Текст книги ""Фантастика 2026-122". Компиляция, Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Абрам Палей

Эпилог

Я неторопливо шла по знакомому коридору и вспоминала то, что произошло за последнее время – а произошло не так уж и мало. Но не особо и много – а это тоже радовало. Например, не произошло «Союза-Аполлона», а значит, к американцам не утекло забесплатно множество «закрытых» советских космических технологий специальных знаний, и поэтому уже их программа космических челноков покатилась в сраное говно. И это было не формой речи: в свое время я немного поработала с людьми, которые по совместной программе многое сделали и с огромным удивлением узнала, что даже сам их челнок янки собирались делать совершенно другим – но наши инженеры (и я даже помнила, кто конкретно) сказал американцам, что у них «птичка не полетит». А затем в НАСА на два дня приостановились все работы: у американцев вся документация была на микрофильмах, которые в СССР просматривать было не на чем, и все множительные аппараты в этой конторе распечатывали документацию по самолету на бумаге. Две тонны бумаги перевели – а затем всю бумагу отправили в СССР и уже советские инженеры (с какого-то перепугу, вроде как «для демонстрации дружбы») пересчитали американскую машину и у них все же появилось что-то летающее. В прошлой жизни появилось – а теперь уже не появится.

Да и в СССР не появится «Буран» – «птичка», конечно, красивая, но никому нафиг не нужная. А вот ракета вроде «Энергии» появится, и уже появилась новая орбитальная «модульная» станция, получившая название «Звезда». Ее, изготовленную «по моему заказу», окончательно собрали к концу семьдесят пятого года из восьми модулей (если не учитывать два маленьких модуля, изображающих санузлы), и один из модулей даже официально назвали «Киностудией» (потому что в нем именно кино снимать и намечалось). И я туда даже слетала, как раз на «торжественное открытие» станции, хотя экипажи на станцию уже третий год летали – но раньше-то они летали на станцию недостроенную и работали там «строителями» и «отделочниками».

По поводу допуска меня к полету случилась отдельная эпическая битва: врачи ЦПК сначала даже разговаривать со мной на тему допуска к полету не захотели, аргументируя это тем, что я со своими шестьюдесятью килограммами веса просто не выдержу перегрузки при возвращении. Пришлось тащить в ЦПК лично Леонида Ильича, и на устроенном там совещании я предложила провести простенький тест на выносливость:

– А давайте мы всех штатных космонавтов и меня сбросим с самолета без парашюта над морем, можно даже не с десяти километров, а хотя бы с трех. В двадцати километрах от берега сбросим, и тех, кто до берега доплыть все же сумеет, в отряде оставим.

– Гадина, ты что, одна в отряде остаться хочешь? – заржал Леонид Ильич. – Давайте, товарищи, так решим: вы нашу Гадину все же проверите на предмет здоровья и выносливости, и вот уже по результатам этой проверки мы решение и примем.

Врачи очень хотели меня «отсеять», но оказались все же людьми объективными – так что допуск к полетам «по здоровью» я получила. А затем еще год проходила обучение пилотированию (что было пустой тратой времени, так как я еще раньше со многими космонавтами поручкаться успела, а теперь просто все их знания и навыки перед каждым экзаменом быстренько к себе перетаскивала). И в декабре семьдесят пятого я все же на новенькую «Звезду» слетала – чтобы снять очередной фильм для советских школьников.

Ну, что могу сказать: «Героев» космонавтам присваивают совершенно заслуженно. Первую неделю на станции я чувствовала себя так, будто снова рожать собралась, причем получив токсикоз самой суровой степени. И только к концу трехнедельного полета я начала себя чувствовать нормально, видимо организм к невесомости приспособился. Но вот отспосабливаться моему организму было даже труднее, чем приспосабливаться: хотя я демонстративно сама из спускаемого аппарата вылезла и даже что-то такое на камеру станцевала (причем в скафандре), я еще две недели ходила как зомби какая-то. Впрочем, космонавты, которые уже по несколько раз летали, меня успокаивали, говорили, что «в следующий раз все будет гораздо проще и быстрее». Ну уж нафиг, не надо мне «следующего раза», нас и на Земле неплохо кормят!

