Текст книги ""Фантастика 2026-33". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

Глава 5

С какого хрена в районе боевых действий разъезжают на реально раритетных моциках гребаные реконструкторы, никак не укладывалось у меня в голове. Или это у особо отмороженных нацгвардейцев, буквально преклоняющихся перед нацистской атрибутикой Третьего Рейха, напрочь чердак унесло? И они решили полностью на фашистскую форму перейти? Или это немецкие наемники, решившие немного поиграть в войнушку на нашей территории в поганых дедовских мундирах?

Но, нет, как-то не укладывался подобный бред у меня в голове. Слишком уж натуральным всё выглядело. Как могло бы быть в действительности во время войны, окончившейся восемьдесят лет назад. Всё-таки от современных реконструкций завсегда «попахивает» какой-то ненатуральностью, что ли. А здесь – на редкость полное погружение, как будто меня действительно в прошлое забросило.

Пока я внимательно следил сквозь прищуренные веки за заезжающими во двор «фрицами», градус истерии достиг в избе немыслимых пределов. Мамашка, оказалась сухощавой женщиной лет сорока, довольно приятной наружности. Она носилась с причитаниями по хате из угла в угол, как угорелая выдирая себе волосы на голове, явно не представляя к чему приложить усилия.

Её дочурка – ну очень симпатичная стройная девчушка, явно не старше двадцати пяти, напротив, проявляла чудеса выдержки и благоразумия. Первым делом она бросилась ко мне, и резко встряхнула, как будто бы пытаясь привести меня в чувство.

– Товарищ, очнитесь! Товарищ! – громко шептала она, продолжая трясти меня с неимоверной силой. – Немцы! Надо уходить! Ну, очнитесь же! Пожалуйста!

Изображать из себя овощ больше не было никакого смысла. Я распахнул глаза и резко уселся на жалобно скрипнувшей кровати. Акулинка, явно неожидающая от меня подобной прыти резко сдала назад и застыла в некотором отдалении.

Её мамаша тоже застыла «на полушаге» соляным столбом, что-то беззвучно шевеля губами.

– Какие немцы, красавица? – первым делом произнес я, пытаясь выдернуть руку из мертвой (в самом прямом смысле этого слова) хватки закоченевшей старухи.

Но холодные костлявые пальцы ведьмы, несмотря на всю их видимую хрупкость, казалось, были сделаны из крепчайшей стали. Мне никак не удавалось освободить свою руку – даже ладонь уже успела посинеть.

– Очнулся, болезный… – неожиданно громко выдохнула мамаша. – Как всё не вовремя – за живого красноармейца немцы с нас точно две шкуры спустят… И сила ушла…

– Мама, заткнитесь! – зашипела Акулинка, вновь подскакивая ко мне. – Товарищ, с вами все в порядке.

– Всё в порядке… – заторможено произнес я. – Всё, кроме немцев. Откуда здесь эти ряженые?

– Ой, вы совсем ничего не помните? – Акулинка прижала руки к лицу. – Осколочное в голову у вас было, и контузия сильная.

– Контузию помню… Немцев нет…

– Вам спрятаться надо! – Девчушка подхватила меня под свободную руку, пытаясь поднять с кровати.

У неё это практически поучилось, но… Застрявшая в железной спинке кровати рука, на которой продолжала висеть мертвым грузом окоченевшая старуха-колдунья, дернула меня назад. Не удержавшись на ногах, я вновь плюхнулся задницей на заскрипевшую панцирную сетку.

– Я бы рад спрятаться… – Я виновато улыбнулся и пожал плечами. – Но вот ваша бабушка меня не хочет отпускать. Понравился, наверное… – Как обычно не к месту «пошутил» я. Привычка, что ли, дурацкая такая.

– Ой, мамочки! – Испуганно взвизгнула девчушка, неожиданно рассмотрев, какой неразлучной парой мы стали с её бабулей.

Ну, вот, опять из меня «черный юмор» сплошным потоком попер. После двух лет войны, пропитался я этими специфическими шутками по самое небалуйся! Хорошо еще, что вслух этого не сказал.

