Текст книги ""Фантастика 2026-33". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

– И не мечтай! – Жёстко произнесла старуха. – Не жилец он! – Как отрезала она.

– Тогда хотя бы похоронить его по-человечески… – пробасил Мазила, с хрустом сжимая и разжимая кулаки. Он всегда так делал, когда жутко нервничал. – Эти ведь не похоронят…

– Ироды-то? – уточнила старушка. – Эти точно не похоронят. Навидалася я в детстве таких же, продавших Родину и память предков за тридцать серебряников. Тогда их полицаями, да фашистскими холуями обзывали… Тьфу, погань! – Старуха сморщилась, и её морщинистое лицо превратилось в натуральное печёное яблоко. – Когда уже вы, робятки, окончательно до нас придёте и вес этот сор вычистите?

– Скоро, мать, скоро! – твердо и прямо глядя хозяйке в глаза, произнёс Рэпер, словно клятву давал. – Всех вычистим, дай только сроку маленько.

– Спасибо, внучок, – серьёзно произнесла старуха. – Что-что, а ждать мы привычные. Дождемся! В сорок четвертом же дождалися. А уж на что фрицы сильными были, всё одно сломили гадов! Ступайте с Богом, ребятки! Господь вас храни!

– Спасибо, мать! – Рэпер со слезами на глазах обнял бабку здоровой рукой и поцеловал её в дряблую щеку.

– Бабуль… – Аккуратно сдавил их в своих медвежьих объятиях и Мазила. – И тебя пусть Господь хранит!

– Вот что, робятки, негоже командира вашего под открытым небом оставлять – заносите его дом, – распорядилась старуха. – Акулине, думаю, такое соседство не повредит. А то, глядишь, и поможет отойти поскорее… – Вновь смахнув слезинку, произнесла он. – На миру, как бають, и смерть красна. Всё не в одиночку… Несите его в дом, касатики.

Парни бережно подхватили меня на руки и осторожно занесли в избу. В сенях остро пахло сушеными травами, пучки которых были в изобилии развешаны на стенах. Но меня быстро пронесли горницу, обойдя большую беленую печь, занявшую едва ли не полдома. Темные бревенчатые стены и потолок, массивная мебель явно ручной работы – я как будто перенесся во времени на полвека-век.

– Вот сюда, на мою кровать ложите, – указала старуха на пустующую кровать с кованой металлической спинкой и панцирной сеткой, накрытой толстой периной.

Кроватей в горнице оказалось две: на второй неподвижно лежала изможденная худая старуха с желтым восковым лицом. Если не знать, что она ещё жива, так легко за мертвую можно принять. В комнате было темновато – окна задернуты плотными шторами, так что больше ничего рассмотреть я не успел, разве что закрытое каким-то одеялом большое зеркало.

Кровати стояли в углу, буквой «Г» и изголовьями друг к другу. Видимо, чтобы старухам при жизни было легче общаться, не напрягая голоса. Меня уложили на кровать, а голова умирающей «ведьмы» оказалась совсем рядом. Но меня это вообще не напрягало. Меня сейчас напрячь уже ничего не могло.

– Всё, робятки, прощайтесь… А после я вас покормлю, – произнесла старуха, выходя из избы.

– Командир… – Тяжело дыша, произнес Рэпер, склонившись надо мной. – Не помирай… слышишь!

– Да… слышу-слышу… – прошептал я. На большее уже не хватило сил.

– Выживи, сука, любой ценой выживи, Чума! Понял? – произнес Рэпер, а я почувствовал, как на мое лицо упала несколько горячих капель влаги.

– Сырость… не разводи… боец… – прохрипел я, догадавшись, что это совсем не кровь.

– Держись, командир! – коротко произнес Мазила.

– Валите уже… – прошептал я. – Время… дорого!

Рэпер распрямился и встал возле кровати по стойке смирно. Рядом с ним застыл и Мазила. Синхронно отдав мне честь, они, больше не оборачиваясь, вышли из избы. После того, как хлопнула входная дверь, силы меня окончательно покинули. Накатило оцепенение. Ног я и без того не чувствовал, а сейчас начали мерзнуть руки. В голове поселилась какая-то гулкая пустота.

– Жить хочешь, касатик? – неожиданно раздался в этой пустоте чей-то слабый и свистящий шёпот.