Сразу после Нового семьдесят шестого года мне в Кремле вручили вторую Звезду Героя Советского Союза (за полет), а для кучи – и вторую Звезду Героя Соцтруда – за как раз проектирование «Звезды», о чем Леонид Ильич публично на всю страну заявил, вручая мне эту медаль. А на следующий день он так же публично заявил о том, что выходит на пенсию, передавая свой пост самому заслуженному товарищу, выбранного Генсеком вообще единогласно – и Александру Николаевичу теперь пришлось работать «по совместительству» уже на двух постах: от должности Предсовмина его никто освобождать не собирался.

Как раз к семьдесят пятому СССР начал быстро переходить на светодиодные лампочки. С одной стороны вроде достижение не особо грандиозное: ну, сэкономила страна сколько-то там мегаватт электричества. Но со светодиодами у страны получилось теперь круглогодично население свежей зеленью из теплиц обеспечивать – и вот это я сочла очень серьезным прорывом. Пока еще таких теплиц немного было, но их строили и строили, так что скоро даже в какой-нибудь деревушке в тундре с зеленью зимой будет все хорошо. А меня несколько удивило то, что эти новые теплицы строили не из стекла, а из бетона (в основном из керамзитобетона, чтобы тепло стены лучше держали): оказывается, солнечный свет там не то чтобы не особо нужным был, а вообще вредным! А вот всякая травка, редиска, да и огурцы с помидорами, куча прочих экзотических (пока еще экзотических) продуктов вроде дайкона или цикорного салата – очень даже полезными. И не столько питательными свойствами своими, сколько тем, что они народу очень наглядно показывали: страна о народе думает и старается дать народу все самое лучшее!

Я тоже о народе думала и тоже старалась дать самое лучшее, но не всему народу (у меня на всю страну просто сил не хватит), а очень маленькой его части. И очень любимой части: относительно дочки у меня даже следов безэмоциональности не осталось. И еще сильнейшие эмоции проснулись у бабули Фиделии, и она вообще ко мне переехала. Правда, в домохозяйку она все же не превратилась, характер у нее не тот был – так что вскоре в городской хоровой студии сам собой образовался детский симфонический оркестр. Но правнучку она все же «в музыку» не тянула, сказав что «два гения в одной семье не рождаются» – зато во всем прочем…

В одном мы с латиносами ментально очень близки: в основной своей массе народ считает, что он живет хорошо если все основные потребности удовлетворяются. То есть когда люди сыты, обеты, обуты и не болеют – этого в принципе достаточно, а вот если после всего этого еще какие-то деньги остаются, то их тратить нужно не на показное богачество, а на развлечения. А развлечения – они бывают очень разными: кто-то, вон, в космос летает (сдуру, этого не отнять), а кто-то – конструирует космические корабли и спутники. Кто-то смотри фильмы и слушает музыку, а кто-то – фильмы снимает и музыку сочиняет. Или просто ее играет, для удовольствия – а кто-то других играть учит, и тоже для удовольствия.

Бабуле огромное удовольствие доставляло то, что ее детский оркестр официально был признан самым большим. Не самым лучшим, все же большей частью в нем играли дети, максимум год как научившиеся на своем инструменте играть – но на тех же карнавалах оркестры собирались еще более криворукие, и радости от их музыки из-за этого меньше не становилось. И у советских детей – тоже, а вообще такой радости у нас стало куда как больше: после моей «демонстрации» возможностей «училок музыки» конкурс в музыкальные училища стал даже побольше, чем в какой-нибудь Московский госуниверситет на физфак. Но и туда конкурс стал зашкаливающим, как и во все остальные технические ВУЗы. Потому что «стране требовались специалисты», а Александр Николаевич политику партии повел правильную и теперь инженерным специальностям вернули былой престиж. И не только они: и химики, и медики, и вообще все люди с высшим образованием пользовались огромным уважением (в том числе и потому, что зарплаты у них выросли очень заметно).