Девчушка затравленно выглянула через окно во двор, куда уже стремительно закатывались мотоциклисты. А затем собралась с духом и попыталась разогнуть застывшие пальцы бездыханного тела своей бабки-колдуньи. Но не тут-то было – с ними даже я со своей мужской силой совладать не смог. А ей и подавно не удалось.

Времени что-либо предпринять совсем не оставалось – реконструкторы, облаченные в плевые куртки цвета «фельдграу»[1] и серо-пепельные штаны уже соскакивали во дворе с мотоциклов, глуша своих железных коней. Они с хозяйским видом лениво разбрелись по сторонам, ни капли не опасаясь нападения.

Я неожиданно вспомнил, как один из моих учеников-школьников, тоже увлекающийся реконструкцией времен ВОВ, рассказывал, что только с 1942-го года брюки солдат германской армии начали шить из того же сукна цвета «фельдграу», что и полевые куртки. Чем мне могла помочь эта информация, я тоже пока не понимал. Но чувствовал, что все происходящие вокруг меня события связаны между собой каким-то странным образом.

– Oh Stefan! Hier gibt es tolle Hühner! – Донеслась с улицы немецкая речь на явно выраженным «байрише» – баварском диалекте. – Heute Abend gibt es zum Abendessen tolle sommerliche Geschnetzeltes Züricher Art!

[О, Стефан! Здесь водятся отличные куры! Сегодня на ужин у нас будут отличные летние гешнетцельтес по-цюрихски! (нем.)]

Черт! Да это на самом деле немцы! Голову даю на отсечение! Мало кто и даже из настоящих фрицев, способен так смягчать твердые согласные, а мягкие произносить еще мягче, как истинные баварцы. Именно из-за этого байриш многим немцам кажется милым и дружелюбным, даже если его носитель натурально пышет гневом.

Только мне эти наглые рожи, что по-свойски гоняли кур на хозяйском дворе, совсем не показались белыми и пушистыми. Похоже, что именно в этом вопросе Акулинка была со мной полностью согласна – вон как глазенки грозно сверкнули и брови «насупились». Дай ей волю, и она этих гансов недоделанных на куски порвёт голыми руками!

Бежать уже было поздно с такой-то ношей, да, в общем-то, и некуда. Так что к тому моменту, когда хлопнула входная дверь, и в избу, с выражением брезгливости на лице ввалился лощеный и раскрасневшийся от жары не слишком возрастной обер-лейтенант, девчонка успела сунуть мне в свободную руку вытащенную неизвестно откуда осколочную гранату Ф-1, в просторечии «лимонку» или «ананас».

Крутая девчонка, слов нет! Но в подобной ситуации мне выбирать не приходилось. Я принял гранату, улегся обратно на кровать и накрылся одеялом, спрятав смертельный подарочек. И вообще, у меня в мозгах никак не укладывались немцы в форме вермахта. Сюр, да и только! Хотя всё: оружие, форма и техника у фрицев выглядели аутентично, натурально и максимально реалистично! У меня просто голова кругом шла!

Обер-лейтенант к тому времени, засунув руки за кожаный коричневый ремень, неспешно прошел в центр комнаты, где и остановился, уставившись на стоящих рядком маму с дочкой. Меня он пока не заметил, так как в этот момент оказался повернут спиной к моему «убежищу».

– Тьюк-тьюк-тьюк! – вполне благодушно произнес он, коверкая русскую речь. – Дома есть кто-нибьюдь? – задал он абсолютно тупой вопрос, ведь и без того было понятно, что хозяева дома.

– Да, герр офицер, – поскольку мамаша до сих пор продолжала находиться в ступоре, бодро ответила за двоих Акулинка и широко улыбнулась, – есть: я и мама моя. Их и мутер, – добавила она на немецком, указав пальцем на себя и мамашу.

После чего сообразила что-то вроде непринужденного и корявенького «деревенского книксена»[2]. Но я-то видел насколько тяжело ей всё это дается: холодные капли пота выступившие на лбу, трепещущая жилка на виске и, едва заметно подрагивающие, веки и губы.