Самое интересное, что голос этот я слышал не ушами, он просто прозвучал у меня в голове, отдаваясь в висках шорохом морского прибоя.

– А что… – сбросив оцепенение, шевельнул я губами, – есть… варианты?

[1] Золовка – сестра мужа.

[2] Зало́жные поко́йники – по славянским верованиям, умершие неестественной смертью люди, не получившие после смерти успокоения. Считалось, что они возвращаются в мир живых и продолжают своё существование на земле в качестве мифических существ. К «заложным покойникам» обычно причисляли умерших насильственной смертью, самоубийц, умерших от пьянства, утопленников, некрещёных детей, колдунов и ведьм.

[3] Ю́шка, ю́ха – просторечное название крови. ·

[4] Возникновение слова «заложный» он связывал с самим способом захоронения; тело в гробу укладывали лицом вниз, яму закладывали (отсюда и название «заложные») камнями и ветками.

[5] В отличие от «обычных» покойников, так называемых «родителей», – «нечистых» хоронили не на кладбище, а на обочинах и перекрёстках дорог, границах полей, в лесу, в болотах, в оврагах, то есть за пределами церковной ограды, так как считалось, что они «прокляты родителями и земля их не принимает».

Глава 4

– Услышал! – Донесся до меня словно бы облегченный «выдох», хотя в избе продолжала стоять звенящая тишина. – Значит, не ошиблася старая – есть в нём задаток…

– Кто… ты?.. – продолжал я хрипеть, не в силах приподнять голову от подушки. Сил, чтобы осмотреться уж не было. Даже невесомые прежде веки все сильнее с каждым мгновением наливались свинцовой тяжестью, не давая больше раскрыть глаза. – Подойди… не вижу…

– Побереги остатки сил, хлопчик! – прошелестел голос в моей голове. – Говори без звука – лишь силой мысли.

– Я же… тля… – Меня вновь скрутил приступ кашля. Я почувствовал, что по подбородку вновь потекла теплая и густая влага. – … не гребаный… телепат… – Булькнув кровью, сумел выдавить я.

– Я тоже не телепат, но ты меня всё-таки «слышишь», – возразил голос в моей голове. – Сделай это! У тебя получится! – продолжил он меня уговаривать.

– Как же всё, сука, достало! – подумал я, чувствуя накатывающие подобно морскому прибою волны холода и понимая, что вот-вот отдам концы. А голос, похоже, просто слуховая галлюцинация перед смертью. – А жить так хочется, ребята! И вылезать уж мочи нет![1] – Неожиданно пришли мне на ум строчки фронтовой песни, перепетой в свое время «Чижом и Компанией».

– Поверь мне, милок, – звучавший в моей голове голос вновь проявился, – бывают такие моменты, когда желание умереть во стократ сильнее…

Незримая «завеса», разделяющая сознания, неожиданно приподнялась, и меня затопило такой чудовищной волной непереносимой боли, которую я и представить себе не мог даже в самом жутком кошмаре. Кричать я уже не мог, а моё и без того истерзанное тело резко скрутило судорогой и затрясло «в припадке». Это длилось всего лишь мгновение. Мимолетное. Занявшее секунду, а, возможно, десятки и сотые её доли. Но мне хватило с лихвой, чтобы как следует это прочувствовать…

– Теперь понимаешь, касатик, как я хочу умереть? – Чудовищная боль ушла, оставив лишь «привычные» страдания от ранений.

– Так ты та самая ведьма? Золовка Акулина? – Догадался я, припомнив рассказ приютившей нас бабки.

– Пять дён терзает меня ведовская сила… Пять дён на пороге стою… Помоги, касатик! Нету моченьки моей эту муку терпеть!

– Как помочь? Чем? — Не знаю, может быть, я действительно такой долбанутый на всю голову, как мне бывшая всегда говорила, но пройти мимо чужой беды я не могу. – Я ведь тоже… Как бы это сказать? Несколько не в форме…

– Знаю, родной, знаю! — Заметался в моей голове шелестящий шепоток мучающейся старухи. – Я поэтому до тебя дотянуться и смогла, что мы оба на пороге стоим…

– На каком еще пороге?