А вот «лимита» в стране исчезла как явление: ширпотребом Союз китайцы большей частью обеспечивали, так что у нас сильно выросла потребность в квалифицированных работниках, а нужды в неучах вообще не стало. Кроме того, теперь по закону предприятиям запрещалось заводить неквалифицированных рабочих из других мест: не хватает людей – строй филиал там, где людей хватает, благо стройкомплекс страны изрядно прирос за счет «подсобных производств» крупных и средних заводов. Так что построить что-то новое особого труда не представляло. И построить не только в родном Советском Союзе: очень много новых строек началось в других странах, в основном в Азии, Африке и Латинской Америке. И особенно много началось строек «энергетических».

Фелиппе к себе на заводы собрал чуть ли не половину инженеров из Латинской Америки, и теперь у него было крупнейшее предприятие за пределами США по производству гидроагрегатов для ГЭС. А СССР, объединив усилия с его заводами, начал ставить всякие гидростанции в Венесуэле, в Эфиопии, во Вьетнаме, в других странах. И меня тут больше всего радовала именно Эфиопия: в Союзе с кофе стало очень хорошо, а я кофе очень люблю. Любила…

Но главным для меня стало то, что в мире многого все же не случилось или случилось «в мягком варианте». Нефтяного кризиса не было, так как Израиль на арабов теперь не нападал – но нефть в течение пяти лет подорожала до уровня выше десяти долларов за бочку. И в США начался спад уровня жизни населения, но пока неторопливо так начался – но это уже сильно повысило спрос на китайские текстиль и обувь, и китайцы на выручение деньги стали заводы целиком для себя закупать. В основном в Европе, еще более в основном – в Германии, а в результате доллар становился валютой все менее востребованной и шансов на нефтедоллар у заокеанцев не осталось: арабы решили, что нефть они будут продавать либо за золото, либо за европейские товары. Или за товары советские: у них появился огромный спрос на наши опреснительные установки – а вот Союз уже за «нефтяные деньги», получаемые от такой торговли, закупал за границей очень много чего вкусного. И речь тут не о еде, закупалась в основном как раз «передовая техника»…

А Оля Кузьмина (я решила, что Союзу и одной Гадины хватит и записала дочку под фамилией бабушки Натальи) поступила в школу, прилежно в ней училась, а ближе к окончанию записалась на курсы, на которых готовили школьников к поступлению в МИФИ. И мир оказался действительно тесным: у нее в группе преподавание вел молодой аспирант, который оказался младшим сыном моих родителей «из прошлой жизни». Глядишь, и моя старая фамилия Оле понравится, по крайней мере к этому все и шло…

Жалко, что я не узнаю, чем это все закончится. Я снова подошла к чучелке:

– Привет, а сейчас-то что со мной случилось?

– Привет, забавная матрица, что-то ты к нам зачастила. Несчастный случай, в тебя попал обломок какого-то спутника. Какая-то ты невезучая: тело снова не получится повторно использовать, его вообще на орбите поймали через две недели после аварии, сама можешь представить, что с ним за это время в вакууме произошло.

– Да уж, действительно обидно… То есть еще раз мне стать живой не выйдет?

– Сейчас… сейчас можно твой разум вернуть в тело твоей дочки, и тогда вы уже втроем в нем существовать будете.

– Нет уж, моего ей разума точно не надо, я же той еще Гадиной была. А… ты можешь сделать так, чтобы Оля не сильно по моему поводу переживала? Даже если меня не будет, не хочу, чтобы дочке от этого стало плохо.

