

– Не спешим? – Я еще и отдышаться от первой не успел, а она частит.

– Ты просто не распробовал, – отмахнулась она. – Для настоящих ведьмачек и ведьмаков эта настойка – нектар и амброзия в одном флаконе! Когда поймешь – за уши не оттащишь! А у меня больше не осталось, и мать уже не сготовит… – с сожалением произнесла она. – Ну, ладно, как в силу войдешь, вместе этого зелья наварим. Рецепт у меня имеется.

А вот это хороший знак! Стала бы Митрофановна так «прозрачно» намекать, если бы не рассматривала наше с ней дальнейшее сотрудничество.

– Ловлю на слове, Глафира Митрофановна! – А что? За язык её никто не тянул. Хотя я пока никакого волшебного действия этой наливки, кроме приятного вкуса и неимоверной крепости, не заметил. Не распробовал, наверное.

– Вторую, как водится, за родителей! – Тостанула на этот раз тётка. – Земля им пухом! Твои-то живы еще?

– Вот знать бы? – Пожал я плечами. – С башкой у меня полный непорядок, мамаша, просто сплошная ромашка…

– Это как? – удивленно остановила стопку у самых губ Глафира Митрофановна.

– А так, все гадаю: тут – помню, а тут – не помню… Я даже имя своё настоящее забыл! И если бы не документы, так бы и ходил в Иванах, родства не помнящих…

– Давай выпьем, – предложила тётка, а после обсудим… За родителей! – И недрогнувшей рукой закинула в себя очередную дозу зелья.

Я поднял свою стопку и нерешительно поднёс к лицу. Меня и первая-то еще не отпустила – я чувствовал, что ноги меня совсем перестали слушаться. И, если придётся вставать, боюсь, заплетаться начнут. А вот мамаше, судя по довольному виду, хоть бы хрен! Вот как у неё так получается?

– Похоже, что до уровня настоящего ведьмака я еще не дорос… – едва слышно буркнул я себе под нос. – За родителей! – уже громче произнес я и, выдохнув, залил в себя вторую.

Рот вновь нещадно обожгло, но я уже был к этому готов. На этот раз жахнуло в желудке уже не так ярко, однако, разошедшаяся волна тепла была куда мощнее. А по мозгам вдарило так, что я едва не окосел. Картинка окружающей реальности вдруг раздвоилась, что мне пришлось приложить изрядные усилия, чтобы собрать глаза вместе.

С трудом, но я-таки сумел взять себя под контроль. А то что мамашка подумает? Что мужичок никчемный попался – с двух рюмок вышибает. А у неё ещё ни в одном глазу! Чувствую, что не смогу я выиграть это соревнование!

– Ты это, парниша, огурчиком малосольным закуси, – посоветовала тётка, подвинув ко мне миску с зелёными пупырчатыми овощами, которую я поперву-то и не заметил.

– После второй не закусываю[1], – грузно навалившись на стол локтями, развязно произнес я чутка измененную фразу еще не известную в этом времени.

– Ты бы не ерепенился, соколик, – усмехнулась Глафира Митрофановна, – а закусывал! Это я тебе как медик советую! Тебе еще минимум одну стопку выпить придётся…

– Третью? – переспросил я, натурально чувствуя, как всасывается в кровь «зеленый змий». – Да легко! – Но огурчик из миски все-таки взял, и с хрустом его откусил. – Так что там со мной приключилось, что всю память отшибло?

– Ранение серьёзное, – произнесла Глафира Митрофановна, – осколочное, проникающее в мозг. – Когда Акулинка тебя притащила, я думала не жилец ты… Но уступив её просьбе, прооперировала… – Сказав это, она внимательно отследила мою реакцию. – Вижу, сообщила уже доча…

– Что вы, мамаша, хирург? Да еще и с ученой степенью доцента? Да, рассказала Акулина вашу печальную историю, – признался я. – Сочувствую…

– Да чтоб ты понимал! – с горечью произнесла Глафира Митрофановна. – Этапы, лагеря – это сущие мелочи, по сравнению с тем, что они уничтожили все результаты моей многолетней работы! Сволочи! Ненавижу! – Она судорожно сжала кулаки. – Я ведь матери раньше не помогала – знала, на чем её дар завязан. Чем больше она людям будет вредить, тем выше в чинах вырастет. А я, наоборот, хотела людям помогать, чтобы делами добрыми отмолить её душу грешную… Но мать права оказалась – не оценили люди… Осудили, унизили, уничтожили всё, чем я жила! Жизнь мне сломали! Нет у меня теперь в ней никакого смысла… Только гнусное чувство мести…

Я молчал и не вмешивался, тихо слушая, как Глафира Митрофановна изливает мне свою душу. Много зла ей причинили люди. Превратили изначально светлую девушку, умницу и красавицу (даже лагеря не смогли полностью уничтожить её былую красоту) в озлобленную склочную тётку.

И не факт, что из этого состояния её можно обратно «к свету» вернуть. Но как бы там ни было, а я попытаюсь. Ведь хороших людей на свете больше. Много больше! Хотя, зачастую, бал в нашем мире правят, как раз, настоящие сволочи. Вот к ним-то доставшуюся мне темную силу и применять можно без всяких ограничений, чтобы жизнь малиной не казалась.