Но чего не отнять – держалась она великолепно! Я бы такую в разведку взял. Её поднатаскать, как следует, и будет незаменимым бойцом. Самое главное, у неё есть стальные яйца, чего так не хватает некоторым мужикам! Ведь она реально готова сейчас умереть вместе со мной, прихватив на тот свет немецкого офицера! А такой характер золотого стоит.

– Spricht die Fräulein Deutsch? – Немец с интересом пялился на симпатичную русскую девчушку.

[Девушка говорит по-немецки? (нем.)]

– Найн, герр офицер, – мотнула головой Акулинка, – фройляйн не разговаривает по-немецки. Так, несколько слов знаю…

– Не страшно̀! Я есть карашо понимать по-русски, – произнес обер-лейтенант.

Пока Акулинка с фрицем «мило» болтала, я пытался одной рукой, да еще и под одеялом на ощупь, разогнуть усики предохранительной чеки «лимонки». Вторая же рука, уже основательно затекшая и посиневшая, продолжала оставаться в железном захвате мертвой старухи.

Все мои осторожные попытки освободиться от этого груза терпели сокрушительное фиаско. Циркуляция крови была явно нарушена, и руку я уже почти не чувствовал. Как бы её не лишиться таким макаром. Но сейчас главной опасностью являлась не мертвая бабка-колдунья, а чертов фриц в историческом костюме гитлеровца и его «камрады», скручивающие курам головы во дворе.

Если зрение меня не обманывало, то эти отмороженные на всю головы немецкие наёмники действительно воевали в форме вермахта времен Второй Мировой Войны! Решили взять реванш за проигрыш дедов-прадедов? Или компьютерных игрух переели и реала захотелось? Ну, сучары, я вам покажу еще настоящий реал!

– Мне сказать много людьи в Тарасовка, – продолжил немец, – что здесь есть проживать настоящий… Э-э-э… – Обер-лейтенант прищелкнул пальцами, видимо вспоминая забытое слово. – Die Hexe… Как это по-русски? Oh ja, – наконец вспомнил он, – вьедьма!

– Правильно – ведьма, – ненавязчиво поправила его Акулинка.

– Oh ja-ja, я так и говорить – вьедьма, – повторил чертов нацик. – Где эта вьедьма жить? Здесь, или есть другое место?

– А зачем она вам, герр офицер? – как бы между прочим поинтересовалась девушка. – Заговор нужен? Или приворот? На судьбу погадать, или будущее знать хотите?

– Что есть загово̀р? Приво̀рот? – Наморщил лоб фашик, видимо такие колдовские термины были ему совершенно не знакомы. – Nein! Мой друг детства – Вольфганг, есть работать в научный organisation – «Аненэрбе». Он заниматься изучением магия и колдовство и просить меня писать ему, если русски зѐмля встречать эти необычный явлений. – Отчего-то пустился в пространные объяснения обер-лейтенант, как какой-то вшивый интеллигентик типа меня. – Так где я могу видеть эта вьедьма? – вновь вернулся к своему первому вопросу немец.

– Мне очень жаль, герр офицер… – сильно волнуясь, произнесла Акулинка. – Ведьма – это моя бабушка…

– Я понимать, – довольно закивал фриц, – Großmutter – бабу̀шка. Где она есть сейчас? Мне надо с ней говорить.

– Не знаю, где она сейчас, герр офицер, – выдала девушка, – наверное, на небесах…

– Что есть «на ньебесах»? – затупил обер-лейтенант.

– Ну… – Акулинка пожала плечами, ткнула пальцем в потолок и закатила глаза. – Там…

– Там? – Немец тоже задрал голову, уткнувшись взглядом в потемневшие доски потолка. – На ньебесах? Im Himmel? Wie ist das möglich? Как это возможно?

– Моя бабушка умерла сегодня ночью, герр офицер… – Натурально прослезилась Акулина, закрыв лицо руками.

– Умерла? – опешил немец.

– Да, она в раю… ну или…

– В раю? Оу! Im Paradies! Ньебеса! – Наконец-то стало доходить до фрица.

Он неожиданно обернулся и застыл, впившись взглядом в мертвое тело старухи. Я напрягся, ведь сейчас он обязательно заметит и меня. Я ведь не прозрачный и папа у меня не стекольщик. А там возникнут вопросы, на которые без «лимонки», похоже, ответить не получится.