– Могу. Ты с ней иногда сможешь встречаться, во сне. В ее сне, но она будет знать, что ты окончательно не погибла, и сны эти она не будет забывать. А с тобой… Тебе-то точно спешить некуда, можешь пока со мной остаться. Мы… я научу тебя, и мы сможем издали за тем, что у вас там на Земле происходит, наблюдать. А попозже может и поучится тебе что-то подобрать, чтобы тебе туда вернуться. Гарантии я не дам… то есть не гарантирую, что получится это относительно быстро проделать: тут время не такое, как у вас на Земле, и даже пространство не такое, но это вообще не важно. И за дочку не беспокойся: ей от тебя в наследство здоровье передалось великолепное, выносливость, терпение… все хорошо с ней будет. А если что не так пойдет, то ты ей сможешь и подсказать, как проблемы решать. Не всегда конечно: про время я тебе уже говорила, но если очень будет нужно, я тебе помогу. Ну что, остаешься?

– А у меня что, есть выбор?

– Выбор у каждого разумного есть, и твой выбор о будущем твоей дочери мне понравился. А сейчас садись рядом и поговори с дочкой: она еще не знает, что с тобой случилось, обломок тебе в голову попал минуту назад по ее времени. А что ей сказать, сама решай. И можешь не спешить: у тебя тут времени сколько угодно. Вечность, вы это так называете…

Квинтус Номен
Сиротинушка

Глава 1

Домой Валерий Кимович ехал не спеша, ПДД вообще не нарушая. Разрешено ехать сто десять – и с такой скоростью и ехал. А что: днем дорога была свободной, его вообще никто не обгонял и злобно не гудел за то, что он катился так по второй полосе. Не обгонял в том числе и потому, что за ним сразу по двум полосам рядом ехали две других машины, белых с голубой полосой и надписью «ДПС» на дверях. Но Валерий Кимович не нарушал не из-за ехавших сзади красивых автомобильчиков, а просто потому, что его «антиквариат» на колесах после приведения его в состояние «лучше нового» именно на семидесяти милях в час обеспечивал максимальную экономию топлива. Точнее, от шестидесяти пяти до семидесяти, а бензин-то нынче дорог! Так что скорость он набрал, включил круиз-контроль и теперь просто держался за руль, вообще убрав ноги с педалей.

Но оказалось, что сделал он так напрасно: сначала Валерий Кимович увидел, как мчащаяся по встречной полосе фура слегка дернулась и начала как-то резко уходить на обочину. А последним, что он увидел, было колесом этой фуры, подпрыгнувшим на каком-то уступе и перелетевшим через разделительный барьер. И летящим ему прямо в лоб. А последнее, что он подумал – что эту антикварную эксклюзивную машинку после такого столкновения починить будет ну очень сложно и очень, очень недешево…

В себя Валерий Кимович приходил с трудом: ему казалось, что его переехал трактор, причем гусеничный, с грунтозацепами на каждом звене гусеницы, отчего болело вообще все, включая даже то, что болеть вроде бы и не должно. Поэтому ему казалось, что вокруг него суетятся какие-то непонятные и раздражающие тени – но постепенно боль уходила и бесплотные тени начали превращаться в обычных людей.

– Ну вот, – наконец и неразброчивые звуки обрели форму понятных человеческих слов, – после того, как я поставил укол морфина, он начал приходить в себя.

– Доктор, а вы уверены, что он перестал кричать потому что ваш укол помог? – Валерий Кимович услышал другой, и тоже мужской голос. – А не по причине, что он уже отходит?

– Вне всяких сомнений, да и с чего бы ему отходить-то? Кости, слава богу, все целы, правда выглядит он будто куклой послужил в кулачном бою, но повреждения все скорее мускульные, я не вижу, что органам внутренним какой-то ущерб получен. А морфин, знаете ли, как раз боль и удаляет, вот, сами смотрите, – Валерий Кимович почувствовал, как ему кто-то приподнимает веко, – зрачки уже не расширены до невозможности, стало быть боль отступает. Хабитус у господина гимназиста, конечно, слабоват, но он еще все же юноша, природа быстро свое возьмет. И еще: от морфина возбуждение его будет крайне слабым, так что, думаю, минут через пять, как он окончательно в себя придет, ему можно будет все и сказать. Даже лучше нынче же ему рассказать: пока морфин действует, он куда как спокойнее новость переживет.