– На границе, — ответила Акулина, – м ежду жизнью и смертью. Только меня дар ведовской крепко на земле грешной держит. Спокойно уйти не дает. А срок мой весь вышел. И жить мне неможно, и умереть никак. Не успела я силу передать – некому было…

– А мне теперь передать, значит, можешь? — Спросил я напрямую – не люблю ходить вокруг, да около.

– Тебе могу, касатик, — тоже не стала юлить ведьма, – задаток у тебя хороший имеется! Даже у меня такого не было – примет тебя сила. Но только, если сам на это пойдешь. По собственной доброй воле. Я ведь тебе не просто так завесу на мгновение приоткрыла… Чтобы понял, что ждёт тебя в конце ведовского пути…

– Если я твой дар приму – не умру сегодня? – Я подошел к самому главному для себя вопросу.

Ведь склеив ласты, я исчезну. Навсегда. Как личность. Даже, если и существует это пресловутое «перерождение душ», вновь возродившись в новом теле я ничего не буду помнить об этой своей жизни. Такого меня, каков я есть, уже никогда не будет. И, если появилась возможность задержаться на этом свете подольше – я ей обязательно воспользуюсь.

А все грядущие проблемы буду разруливать по мере их возникновения. Вот только стоит еще уточнить некоторые нюансы владения этой самой ведьмовской силой. А то окажется еще, что обязательно нужно будет пить кровь девственниц, или есть младенцев на ужин. На такое безобразие подписываться я не хочу.

Хотя… С девственницами еще туда-сюда, можно затариться необходимым продуктом на какой-нибудь станции переливания крови. А вот с младенцами явный перебор.

– Да, – подтвердила ведьма, – твоя душа останется в этом мире, и не уйдёт за грань. И никакой крови девственниц и младенцев на ужин! — Акулина даже шутить пыталась под прессом жесточайшей боли, которую я и мгновения вытерпеть не мог. – Это действительно перебор!

Вот, тля! Она что, все мои мысли читает?

– Но дар обязательно будет требовать от тебя «пищи» – темной ворожбы. Иначе – накажет! Не так сильно, как в моём случае… Но поверь – тебе не понравится! – Продолжала наставлять меня ведьма. – Я всю жизнь выкручивалась, стараясь сильно не вредить людям. Но, чем больше ты творишь «зла», тем сильнее растут твои «веды»…

– Веды? А это что за зверь?

– Веды – это чин ведуна или ведьмы в общей иерархии. Всего вед тринадцать. Я доросла лишь до второй, потому что всю жизнь выкручивалась только мелким злодейством, стараясь больше помогать людям, чем причинять им зло. Чем выше чин ведуна, тем более мощными и разрушительными будут его воздействия на реальность. Но ведьм высшего чина после столетий преследования их святой церковью, почитай, и не осталось уже. Я лишь единожды встретила свою «товарку по ремеслу» – шулму, калмыкскую степную колдунью семи вед. Так вот, она легко могла устроить песчаную бурю и похоронить под ней целый город. На тот момент её возраст перевалил за три столетия…

– Сколько? – перебил я Акулину. – Три сотни лет?

– С повышением чина развивается не только сила ведьмака, но и его бренное тело. Мне почти сто пять! За всю свою жизнь я ни разу не болела! Можно сказать, ухожу в расцвете сил… С тремя ведами был бы шанс дотянуть до полутора сотен.

– Это значит, что мне волей-неволей придётся творить «зло»? Хоть какое-нибудь, чтобы элементарно выжить?

– Да, — вновь честно ответила старуха. – Но я знаю, как тебе в этом помочь. И точно знаю, что ты справишься!Да и мне, старой, весьма поможешь избавиться от этой непосильной но…

Мысленная связь неожиданно прервалась на полуслове, а я, уже наяву, услышал жуткий надрывный крик и протяжный стон, преходящий в невнятные стенания. Похоже, что Акулину настиг очередной приступ. Но меня, отчего-то, уже совсем не трогали её вопли. Мне стало как-то всё равно. Словно всё произошедшее происходило где-то далеко-далеко, и абсолютно не со мной. Похоже, что я уже всё…

– Протяни руку за голову! – Вдруг просипел над моим ухом сорванный истошными криками голос ведьмы. – Скорее! Ты уже уходишь за грань!