– Это и есть ваша Großmutter? Бабу̀шка-вьедьма? – Обер-офицер, отчего-то абсолютно игнорируя моё присутствие, подошел к кровати и наклонился над окоченевшим трупом старухи.

Акулинку уже реально колбасило, я видел, как сначала начали мелко «треморить» её руки, перекидывая нервную дрожь на остальное тело. Но она все еще старалась держаться, закусив до крови губу. Давай, красотка, держись! Не показывай своего страха перед этим гадом! Если уж и погибать, то с честью!

Я же, наоборот, затаился, как мышь, стараясь не шевелиться, и даже не дышать. Немец продолжал внимательно разглядывать бабку, совершенно не обращая на меня никакого внимания. Словно я пустое место, а на кровати никого нет. Я до боли сжал гранату в ладони, старясь не сорваться.

– Бабу̀шка действительно tot… э-э-э… мертвый… – Убедившись, что перед ним остывший труп, немец разогнулся и, упорно продолжая меня не замечать, вернулся к хозяйкам избы.

У Акулинки глаза едва на лоб не вылезли, увеличившись до неимоверных размеров. Она никак не могла взять в толк, почему немецкий офицер не обратил никакого внимания на раненного бойца Красной армии. Её даже дрожь перестала колотить, а всё произошедшее едва ли не вогнало в ступор, как и её мамашу.

– Ошень шаль, – произнес немец, совершенно потеряв интерес к продолжению разговора. – Хотел смотреть настоящий вьедьма. Mein Beileid… Соболезную. Auf Wiedersehen! – И фриц резко развернувшись на каблуках, вышел из избы. – Stefan, Karl! Hör schon jetzt auf, die Hühner zu erwürgen! Zurück zum Luxation! – Донесся уже с улицы его недовольный голос.

[Стефан, Карл! Хватит уже кур душить! Возвращаемся на место дислокации! (нем.)]

– Jawohl, herr Oberleutеnant! – Раздался звук заводящихся мотоциклетных двигателей, и небольшая кавалькада фрицев вылетела со двора под прострелы выхлопных газов.

[Так точно, господин обер-лейтенант (нем.)]

– Пронесло, кажись… – Облегченно выдохнул я, загнув металлические усики лимонки и обессиленно откидываясь спиной на бревенчатую стену.

Как такое могло произойти, я пока еще не врубился. Девчушка стекла на пол прямо там, где стояла. Её продолжало потряхивать от нервного напряжения. Могу понять – по самому краешку прошли. И спасло наши жизни, не иначе, как настоящее чудо. Зато вдруг ожила мамаша, стремительно выбравшись из ступора.

– Ну, что я тебе говорила, дурында? – уперев руки в боки, с каким-то превосходством бросила она дочери.

– Что говорила?.. – все еще находясь в шоке, переспросила Акулина.

– Бабкина ворожба-то, даже после её смерти работает! – победно бросила она. – Она как морок на этого солдатика повесила, так он еще и не развеялся! Сильна была мать! Ох, сильна! А ты, дура, никогда ни её, ни меня не слушала! А ведь могла бы сейчас это дар себе получить! Ищи его теперь, свищи! Видишь, небось, каким боком нашей семье твои пионерия с комсомолом вылезли? Существует настоящее колдовство! И ведьмы существуют! – ядовито бросала она обвинения в сторону дочери. – И Бог с Сатаной! И рай с адом!

– Так я же… – промямлила девушка, всё еще никак не пришедшая в себя. – В школе, да в институте… не научно всё это…

– Слушать надо, что тебе родная мать с бабкой говорят, а не то, чему тебя в твоей дурацкой школе учат! Не научно, видите ли? – продолжала гневно возмущаться мамаша, в кои-то веки что-то сумевшая доказать строптивой дочери. – Мы тебе плохого не посоветуем, и кривду в уши лить не будем! И вроде средь нас жила, а как неродная совсем! Что под самым носом делалось – не знала и знать не хотела! Бабка твоя этого момента уже давно ждала, чтобы тебе силу передать. Да и обучить могла, чтобы не тыкалась впотьмах. А дотянули до самой её смерти! Когда уже и деваться некуда стало! А… – Она обреченно махнула рукой, и громко хлопнув дверью, выскочила на улицу.

