Текст книги ""Фантастика 2026-33". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

– А вот это просто отлично! – Пришла в мою голову мысль, кого же выбрать объектом воздействия проклятия. – Надо обязательно забежать к фрицам на кухню! А «на сторону» инфекция не уйдет? Не хотелось бы всю деревню заразить?

– Не должна, – заверила меня мамашка. – Местные не сильно-то с фашистами общаются. Только полицаи…

– А этих уродов и не жалко! – жестко произнес я. – Как бы так постараться, чтобы они со своими близкими не контачили?

– Так может это… партизан к диверсии подключить? – неожиданно подала здравую мысль девчушка. – Я мигом в отряд слетаю – дорога известная. Если узнают, что гарнизон в Тарасовке будет небоеспособен – обязательно подтянутся! Грех таким моментом не воспользоваться.

– А, пожалуй, неплохая мысль! – одобрил я. – Само главное, чтобы они распространение инфекции не допустили! И сами не вляпались!

– Я объясню, что и как делать, – подключилась Глафира Митрофановна.

– Отлично! – На рабочем столе рядом с микроскопом я заметил старенькие наручные часы на потертом кожаном ремешке и секундомер. Секундомер меня не заинтересовал, а вот от часов я бы не отказался. – Не одолжите часы? – спросил я мамашу. – С возвратом, пока собственными не разживусь.

Она скупо кивнула, и я тут же нацепил их на руку, предварительно послушав. Идут, родные! Я подкрутил головку завода, чтоб не остановились во время запланированной операции, и довольно поглядел на окружающих меня женщин.

– Мне пора. Прощаться не будем… И да, Акулина, – окликнул я девушку, в отряде никакой лишней информации обо мне! Ни слова! Ни кто я, ни где я… Можешь только сказать, что работал товарищ Чума, прибывший из самого Центра! И искать меня не надо, если что, я сам их найду. Поняла, товарищ Красавина? Ты – мой единственный связной! Всё, – я еще раз бросил взгляд на часы, – пора.

– А ты не хочешь попробовать активировать печать? – неожиданно поинтересовалась Глафира Митрофановна. – От глупых осечек еще никто не застрахован.

– А вдруг у меня потом силы не хватит для её наполнения? – резонно возразил я.

– Так активированную печать можно удерживать несколько часов, – разъяснила мне Глафира Митрофановна. – Ты в следующий раз нет спешил бы, хлопчик, а «документацию» внимательно прочитал, – укоризненно добавила она. – Веда и лета для чего тебе матерью оставлены?

– Вот вернусь – обязательно почитаю, – скормил я мамашке обещание.

Но я и без её советов хотел этим заняться «на досуге». А разведку необходимо было провести уже сегодня, поки фрицы не хватились пропавших полицаев, и не повысили бдительность. А так, глядишь, и прокатит тихой сапой моя диверсия.

– Нако-вот, возьми, – тетка сняла с полки какую-то сморщенную, черную и уродливую хреновину, похожую на отрубленную в запястье человеческую руку, из каждого пальца которой торчала размохраченая и опаленная «пакля», и протянула мне.

– Чё это за вобла сушеная? – не дрогнув ни единым мускулом, принял я жуткую штуковину, заметив, как от омерзения передернула плечами Акулинка.

– Рука славы, – произнесла Глафира Митрофановна, уже не раз слышимый мною термин.

– И зачем мне сей… кх-м… предмет? – Я покрутил в руках отрубленную и мумифицированную часть руки человека.

– Артефакт это и свойства у него особенные[4], – пояснила мамашка, словно несмышленышу какому. – Пока горят фитили в пальцах – ни одно живое существо тебя заметить не сможет. Даже, если рядом будет. Это как морок, что мать на тебя накидывала. Только пользоваться им может любой простец. Такие артефакты любили заказывать ведьмам средневековые воры-домушники, ведь он не только скрывал преступника от чужих глаз, но еще и отпирал замки и усыплял хозяев.

– Серьезно? – С удивлением поглядел я сморщенную конечность.Ё-моё, да это ж прям Черная рука из детской страшилки, так вот ты какая…

– Нет, конечно, – добродушно рассмеялась Глафира Митрофановна, – байки всё это. Но от чужих глаз точно прикроет. Только поизносилась рука-то – надолго не хватит. Так что будь аккуратен. Спички-то есть, диверсант?