– Глафира Митрофановна! – всё-таки не выдержал я. – Да о чём вы говорите? Как так не осталось у вас никакого смысла в жизни? А семья? А дочь? Она у вас просто чудесная девушка! Добрая, отзывчивая, отважная! – зачастил я. – Меня, вот, спасла… Любит вас, хоть и не сходитесь вы сейчас в некоторых вопросах. Думаю, что она такая же, какой и вы были в молодости. Так вспомните всё хорошее! Нельзя жить одной лишь чёрной местью.

– А что, понравилась тебе моя Акулинка? – Глафира Митрофановна проницательно взглянула мне в глаза. – Так вот и женись на ней. Породнимся. А детки ваши такую силу ведовскую обрести смогут… Такие задатки меж собой скрестить, а после и им подыскать подходящие пары…

– Так-так, тещенька! – произнес я, повысив голос. – Не кажется ли вам, что это уже натуральной евгеникой[2] попахивает? На скользкую дорожку ступаете, Глафира Митрофановна! Хотите нацистам уподобиться? Тогда давайте уже всех неполноценных, кто без задатка ведовского, «под нож» определять. Только помните, что кто-то может и вас в неполноценные записать…

– А ты откуда об этом знаешь? О евгенике? – Неожиданно «сделала» стойку товарищ доцент.

О! Вот как раз и для тёщеньки шикарный псевдоним нарисовался. Товарищ Доцент – звучит!

– Мать писала, – усмехнувшись, пожал я плечами.

– Что-то ты темнишь, товарищ красноармеец, – вернула мне ответную усмешку Глафира Митрофановна. – Такое ощущение, что ты не консерваторию кончал, а учебное заведение совсем другой направленности. Да и речь у тебя слишком… странная, что ль… Словечки необычные временами проскакивают… Словно наш ты… и не наш…

– О как! Так тещенька меня тоже, выходит, раскусила? Опытная стерва! И глаз наметан. Ну, так зона и лагеря – та еще школа жизни. А я ведь, действительно, человек совсем другого времени и совсем другой страны. И это, наверное, внимательному человеку бросается «в глаза».

– А давай-ка начистоту, «товарищ», – неожиданно предложила она. – Кто ты на самом деле?

– Да кабы знать, Глафира Митрофановна? – виновато развел я руками. Рассказывать, что я из будущего я ей не собирался. Легенда с амнезией есть, и я буду её придерживаться, чего бы мне это ни стоило. – Не помню же ни черта!

– А я тебе вот что скажу… – Мамашка вытащила из-под стола руку, в которой оказался зажат наган убитого полицая, и направила ствол прямо мне в лоб. – А не засланный ли ты фрицами казачок? Руки на стол! Быстро! Ферштейн, немчура?

И когда только успела вооружиться? Я ведь и заметить не успел.

– Э-э-э, мамаша, вы чего, с дуба рухнули? – возмутился я, но руки на стол положил.

С неё станется – психованная после всех жизненных невзгод. Пальнет еще. А промазать тут сложно.

– Или настойка вам в голову дала? Какой я фриц? – продолжал я заговаривать ей зубы, прикидывая как половчее выдернуть наган из её руки. – Сами подумайте: мог я сам себе такую рану нанести, чтобы к вам в доверие втереться? И двух полицаев при вас же заземлил…

– Полицаи для фрицев, что мусор, – возразила тётка, и не думая отводить от меня ствол. – Легко пришьют и не почешутся.

– Погодите, а вам-то до всего этого какое дело? Вы же пять минут назад на весь мир обижены были, – напомнил я. – Чуть не весь род людской ненавидели…

– Ты горячее с мокрым-то не путай, касатик! – злобно усмехнулась тётка, на мгновение став похожей на свою мертвую мать-ведьму в нашу первую с ней встречу. – Я хоть и мести желаю, но я – русская! И всякой погани фашисткой по моей родной земле, как у себя дома, ходить не позволю! А вот как фрицев погоним, так и для мести время появится. А пока – ни-ни!

Ага, вот оно, оказывается, как? А что, так можно было? Ненавидящая весь род человеческий дочь ведьмы, оказывается, ярая патриотка? Твою мать, да у меня сейчас разрыв всех шаблонов случился.

– А ну говори, гад, – и она большим пальцем оттянула курок, показав, что намерения у неё весьма серьёзные, – с какой целью под красноармейца рядишься? Ну? Пальну «на три»! Раз! Два…

[1] Фраза «После первого стакана не закусываю» появилась в 1959 году после выхода фильма «Судьба человека». В немецком плену главный герой отказался закусывать после первого стакана. Фильм «Судьба человека» – советская военная драма режиссёра Сергея Бондарчука (он же играет главную роль), снятая на основе одноименного рассказа Михаила Александровича Шолохова «Судьба человека» (1956 г.), премьера фильма состоялась 12 апреля 1959 года.

[2] Евге́ника – учение об улучшении человека при помощи искусственного отбора (селекции). Учение было призвано бороться с явлениями вырождения в человеческом генофонде.