Неожиданно закоченевший труп ведьмы, издал какой-то неясный «вдох». Её тело обмякло, а скрюченные и сведенные судорогой пальцы на моей руке разжались.

– Оттаяла, старая, – произнес я, наконец-то вынимая руку из прутьев металлической спинки кровати.

Я с остервенением принялся растирать посиневшую ладонь, чтобы поскорее вернуть нормальное кровообращение. Руку я уже совсем не чувствовал, даже пальцами пошевелить не мог. Через некоторое пошло покалывание, следом руку затопила горячая волна, наконец-то принёсшая с собой чувствительность, а самое главное – управляемость занемевшей конечности.

Я с удовольствием подвигал пальцами, сжимая и разжимая их время от времени. Ничего страшного, к счастью, не случилось – слушалась рука отлично!

– А это что ещё за хрень? – На тыльной стороне запястья я неожиданно обнаружил старенькую, выцветшую и довольно корявенькую татуировку-наколку, набитую явно неопытной рукой. «Рома» – гласила неприглядная надпись. – Какой, нахрен, Рома? – изумленно воскликнул я, вглядываясь в синие буквы.

Меня, вообще-то, Виктором зовут. И я совсем не любитель подобного «нательного» творчества, отдающего лагерными понятиями. Хотя это это сейчас и стало модным. Столько тату-салонов в даже в моем небольшом городишке, что и не сосчитать. Вот только выбрав стезю учителя еще в советские времена, подобным «синим» украшениям места в школе абсолютно не было.

Но кроме наколки я заметил и еще одно несоответствие – мои руки такими абсолютно не являлись! Нет, они были моими, и я ими вполне мог управлять, но я прекрасно помнил свои крепкие мозолистые ладони, и кулаки с костяшками, «набитыми» частыми упражнениями по рупашке.

А эти руки, которые я сейчас держал перед глазами, были слабыми, с узкими ладонями и длинными хилыми пальцами, больше подошедшими какому-нибудь музыканту – пианисту или скрипачу. И кожа на костяшках была «чистой» без грубых мозолей.

– Что за дела? – Я подскочил на ноги и метнулся к зеркалу, занавешенному каким-то покрывалом.

Резко сдернув тряпку с зеркальной поверхности я с изумлением уставился на бледную физиономию худющего «безусого» паренька, лет, от силы, двадцати – двадцати пяти, с блестящими глазами, отдающими болотной зеленцой. Тогда, как у меня они всю жизнь были темно-карими.

Я взмахнул рукой, отражение послушно повторило мой жест. Да, в зеркале отражался именно я, но, самое смешное, что я им никогда не был. Это не моё тело! Даже, если бы я неожиданно помолодел, то все-равно бы не стал похож на этого паренька, пялющегося на меня из зазеркалья. Но если это не я, тогда кто я? И куда подевалось моё родное тело?

[1] Фельдграу (нем. feldgrau, серо-полевой) – основной цвет полевой формы германской армии с 1907-го и, в основном, до 1945-го года. Фельдграу представляет собой спектр оттенков цветов от серого до коричневого. В классическом понимании фельдграу – серый цвет с преобладанием зелёного пигмента, что справедливо для времён Второй мировой, но может отличаться для иных периодов истории вооружённых сил Германии.

[2] Книксен – поклон девушки с приседанием. Приседание в книксене не столь глубокое, как в плавном реверансе и, в отличие от него, выполняется быстро.

[3] Стефан, Карл! Хватит уже кур душить! Возвращаемся на место дислокации! (нем.)

Глава 6

Я продолжал уныло пялиться на незнакомого паренька в зеркале, разглядывая его (а вернее, себя) и так, и этак. В общем, на первый взгляд, все было не так уж и плохо. Если не обращать внимание на чрезмерную худосочность доставшегося мне тела, (а это дело поправимое), нынешний облик меня вполне устраивал.

Не слишком смазлив, но и не уродлив – обычный молодой мужчина из какой-нибудь интеллигентной семьи. На пацана с рабочей окраины не тянет – на лбу крупными буквами нарисовано университетское образование, а не четыре класса «церковно-приходской».