– Я похлопал себя по карманам – спичек, естественно, не оказалось.

– Держи, герой! – Мамашка достала из ящика письменного стола коробок. И протянула его мне.

– Переодеваться будешь, Рома? – наконец-то пискнула Акулинка, которая постепенно пришла в себя. – Я одежду полицая постирала. Она правда немного влажная еще…

– Спасибо, товарищ Красавина, – «официзно» произнес я. – Пиджак, пожалуй, накину… – продолжил я, засовывая мерзко похрустывающую руку сзади за ремень.

Ну, что, капитан Чумаков… Нет! Товарищ Чума к первой разведке боем готов! Пойду, надеру фрицам их розовые задницы!

За те два часа, что я провалялся в кустах, пиджачок убиенного Костыля полностью высох, поэтому я и переложил высушенную конечность мертвяка и спички в его карманы. Зажигать пальцы артефакта я не спешил, стараясь подобраться как можно ближе к Дому культуры, где находилась оккупантская кухня.

Не скажу, чтобы это было сложно. Но будь я в собственном теле, вышло бы куда как ловчее. Пару раз я чудом не попался на зубок каким-то деревенским шавкам, сидевших на цепи. Но, мне удавалось вовремя улизнуть, не поднимая переполох на всю деревню.

План Тарасовки, схематично набросанный мне на бумажке Акулинкой и Глафирой Митрофановной, я постоянно держал в голове. И, наконец-то, добрался до центра деревни. Ничего примечательного здесь не было, если только не брать в расчет большую свежеструганную виселицу, на которой раскачивались в назидание остальным обывателям казненные партизаны и злостные враги Рейха.

[1] Прозектор – специалист медучреждения (либо иной структуры, напр. судебной экспертизы), ведающий вскрытием трупов.

[2] Чашка Пе́три – прозрачный лабораторный сосуд в форме невысокого плоского цилиндра, закрываемого прозрачной крышкой подобной формы, но несколько большего диаметра. Применяется в микробиологи и химии. Изобретена в 1877 году ассистентом Роберта Коха Юлиусом Рихардом Петри.

[3] Нулевой пациент (англ. index case, patient zero) – первый заразившийся пациент в популяции эпидемиологического исследования.

[4] Согласно европейским легендам, свечи, сделанные из жира преступника, зажжённые и помещённые в Руку славы, выполняющую роль подсвечника, ранее принадлежавшую тому же человеку, сделают неподвижными всех, кто увидит свет этих свечей; потушены такие свечи якобы могут быть только с помощью молока. В других легендах в качестве фитилей используются волосы покойника, а свечи в Руке славы якобы будут освещать путь только тому, кто держит Руку с ними. Руке славы также приписывалась способность отпирать любую дверь.

Глава 19

Меня перекосило от злобы, когда я увидел молодую девушку-подростка, её малолетнего брата и родителей, повешенных рядом. Те самые Голубевы, вспомнил я свои первые минуты пребывания в этом времени, что подобно Акулинке укрывали раненого солдатика-красноармейца. Он болтался тут же, на одной с ними перекладине.

Твари! У меня даже скулы свело от ненависти, но я сумел сдержаться. Их, конечно, уже не вернуть, но я надеялся отплатить фашистам сполна. Чтобы отлилась им полной мерой смерть невинных людей… Но сейчас нужно было сосредоточиться над собственным заданием, провалить которое после всего увиденного, я просто не имел права!

Гарнизонная кухня, со слов Глафиры Митрофановны и её дочери, находилась в левом крыле Дома Культуры, где имелся отдельный вход. Немцы выбросили оттуда весь театральный «хлам», а в опустевшем помещении устроили столовую для личного состава. Вот её-то я сейчас и наблюдал из кустов «во всей красе».

Рядом со зданием были «припаркованы» две полевые кухни на колёсах, из труб которых уже во всю поднимался прозрачный дымок. Стало быть, повара фрицев уже не спали, а начали готовить завтрак для сослуживцев. С одной стороны, мне это было на руку – никого из кашеваров не нужно искать в казарме. Рано или поздно кто-нибудь из них выйдет на улицу помешать своё варево, либо подкинуть дровишек в печурку – вот тут-то я их и прищучу!

Однако, чтобы добраться до кухни, мне стоило пересечь открытое и освещенное пространство, огороженное пусть и невысокой, но кованой оградой с острыми зубцами. На кой хрен она сдалась в этой небольшой деревеньке? Но, видимо кому-то очень хотелось. Не суть.