Я шевельнул холодеющей рукой, с трудом отрывая её от матраса. Неожиданно накатил страх: а вдруг всё это бред? Бред моего отключающегося сознания? И, несмотря на все ухищрения, я сейчас умру? Вот прямо сейчас… сию же минуту… А ведь я еще не такой старый, и у меня еще масса планов… Чудовищным усилием воли я задвинул этот страх в самый дальний и «пыльный чулан» своего мозга и вплотную занялся непослушной рукой.

Для того, чтобы закинуть её за голову, потребовались неимоверные усилия. Рука падала обратно на кровать, съезжала с подушки, я никак не мог просунуть её сквозь кованные прутья спинки кровати… А темный бревенчатый потолок уже начал вращаться перед моими глазами, постепенно тускнея всё больше и сильнее, и уходя в вечный мрак. Или это я уходил во мрак? Похоже, что именно я.

Последним усилием я, наконец-то, пропихнул свою расслабленную холодную кисть сквозь прутья и почувствовал, как в нее вцепилась цепкая старухина рука. Я ощутил прикосновение к своим пальцами сухой кожи умирающей ведьмы и испытал на прочность крепость её захвата. Надо признать, что вцепилась она на совесть. Я понял это даже своим сознанием, тухнущим словно свеча на ветру.

– Принимаешь ли ты мой дар по собственному желанию? – зачастила Акулина, стараясь как-то удержать меня на этом свете. – Отвечай!

– Да… – Прохрипел я вместо ответа, чувствуя, как начинается предсмертная агония.

– Понимаешь ли ты всю ответственность этого решения?

Меня затрясло, а смертельный холод вцепился костлявой рукой мне в глотку. Но все-таки я успел выхаркнуть:

– Да…

– Тогда прими эту силу целиком и полностью! Растворись в ней без остатка! Теперь ты – лишь часть силы, а она – лишь часть тебя! Лишь вместе вы единое целое! Она твоя навеки вечные…

– Да-да-да… – Чего там еще кричала ведьма, я уже не понимал, но на всякий случай безостановочно соглашался до тех пор, пока моё сознание окончательно не потухло.

– Найди книгу! – Было последним, что я расслышал от облегченно вздохнувшей старухи, наконец-то освободившейся от своей непосильной ноши, которая тяжелым ярмом легла уже на мою душу.

Так ли оно было на самом деле, либо мне всё привиделось, прислышалось, да примерещилось, я так и не понял. Я «с головой» ухнул в темное небытие вековечного хаоса, существовавшего до рождения мироздания, и который будет существовать даже после конца всех времен, и погружался всё глубже и глубже, пока не растворился в нём окончательно.

– Ох, ты ж, божечки мои, отошла сердешная! – Было первое, что я услышал, вновь выплыв из вязкого мрака безвременья. – И силу тебе не передала! Как же мы теперь будем-то, а доча? Ведь был жа у тебя задаток-то… Был! Твоею сила ведьмовская должна была стать! И кому ж теперь её дар отошел, раз твоя бабка спокойно умереть смогла?

Голос был высокий. Женский. Слегка подрагивающий и визгливый. И явно чем-то напуганный. В нем четко ощущались «нотки» панического страха и неуверенности «в завтрашнем дне», окрашенными отчего-то в ядовито-желтые тона. Я словно бы видел произнесенные слова наяву, даже не открывая своих глаз.

А старуха, выходит, отошла-таки? Отмучилась бедная? Я до сих пор помнил приоткрытую на мгновение завесу боли, с которой ведьма существовала несколько дней. Меня едва опять колотить не начало от этих «веселых» воспоминаний. Пусть ей земля пухом – она за все свои грехи с лихвою страданиями рассчиталась.

– Сколько раз вам говорить, мама⁈ – В раздавшемся следом сердитом и звонком девичьем голоске, наоборот, преобладали красные оттенки решительности, разбавленные серо-стальным цветом отваги и упорства. – Нету никакого вашего боженьки! И бабушка никакая не ведьма! И не существует никаких волшебных сил – враки всё это! Церковные происки – опиум для народа! И я, как комсомолка, во весь этот поповский псевдонаучный бред не верю! И верить не собираюсь!