Высокий лоб, слегка отросшие и немного неопрятные каштановые волосы выбивались из-под окровавленной повязки. Ага, вот и осколочное в голову нашлось. Видимо, оно окончательно и доконало моего «реципиента». Для себя я уже принял тот факт, что каким-то образом переселился в новое тело. Если ты ничего не можешь изменить, принимай всё как данность. Так сказать, используй то, что под рукою….

Каким же образом так вышло? Я задумался, вспоминая разговор с ведьмой во время моей смертельной агонии. Она сказала, что я буду жить, но ни слова не сказала про моё изувеченное тело. По всей видимости, она не смогла его «починить». Но ведь я жив? Жив! Будем считать, что в этом она меня нисколько не обманула.

Я вновь посмотрел на своё отражение: высокий лоб, приятное «открытое» лицо, твердый подбородок. А ведь он, этот явно погибший паренёк, несмотря на худобу – почти красавчик. Такие типажи весьма нравятся женщинам. Моя прежняя физиономия была куда проще и невзрачнее, чем нынешняя. Будем считать, что здесь мне повезло.

Мне доводилось читать книги про всевозможных попаданцев, ведь если любишь фантастику – без этого в наши дни никак. Книжками подобной направленности забит весь Интернет. Может быть, именно поэтому я так спокойно принял своё переселение в новое тело. Но, как бы там ни было, нужно разбираться дальше.

С собой я, худо-бедно, определился. Теперь нужно было понять, куда я попал? На первый взгляд, я находился в той же самой избе старухи-ведьмы, куда меня, умирающего, занесли пацаны. Правда, я в тот момент уже «отъезжал» в небесном направлении, и не особо приглядывался. Но навыки быстрого запоминания, забитого мне в голову мои стариком на уровне инстинктов, позволили быстро реконструировать воспоминания.

Та же горница с темными бревенчатыми стенами, та же большая побеленная печь посередине избы. Даже мебель – та же, и стоит на тех же самых местах. Вон, и кованные кровати в углу, сдвинутые изголовьями друг к другу, расположены точно так же. И на одной из них лежит мертвая старуха-ведьма. Акулина… Или нет?

Я повернулся девушке, всё еще продолжающей сидеть на полу. Она, похоже, всё ещё находилась в прострации, после чудовищного психического напряжения. Это только на словах просто говорить, что готов пожертвовать жизнью. А столкнувшись лицом к лицу с неминуемой гибелью, всё оказывается не таким уж простым и понятным, как виделось до того.

– Акулина! – негромко окликнул я девчушку. – А твою бабушку как звали?

– А? – Поначалу непонимающе уставилась она на меня. – Бабушку?

– Бабушку-бабушку, – повторил я, наблюдая, как из глаз девушки постепенно улетучивается «туман». – Ведь, если верить словам твоей матери, это она нас спасла.

– Степанидой её величали, – ответила Акулина, поднимаясь на всё еще подрагивающие ноги.

Ну, вот, это, оказывается, совсем не та старуха. Не Акулина. Дом, по всей видимости тот же. О Тарасовке я тоже слышал – значит, местность та же. А вот ведьма оказалась совсем другой. У «моей» старухи не было родни. А вот у Степаниды была. И дочка, как звать не знаю, и внучка – Акулина. Черт побери! А ведь это выходит…

– А кто я? – Пришлось мне по-хитрому продолжить «допрос», чтобы не задавать девчушке совсем уж безумных вопросов. – Есть какие-нибудь документы? – К тому же я действительно не знал, кем являюсь на самом деле. Заодно и это проясню.

– Вы совсем ничего не помните из-за ранения, – вспомнила девчонка наш недавний разговор. – Сейчас… – Она сорвалась с места и скрылась за печкой. – Мы при вас книжку красноармейца нашли, – донесся до меня её звонкий голосок. – Только припрятали от греха подальше, как и форму… – Вскоре девчушка появилась, сжимая в руках весьма потрепанную и залитую кровью книжицу. – Вот, – виновато произнесла она, – пострадала, но кое-что разобрать еще можно…

Я принял документ из её рук и торопливо его раскрыл.