К тому же, на освещенном крыльце главного входа терлась вооруженная охрана. По данным моих осведомителей, все тех же знакомых мне дамочек, здесь у фрицев располагалось настоящее «гнездо», то есть штаб. Поэтому без охраны такого важного места, ну, никак бы не обошлось.

Решив особо не заморачиваться над этой проблемой, я вынул из кармана «Руку славы» и, накрыв её полой пиджака, последовательно зажег все пять пальцев. Раз имеется такая возможность – пусть и магия на меня немного поработает. Зря я, что ли, ведьмаком заделался? Заодно и проверю правдивость слов Глафиры. Может быть, она специально решила меня подставить. Такую вероятность тоже нельзя сбрасывать со счетов. Слишком мало я её знаю.

«Рука» быстро занялась, а в душном ночном воздухе запахло паленой шерстью и тающим прогорклым жиром. Отвратительное сочетание, хочу вам сказать. Но я человек не особо привередливый, и готов на многое, ради достижения поставленной задачи. Теперь, как бы узнать, что черное бабкино колдунство запустилось?

Я огляделся по сторонам, но в такое позднее время никаких прохожих не наблюдалось. Да их и в принципе не могло быть – в Тарасовке с наступлением темноты действовал комендантский час. Я взглянул на артефакт, пальцы которого уже основательно разгорелись и светились довольно мощно. И этот свет должны были непременно увидеть постовые у крыльца и послать кого-нибудь на проверку.

Если такое случится, то я вполне успею ускользнуть, возможно, еще и отправив к праотцам кого-нибудь из охраны… Однако, на свет моего креативного «подсвечника» ни одна фашистская сволочь не обратила внимания. Похоже, что мамашка не обманула, и «Рука славы» исправно выполняла свою функцию – скрывала меня от чужих глаз, не хуже бабкиной мары.

Я поднял артефакт повыше, и этаким бодрым олимпийским факелоносцем добрался до кованной ограды, огораживающей небольшой скверик возле Дома Культуры. Вновь не последовало никакой реакции от фрицев, которые весело и громко что-то обсуждали. Эти ублюдки не выглядели снулыми рыбами, как фашики на въезде в деревню, и выглядели куда как матерее и опаснее своих коллег.

Но, тем не менее, никто из них меня не замечал. Я помахал горящей «рукой» из стороны в сторону, чтобы уж точно привлечь их внимание, но тщетно – меня продолжали упорно игнорировать. Тогда я спокойно прошел сквозь незапертую калитку и, неторопливо продефилировав мимо крыльца, остановился у раскочегаренной походной кухни.

Приятно тянуло разваривающейся кашей, запах которой хоть немного перебил чад от горящего жира и тлеющих волос. Пока я дожидался кашевара, успел внимательно рассмотреть немецкую полевую кухню времен Второй Мировой Войны. Я о таких агрегатах только слышал от деда, но самому видеть так и не довелось.

В общем-то, больших отличий от советского «прицепа-трехкотелки» я не обнаружил. Дед говорил, что подобная трёхкотловая кухня была рассчитана на полное обеспечение питанием отдельной стрелковой роты. Немецкая военно-полевая кухня позволяла готовить одновременно первое и второе блюда, а так же чай или кипяток. В этой конструкции имелись даже краны для подачи чая.

Двигалась такая дура на конной тяге с помощью пары или четвёрки лошадей. Котлы топились либо на дровах, либо на угле. Специальная ёмкость для угля тоже была предусмотрена конструкцией. Но самое интересное, что меня поразило – это большие деревянные колеса, словно у допотопной крестьянской телеги. Отчего, настолько кичившиеся своим техническим производством немцы, не поставили свою кухню «на резину», мне было неведомо[1]. Скорее всего причина была, только я о ней не догадывался.

Наконец, входная дверь распахнулась, и на улицу выскочил полноватый коротыш в белом халате и колпаке. Он прошел совсем рядом, едва не столкнувшись со мной нос к носу, но меня не заметил. Я даже рукой у него перед глазами помахал, когда он открыл заслонку и начал мешать тлеющие в печурке угли кочергой. Но гребаный ганс так ничего и не заметил.

«Дельная штука, – мысленно оценил я удобство „Руки славы“ в диверсионной деятельности. – Такими бы скрывающими артефактами, да снабдить всю нашу фронтовую разведку. Насколько бы снизилась смертность в их рядах!»