– Спасибо! Сколько я вам должен?

– Да помилуй бог, это точно слишком будет! За вызов во внеурочное время, думаю, десяти рублей будет весьма достаточно, а медикамент – он нынче недорог.

Валерий Кимович открыл глаза и увидел, как один мужчина в странной форме аккуратно укладывал какие-то разноцветные бумажки в большой кошелек, а другой, запихивая что-то в карман старомодного пиджака и заметив, что лежащий открыл глаза, продолжил:

– Вот он уже и очухался. Я вам отдельно посоветую более морфина ему не давать, ибо в Германии нынче морфинистов многие тысячи насчитывается, так как больно уж быстро он в привычку входит. Александр, – и Валерий Кимович с удивлением понял, что этот товарищ к нему обращается, – к вам довольно скоро боль вернется, но вы уж потерпите. Вы водку-то пьете уже? Так если невмоготу будет, лучше уж водочки примите, но в меру, лафитничек, не более. И выздоравливайте, а я к вам завтра до обеда еще зайду…

К вечеру Валерий Кимович, даже не испытав ни малейшего удивления (видимо, из-за воздействия морфия) узнал, что теперь его зовут Александром Алексеевичем, а работает он гимназистом, поскольку лет ему от роду всего семнадцать. И что он теперь – круглый сирота, так как попал он в аварию (оторвавшийся от поезда товарный вагон, свалившись с дороги на повороте, рухнул на коляску, в которой он с родителями куда-то ехал, после чего он единственный в аварии и выжил). И из родни (причем очень дальней) у него остался только директор гимназии, в которой Александр учился, и этот родственник теперь оформлял над ним попечительство. И это было очень важно, так как по закону «управлять имуществом и заключать договора» можно было с семнадцати лет при наличии попечителя, а без него это право человек (дворянин) обретал лишь в двадцать один год – а Александр, оказывается, был как раз дворянином и кое-каким имуществом владел. Правда, и дворянство было не особо важным, и имущество было каким-то… сомнительным, но, по словам Павла Константиновича (как раз директора гимназии) если его продать, то какие-то дополнительные деньги получить за это было возможно. Но сколько можно будет получить денег и вообще что тут сейчас почем, Валерий Кимович и понятия не имел. И, как он с глубокой печалью подумал на следующее утро, он вообще не имел ни малейшего понятия просто ни о чем: книжки про попаданцев он читал, но там какие-то «знания прежнего хозяина тела» оставались – у тут вообще ничего. Полный ноль.

Хотя это тело по-прежнему болело (по счастью, уже не так сильно), водочки гимназист Саша решил не принимать, а занялся тем, чем мог, лежа в довольно неудобной кровати: думал и вспоминал все то, что могло ему в этой новой жизни пригодиться. Но вспомнить удалось лишь то, что он про нынешнюю жизнь вообще ничего не знал – поэтому и понять, что из прошлых знаний пригодится, а что нет, он тоже не мог. Информации не хватало, а единственным источником информации был какой-то прислуживающий гимназисту мужик. Довольно молодой и на удивление тупой, как решил гимназист: он смог лишь сказать, что «а годиков мне ужо двадцать два» и – после довольно долгого раздумья – сказал, что «а на дворе у нас год тысяча восемьсот девяностый от Рождества Христова, апрель месяц: вы как раз двенадцатого под вагон и попали». Очень полезная информация… хотя да, все же полезная, а о чем-то более существенном Саша мужика расспрашивать уже не рискнул.

Чуть побольше информации дал ему пришедший днем, как и обещал, доктор, с порога поинтересовавшийся:

– Александр, мне тут Кузьма вам сказал, что вроде вы подзабыли многое, это верно?

– Очень многое.