– Перовский Роман Михайлович, – вслух прочитал я свои новые имя и фамилию.

Ну, что я теперь Роман, я даже не сомневался, ведь никто не станет бить чужое мужское имя на руке, если это не Ленин со Сталиным. Да и то, их, по-моему, на груди кололи. Это имена любимых девушек по молодости сплошь и рядом набивают при подростковом смермотоксикозе, а потом жалеют, когда вечная и нерушимая, на первый взгляд, любовь, дает основательную трещину.

– Год рождения 1917-ый? – Прочитал я, и основательно подвис, когда дата, прописанная от руки в специальном разделе книжки красноармейца четко «отпечаталась» в моем воспаленном сознании.

Нет, большего потрясения, чем от переселения в новое тело, я уже не испытал. И мысленно был готов к такому повороту, учитывая недавнее «знакомство» с гитлеровскими псами. Значит, это были ни разу ни наёмники, «вынувшие из шкафа» провонявшую нафталином дедовскую форму цвета «фельдграу» и напялившие её ради хохмы, как я предполагал. Нет!

Это были те самые захватчики и поработители, принесшие на наши мирные земли кровавый огонь войны, смерть миллионам людей и страдания целым поколениям, которые не забылись даже по прошествии восьмидесяти лет! И я, волей случая, а, вернее, при помощи какой-то мощной ворожбы умирающей ведьмы, перенесся…

– А год сейчас какой? – слегка осипшим голосом (всё-таки не каждый день проваливаюсь в прошлое, да еще и в чужом теле) задал я следующий вопрос.

– Так сорок второй же, – поспешно произнесла девчонка, с жалостью глядя на меня увлажненными глазами. – Август месяц… А вы и этого не помните?

Да, я был прав, когда очнулся здесь после своей смерти в родном времени и узнал этот голос. Правда, понял только сейчас в чем было отличие – его хозяйка изрядно помолодела с момента нашего последнего общения. На целых восемьдесят два года! Твою же медь!

Я пристально взглянул на девчушку еще раз – ведь это она меня сюда и направила! Быстро восстановив в памяти наш с ней предсмертный разговор, я вычленил фразу, в которой старуха говорила, что я помогу избавить её от непосильной ноши. Так вот, что она имела ввиду, наконец-то дошло до меня.

Акулина сумела круто изменить свою судьбу, вообще устранившись от получения ведовского дара. Поскольку очень хорошо представляла последствия его применения. И, думается мне, что предсмертные муки – это только цветочки. А самое интересное будет происходить именно после смерти, когда по-настоящему придется отвечать за содеянное.

Молодец, бабулька – ловко сумела уйти от неминуемой ответственности! А почему бы и нет? Ведь она мне честь по чести все разжевала, умолчав только о некоторых нюансах. Но так-то меня бы сейчас уже и не было. А я, вот он – жив-здоров, лежу в больнице! Ха-ха! Даже помолодел основательно! А что дальше – будем посмотреть!

– Ни черта-то я, красавица, не помню… – Продолжая бегать глазами по строчкам официального документа задумчиво произнес я.

– Ой, скажете тоже, красавица, – неожиданно зардевшись, произнесла девчушка.

– И скажу! – серьёзно ответил я, оторвавшись от серо-желтого бланка. – Ты настоящая красавица, даже если сама этого не осознаёшь! И вообще, давай уже на «ты» перейдем – мы же с тобой ровесники и комсомольцы, одним словом – нормальные советские люди. Зачем нам эти барские расшаркивания?

– Хорошо, Роман, – согласно кивнула Акулина, а её темные волосы, заплетённые в две тугие косы, перелетели из-за спины на небольшую, но крепкую грудь, – ты действительно ничего не помнишь?

У меня даже что-то «в душе шевельнулось», когда я еще раз окинул взглядом её раскрасневшееся румяное личико, скорее всего, не знавшее в своей жизни никакой косметики, на стройную фигурку, тонкую точеную талию… Одним словом, оценил ту яркую, натуральную и природную красоту, которой так не хватает в моем мире.