Но, мечты-мечтами, а нужно было действовать. Я легонько прикоснулся к плечу повара, подвешивая на него активированную печать «Червлёной дрисни». Он даже не дернулся и не ощутил моего прикосновения. «Рука славы» действительно отрабатывала на славу!

Я с интересом понаблюдал, как колдовская печать буквально ввинтилась в тело фрица, сразу развернув в его организме какую-то бурную деятельность. Немец неожиданно рыгнул и поморщился, а в его упитанном животе что-то громко «заворчало».

– Beim Abendessen musste man nicht zu viel essen, – недовольно пробурчал он, закрывая топку, и исчезая в помещении.

[– Не надо было обжираться за ужином (нем.)]

Ну, вот, дело сделано! И я неторопливо отправился к выходу с огороженного двора. Настроение парило где-то в неведомых высях, оттого, что всё так легко и непринужденно получилось. В том, что моё проклятие сработает, я уже не сомневался. Главное, чтобы «отдачей» не зацепило невинных. Но я наделся, что Акулина успеет привести партизан, которые и доделают то, что мне не по силам.

Я размечтался, расслабился и забыл, где я нахожусь. Повел себя как какой-то сопляк, не имеющий понятия об элементарной дисциплине! Либо это гормоны моего молодого тела на меня так негативно подействовали. Неважно – едва только я совершил такую глупость, мироздание тут же решило мне отплатить «звонкой монетой».

Уже практически подойдя к калитке, я неожиданно услышал за спиной резкий гортанный оклик:

– Halt!

[– Стоять! (нем.)]

Оставив разбирательства, отчего я так внезапно стал заметен, на более удобное время – я резко дернулся к выходу, виляя из стороны в сторону под истошные крики фрицев:

– Partisanen! Feuer!

[– Партизаны! Огонь! (нем.)]

Раздались автоматные очереди, расколотившие вдребезги ночную тишину, и в руку в районе локтя, сжимающую всё ещё чадящий, но неожиданно потухший артефакт, что-то тупо и сильно ударило. Я выронил «проклятые мощи», давшие предательскую «осечку» (о которой, кстати, меня предупреждала мамаша) в кусты и, зажав другой рукой рану, задал стрекача.

Во всю глотку заверещала сирена, поднимая в ружье весь гарнизон фрицев. И я понял, что за мной сейчас начнется настоящая охота. Вломившись в ближайший проулок, я, игнорируя истошный собачий лай, перевалился через забор в первый попавшийся двор. Быстро его миновав, я огородами пробежал до небольшой речушки, протекающей через оккупированное немцами село.

Руку ломило, и она еле двигалась. Уже весь рукав пропитался кровью. Я чувствовал сквозь мокрую и скользкую ткань, как из пулевого отверстия точками выплескивается кровь. Но мне еще повезло, что пуля прошла навылет и не зацепила кость.

Заплетаясь ногами в рыхлом прибрежном песке, я вбежал в прохладную воду, подняв вокруг себя кучу брызг. Если у немцев есть собаки (а по закону подлости они у них обязательно найдутся), то это мне позволит на какое-то время сбить их со своего «горячего» следа, щедро сдобренного кровью.

Пробежав с километр вверх по течению, я остановился. Нужно было перевести дыхание и срочно перетянуть чем-то рану, пока я совсем не истек кровью. И без того моё новое тело слабо, а с потерей крови оно станет совсем неуправляемым. Немного выровняв дыхание, которое с сипом входило в легкие, я выдернул нож из ножен и, скинув пиджак, разрезал на лоскуты простреленный рукав гимнастерки.

Наскоро перемотав рану, я вновь набросил его на плечи и рванул дальше из последних оставшихся сил.

На берег я выбрался в совершенно истерзанном состоянии. На вершине небольшого пригорка располагалась «слегка» разрушенная и заброшенная церковь: покосившаяся колокольня без колоколов, ободранные и зияющие сплошными дырами луковичные маковки, лишенные крестов, отвалившаяся штукатурка, выбитые окна и двери. Одним словом, последствия «культурной атеистической революции».

Сил у меня практически не осталось, и я решил не обегать церковь по кругу, а проскочить сквозь лишенный дверей центральный вход и выскочить с другой стороны сквозь отсутствующее окно, за которым в утренних сумерках уже виднелся лес. И время тем самым сэкономлю и силы.