Комсомолка? Да ну нах! Я всё еще туго соображал, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли. На этих территориях комсомол, как, впрочем, и коммунистическая партия, были под запретом уже десяток лет. Откуда бы ей здесь взяться?

Да и вообще, откуда взялись все эти женщины? Голоса старух, что встретившей нас у ворот, что помирающей ведьмы, я прекрасно запомнил. Такому фокусу я научился еще мальчишкой, развивая память под руководством деда. Хотя… Вот этот задорный голосок молодой комсомолки мне кого-то очень сильно напоминал… Вот только я никак не мог понять – кого же именно?

– Акулинка! – Охнула женщина, испугавшись еще сильнее. Отчего визуальные оттенки её голоса приобрели еще более насыщенный желтый свет. – И думать не смей про комсомол! Нишкни даже! Забыла, кого сейчас в Тарасовке расквартировали? Настоящих зверей! Нацистов-эсэсовцев! Так что про комсомол свой и думать забудь! Как будто не было его никогда! – На повышенных тонах заистерила испуганная мамаша.

Ан, нет! Всё правильно – за комсомол здесь можно реально отхватить. А кого же в Тарасовке-то разместили, если мамаша их эсэсовцами и нацистами обзывает? Неужели, нацгвардию сюда незаметно перебросили? Надеюсь, что бабка моим бойцам тоже об этом рассказала. Значит, не просто так мы на мины нарвались – готовится здесь что-то серьёзное. Главное, чтобы пацаны обратно дойти сумели…

– Без бабкиной силы нам теперь даже на выселках спокойной жизни не будет! – продолжала распекать женщина свою явно упертую дочурку. – И этого паренька прятать придётся, некому теперь его мороком прикрывать… Ну, и зачем нужно было этого раненного солдатика к нам в дом тащить?

Ага, это уже обо мне разговор пошёл. За паренька, конечно, спасибо! Давно уже меня так никто не называл. Я ведь уже весьма возрастной дядька, даже молодым человеком с большой натяжкой не назвать. И мамаша по голосу, пожалуй, даже помоложе меня будет.

– А что, его нужно было просто бросить умирать? – С яростью кинулась на мою защиту храбрая девчушка. – А если бы нацисты нашли, то вообще бы расстреляли или повесили!

– А так повесят нас, дура! – истошно заорала мамаша. – Как Голубевых! Они тоже подранка-солдатика прятали! А теперь всей семьёй рядком на станичной площади на фонарях висят! А я ещё жить хочу! Хочу, понимаешь?

Ох, нихрена же себе! Неужели и до таких зверств гады докатились, что гражданских за сокрытие наших пацанов на столбах вешают, как фрицы в Великую Отечественную?

– Чем так жить – лучше сдохнуть! – Не унималась и девчушка. – Но одного-двух гадов я на тот свет с собой обязательно прихвачу! У меня граната есть!

– Ох, божечки-божечки! – вновь запричитала женщина. – За что нам всё это? Умерла мать, и сила её ушла… А я, дура, надеялась, что тебе дар бабкин отойдёт! Ума немного прибавит! Ведь родня же! Кровная! И задаток у тебя хороший имеется… Жаль мне не достался… Уж, почитай, сколь поколений дар ведовской в нашей семье из рук в руки переходил, и не счесть… – Мамаша громко шмыгнула носом. – Но никогда ещё сила на сторону не уходила…

– Мама! – неожиданно резко воскликнула дочка и, похоже, даже ножкой топнула в сердцах. – Ну что вы несёте? Совсем с ума сбрендили уже со своим колдовством! Нету его! Не бывает! И хватит уже об этом бесконечно талдычить! Если ты не заметила – горе у нас! Бабушка умерла!

Стоп! Узнавание пришло совершенно неожиданно – этот голос я действительно уже слышал. Только он был слегка ниже, грубее и сорван истошным криком. Голос старухи-ведьмы. Акулины. А этот, задорный и молодой – его полная копия! И зовут эту девчушку-комсомолку точно так же. Акулинка-Акулина. Ведьмина внучка, выходит…

Так, по ходу, теперь я чего-то не догонял. Ведь старуха-ведьма «божилась», что никакой кровной родни у неё не осталось. И её золовка, что меня с пацанами у ворот встретила, о том же самом талдычила. Поэтому и дар, дескать, передать некому. В жутких муках умирала…

А у нее, выходит, и дочка есть, и внучка. Да ещё и «с задатком», под ведьмовскую силу заточенным. Это, что же выходит? Развела меня старая карга? Всунула невесть что, а могла бы… Да нет, не может такого быть! Я бы ложь сразу почувствовал. Правду старуха говорила. Так претворяться, никакого лицедейства не хватит.