– Дайте-ка вас посмотреть, мне глаза будут интересны… да у вас, голубчик, контузия головного мозга, причем, я бы сказал, весьма сильная. А посему… я сей случай отдельно в Собрании обговорю, и со священником побеседую, но на похороны родителей вам ехать ну никак невозможно. Вам надлежит не менее недели в постели лежать покойно, и даже в ретирадник по возможности не подниматься. А что забыли многое, так сие пройдет… – внезапно доктор прервался, о чем-то задумался ненадолго и задал довольно неожиданный вопрос:

– Avez-vous un violent mal de tête? – и Валерий Кимович обратил внимание на то, что французский у доктора был, мягко говоря. не вполне совершенен.

– Je n’ai pas mal à la tête, mais à mon corps… – ответил Саша и уточнил уже на русском: – Почти голова не болит, а на теле как будто снопы молотили.

– Значит… значит, воспоминания к вам вскорости вернутся, французский-то вы не забыли.

– Я и русский не забыл.

– Молодой человек, русский у вас с молоком матери впитан… царствие ей небесное. А вот что в возрасте уже люди постигают, то как раз и забывается прежде прочего. Verstehst du das?

– Ja, selbstverständlich. Danke.

– Вот видите, и германскую речь вы помните, причем, я бы сказал… Рад за вас весьма, я последний раз «selbstverständlich» слышал, когда медицину в Берлине изучал, а нынче-то все только «absolut» использовать норовят. Так что с памятью у вас… вернется забытое, но вы уж меня не подведите, лежите покойно и поправляйтесь на радость… да-с… себе на радость поправляйтесь. Я к вам еще в конце недели зайду, особо проверю, как дела у вас пойдут.

Валерий Кимович французский и немецкий еще в школе изучил, хотя знал их весьма посредственно: эти языки там только факультативно давались. Но дед настаивал, чтобы внук и все эти факультативы брал: он будущую карьеру внуку уже расписал. Сразу после того, как остался с внуком на руках: родители «будущего гимназиста» пропали, когда ему всего три года было. Просто «самолет исчез с радаров», причем в далекой Африке исчез… Однако знание языков тут помочь ничем не могло, ну, почти ничем – разве что в гимназии, но и это было уже хорошо. Хуже было то, что о прочих предметах, которые Саше предстоит учить (и, очевидно, по которым экзамены сдавать) было ничего неизвестно – но вечером с этим разобраться помог уже Павел Константинович:

– Александр, Петр Михайлович сказал, что у тебя контузия мозга и читать тебе недели две никак невозможно. Но слушать он не запретил, так что я пришлю к тебе Андрея Розанова, все же ты с ним весьма дружен был и он, надеюсь, помощь небольшую оказать не откажется. А без помощи ты теперь точно за шестой класс экзамены не сдашь… Да, Собрание решило попечительство над тобой мне предоставить, но, сам понимать должен, я делами твоими заниматься не в состоянии. Пока ты две недели лежать тут будешь, я, конечно, прослежу – ну а далее ты уж сам решай.

– А мне на две недели-то денег хотя бы хватит?

– Теперь хватит, я уже завтра из банка часть денег, что Алексей тебе оставил, возьму. Рублей, думаю, сто: нужно же и доктору платить. А с прочим уже после разберемся. И не уговаривай: больше денег брать не буду, а далее к твоим деньгам и прикасаться не стану, надеюсь все же, что ты через две недели довольно поправишься. Андрей к тебе после уроков придет, я ему отдельно напишу, что тебе более прочего изучать нужно будет. И повторять, что ты ранее отвратительно выучивал…