Я стремглав вломился под облупленные своды заброшенного Божьего Храма, и был моментально расплющен чудовищной силой, словно какой-то навозный жук, придавленный жесткой подошвой сапога какого-нибудь садовода. Рухнув спиной на грязный дощатый пол, словно подрубленный, я забился мелкой судорогой от навалившейся невыносимой боли. И без того выдохшееся тело отказало – теперь самостоятельно я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

С потрескавшейся от сырости росписи потолка на меня волками взирали суровые лица святых, в глазах которых плескалась отсветы карающей небесной силы. Презрение, ненависть и откровенное отвращение – мне казалось, что именно эти чувства они питают к проклятому колдуну, продавшего душу врагу человеческому, и по собственной дурости загнавшего в смертельную ловушку самого себя.

– Небесная кара близко! – словно бы шептали их неподвижные губы. – И ни одна мерзкая проклятая тварь не избежит наказания!

Прилагая неимоверные усилия, буквально разрываясь на части, я старался заставить паралитически бьющееся тело хоть немного приблизиться обратно к светлому дверному проёму. Припадки не отпускали, чудовищная боль разламывала не только голову, но и весь мой организм.

Но, сжав зубы до хруста, я отчаянно сражался за каждый миллиметр пространства, отделяющего меня от свободы и от боли. Медленно, очень медленно, но я всё-таки приближался к выходу из церкви. Но это движение прекратилось в один миг, когда кто-то тяжелый наступил грубым и грязным сапогом мне на горло.

– Ну-ка, и ктой-то тут у нас фулюганит? – произнес незнакомец низким густым басом. – Ух, ты, неужто всамделишный ведьмачок? Да какой молоденький и неоперившийся еще… Тебя как сюда занесло, дурилка ты, картонная? О! Да еще, красавчик, еще и подстрелили? – Заметил он мою перевязанную руку.

– Помоги… дядя… – выдохнул я из последних сил. – Фрицы это… За мною по пятам… гонятся…

– Так ты еще и «красный»? Неужели настоящий комиссарский ведьмак? Не-е-е, не верю такому «счастью»! – с еще большим удивлением пробасил мужик, наклоняясь едва ли не к самому моему лицу. – А как же быть с утверждением, что Бога… Да чего там: что дьявола не существует? – хохотнул весельчак.

Я скосил глаза, пытаясь хоть немного рассмотреть незнакомца. И первое, что я увидел, это болтающийся перед самым моим носом массивный наперсный[2] крест. Таким и башку, если что, легко можно развалить, если вдарить, как следует!

За позолоченным религиозным символом маячила широкая и бородатая рожа этакого здоровяка, облаченного в черную рясу, едва не трещавшую на его могучих плечах.

– Гребанный… аппарат… – просипел я, признав в здоровяке священнослужителя. – Никак… попа… принесло?

– Ага! – довольно произнес здоровяк, оглаживая густую и окладистую бороду иссиня черного цвета, которой он зарос, словно разбойник с большой дороги – по самые глаза.

– Может… договоримся… батюшка? – Я был обязан попробовать.

– Что, чует кошка, чьё мясо съела? – Довольно прогудел священнослужитель, разгибаясь и передавливая мою шею подошвой сапога еще сильнее. И без с того неважный доступ кислорода совсем прекратился. Я задохнулся, засучил сильнее и без того судорожно сокращающимися руками и ногами. Да что там – всем телом затрясся!

Сознание моё начало медленно затухать. И уже находясь «на грани», я почувствовал, как поп убрал ногу моей шеи и, подхватив за шкирку моё, почти бессознательное тело, куда-то неторопливо поволок, как мешок с дерьмом.

[1] Тяжёлая немецкая походная кухня так и не смогла избавиться от деревянных колёс, которые значительно затрудняли её передвижение в сельской местности, особенно в условиях советских раскисших деревенских дорог и воронок от снарядов. Иногда солдатам приходилось тянуть тяжёлую «трёхкотелку» вручную. Перейти на «резину» у немцев не получилось, из-за особенностей поддувал печи. Они были опущены так низко, что диаметр колёс уменьшить не представлялось возможным.

[2] Напе́рсный крест – крест, носимый на груди (на пе́рсях), под одеждой или поверх неё, на шнуре или цепочке, надетых вокруг шеи.