Акулина, словно почувствовав мои мысли, зарделась еще сильнее. Даже её маленькие изящные ушки ярко заалели, словно железнодорожные семафоры в ночи. Жаль, что мне не удалось рассмотреть её в столетнем возрасте, чтобы, так сказать, оценить степень изменения женской красоты за такой солидный промежуток времени. Хотя, с другой стороны, может, оно и к лучшему. Смог бы я тогда к ней относиться как к обалденно красивой молодой девчонке, за которой и приударить не грех? Хрен, как говорится, его знает, товарищ капитан…

– Совсем ничего, – мотнул я головой, вновь уставившись в собственные документы.

Сознаваться кому-нибудь, в своём попаданстве я не собирался. Даже такой головокружительной девушке. Эту тайну я унесу с собой в могилу. И к Сталину на приём я тоже не пойду, ибо понимаю, что ничем, кроме психушки, это закончиться не может. Да и не помню я ничего из истории, никаких нюансов – не мой профиль. Так, основные даты и события, какие знает любой обыватель, типа Сталинградской битвы, либо Дня Победы.

Поэтому, буду сидеть тихо и не отсвечивать у сильных мира сего. Однако, свою работу буду выполнять честно. Глядишь, с моей незапланированной мирозданием помощью, удастся победить на пару дней пораньше. Но даже такой невеликий срок позволит сохранить не одну сотню человеческих жизней, а это уже немало!

И еще нужно бы обязательно с этим ведовским даром разобраться, если с его помощью можно, как говорил Шурик, стоя у машины времени, пронзать время и пространство. Да еще и закидывать разум одного человека в тело другого. Такие возможности требуют тщательного изучения. А мне ведь еще какое-то «зло» придется регулярно совершать. Хотя, я уже знаю, на кого конкретно в ближайшие годы оно будет направлено. А вот нехрен было на Советский Союз свой поганый хавальник разевать! Да и на остальные суверенные страны – тоже!

Однако, перво-наперво, следует разобраться со своей новой личностью – Романом Перовским. Надо покрепче врастать в новую действительность, иначе меня первый же товарищ комиссар на допросе за диверсанта примет. Я ведь даже элементарных вещей, присущих этому времени, знать не знаю. Может быть, мне еще повезло, что я оказался на оккупированной немцами территории – будет время подготовиться.

– Бедненький! – Жалостливо вздохнула Акулинка, подвинувшись ко мне поближе. – Как же ты теперь будешь? Может, вернется еще память?

– Надеюсь, – согласился я с ней. – Хорошо, хоть документы уцелели, а то бы пришлось безымянным с немцами воевать. Итак, что мы имеем? – Я решил подвести промежуточный итог своим расследования. – Я – Роман Перовский. Судя по документам, мне двадцать пять лет. Образование – высшее… Что? – Я даже глаза кулаками потер. – Киевская государственная консерватория имени Чайковского? Так я, выходит, музыкантом до войны был?

– Или певцом. – Мечтательно закатила глаза Акулина.

– Или певцом, – не стал я расстраивать девушку. – Призван в июле сорок первого РВК города… – Название рассмотреть я не сумел – слишком неразборчиво было написано.

Еще удалось разобрать звание – старшина, а вот должность – нет. Так же я не сумел прочитать ни наименования части, в которой служил, ни наименование подразделения, которые оказались обильно заляпаны кровью. По всей видимости, Романа. То есть, моей. Надо привыкать, что старшина Роман Перовский – это, как раз, я и есть.

А вот капитана Виктора Чумакова, командира разведгруппы с позывным «Чума», никогда не существовало. До его рождения, если, конечно, оно теперь состоится – еще десятки и десятки лет. Этакий временной парадокс получается. Но философствования на тему столь сложных материй тоже надо отложить для лучших времен. Задача передо мной сейчас стояла отнюдь не философская. Прежде всего нужно было выжить. Причем, под самым носом у немцев.

Из дальнейшего и весьма сбивчивого рассказа Акулинки, выходило, что подобрала она раненого Романа неделю назад неподалеку от выселок – в лесу, когда ходила за грибвми-ягодами. Был он в полном беспамятстве, поэтому девчонка его в прямом смысле слова на своём горбу до своего дома дотащила.