Не понимаю, как такое может быть. Но, как бы то ни было, а я жив! И вполне сносно себя чувствую: дышится не в пример легче, можно сказать, совсем без проблем. Да и осколочные совсем не беспокоят, как будто их и не было никогда. Только голова болит немного и кружится, словно с глубокого перепоя.

Видать, основательный сотряс после контузии так просто не прошёл… Ага, а всё остальное прошло? Нет, не бывает так! Ты уже дядька взрослый, понимать должо̀н. Черт! Запутался я совсем! Пора, наверное, выходить «из спячки». А там – будь, что будет! Главное, что живой, а с остальным разберемся по ходу пьесы.

Сначала я легонько пошевелил пальцами на ногах. Ведь после ранения я их совсем не чувствовал. Ни пальцев, ни самих ног. Есть подозрение, что каким-то осколком повредило позвоночник, либо нервы перерубило. И, к моей несказанной радости, у меня всё прекрасно получилось! Ноги в норме!

Следом я пошевелил пальцами левой руки – норм, работает! А затем правой, которая была крепко стиснута чем-то «сухим и постепенно остывающим». И я прекрасно знал, что это такое. Моя ладонь до сих пор лежала в руке умершей старухи-ведьмы, сведенной предсмертной судорогой. Мои пальцы оказались зажаты словно в тисках. И я, чтобы не привлекать внимания дочки с мамашей, принялся потихоньку их оттуда выкручивать.

– Ну, и что мы с тобой теперь делать будем? – Голос мамаши неожиданно «сменил оттенок», насыщаясь черными вкраплениями приближающейся депрессии и меланхолии. – Конец нам с тобой, доча, пришёл… Еще твоя пра-пра-прабабка предсказывала закат Ведьминой балки, и конец всей нашей семье… Похоже, что это время пришло…

– Мама, да вы что, совсем не в себе? – А вот Акулинка продолжала полыхать неумной энергией. – Бабушку похоронить надо, а затем вещи собрать – и к партизанам, в лес…

– Не смей так с матерью… – Даже задохнулась от возмущения женщина. – Какие партизаны? Летом ещё туда-сюда, а как мы зимой в лесу выживать будем? Без крова, без еды, без…

Подумать, откуда здесь партизаны ()я не успел – с улицы в дом неожиданно донесся громкий звук приближающейся техники. Если я ничего не путаю – пары мотоциклов. Причем, звук настолько характерный, что я вначале и не поверил, что это именно он. Точно так же работал трофейный дедовский агрегат, который он притащил с войны.

Дед ездил на нём до самой смерти, больше пятидесяти лет! И не сказать, чтобы слишком часто его чинил. Но откуда здесь взялась такая раритетная техника? Наверное, я все-таки что-то попутал – больная голова еще плохо соображала.

Мамаша, видимо, выглянув в окно, заполошно воскликнула:

– Ну, всё, доча – приплыли! Немцы до нас на мотоциклах приехали! Видать, донес уже кто-то…

А я, открыв глаза, реально-таки прифигел. Сквозь распахнутое окошко мне было прекрасно видно подъезжающих к дому людей на двух мотоциклах и в военной форме. И форма эта была мне прекрасно знакома по многочисленным художественным и документальным фильмам о Великой Отечественной – ибо она была военной формой солдат Третьего Рейха.

[1] «На поле танки грохотали» – (другие варианты песни – «По полю танки грохотали» и «Танкист») – советская военная песня. Песня сложена во время Великой Отечественной войны. Представляет собой переделку старой донбасской песни «Молодой коногон», созданной в начале XX века, где рассказывается о гибели рабочего на шахте. Впервые песня о коногоне прозвучала в 1936 году в фильме Леонида Лукова «Я люблю», где её поют молодые донецкие шахтёры.

https://www.youtube.com/watch?v=xGbyMAeY704