С Андреем Валерию Кимовичу, как он сам счел, сильно повезло: парень оказался веселым и довольно безалаберным, но он как-то сразу легко воспринял тот факт, что старый товарищ многое забыл (сказал, что сам в детстве головой брякнулся и неделю не помнил почти ничего), а потому постоянно Саше «напоминал» о разных событиях в прошлом. А знал он об этих событиях много: оказывается, Саша с Андреем были с раннего детства знакомы. И у него Саша узнал, что владеет небольшим поместьем, соседним с поместьем Андреевых родителей (оба были в Богородицком уезде). Вот только особых богатств у обеих семей не накопилось, а поместье Розановых вообще считалось «захудалым», и давало доходу рублей двести в год всего, так что отец Андрея служил на железной дороге в Богородицке, за довольно скромный оклад жалования – а чтобы сын в гимназии учился, ему в Туле комнату отдельную снимали, за что уплачивали двенадцать рублей в месяц. Это «с прокормом», но прокорм был все же скудноват, так что Андрей вечно голодным ходил. Не голодал, но от «вкусно поесть» никогда не отказывался…

Еще Саша узнал, что сам он живет в принадлежащем ему доме (небольшом, деревянном, но все же двухэтажном), и Валерия Кимовича удивили лишь какие-то очень небольшие комнатки в этом доме. Зато удалось уже в мае одну из семи комнат все же «сдать Андрею»: Павел Константинович эту идею очень серьезно поддержал и даже сумел как-то договориться с родителями парня. Все же он действительно переживал за то, что «дальний родственник» учится из рук вон плохо и думал, что такое близкое соседство Саше поможет достичь в учебе хоть каких-то успехов. Потому что Андрей учился практически на одни тройки, а вот Саша…

Оказывается, сейчас даже двойка не считалась особо плохой оценкой, с двойками и аттестаты выдавали – ну, если «средний балл» получался не менее трояка. А по некоторым предметам, как сам Саша выяснил (а Валерий Кимович уже начал привыкать к «новому» имени) ему просто гарантировались оценки хорошие и отличные:

– По закон божьему ты всяко пятую степень получишь, батюшка твой на церковь столько уже пожертвовал… тебя же последние года три вообще ни разу не вызывали отвечать. А вот математику с физикой… сам знаешь, с ними я тебе точно не помогу, да и латынь… но ты-то латынь точно хорошо сдашь, а еще у тебя с историей всегда неплохо было, и по словесности, на третью степень вытянешь и на второй год не останешься…

Дома Саша провалялся до середины мая, причем провалялся, последние три недели старательно притворяясь «немощным». Симптомы сотряса он в принципе знал, так что обманывать доктора особого труда не составило – а за три «свободных» недели он изо всех сил старался «подтянуть» хотя бы латынь. И радовался, что в тульской мужской гимназии греческий не преподавали. А вот «подтянуть латынь» за три недели ему сильно помогло то, что в школе, в которой Виталий Кимович учился, основным языком был испанский (на котором он вообще говорил практически на уровне «второго родного»), так что «основы языка» он выучил быстро, а оставшиеся до экзамена две недели «уточнял произношение». И уточнял весьма удачно: на экзамене он по латыни получил «пятую степень», причем единственный во всем классе. А еще пятерки он получил по математике и по физике (оба предмета сдавались одним экзаменом), по истории – но тут нужно было лишь «немного забыть» то, что он в своей школе раньше учил: к некоторому удивлению Валерия Кимовича, учебники «древней истории», по которым он учился, от нынешних отличались лишь отсутствием вставок на библейские темы и тем, что в «будущих» учебниках картинки были все же цветными. А получить четверку по русскому языку и словесности сильно помогли два «дополнительных урока», которые он взял у учителя словесности, причем не столько полученные на этих уроках знания, сколько уплаченные за них пять рублей. А пятерку по закону божьему помог получить червонец, на который Саша заказал «молитву о благополучной сдаче экзамена» в церкви неподалеку от дома, где проповедовал ведущий этот предмет поп…

Павел Константинович за успехи двоюродного племянника порадовался и даже высказался так:

– Не будь последствий печальных, я бы даже радовался тому, что ты в катастрофу ту попал: усердия у тебя стало невпример больше. Но, раз уж ты и сам понял, что учеба позволит тебе жизнь свою будущую наладить… я в Собрании на тебя полную доверенность написал, отныне ты можешь и сам о своих делах заботиться. Разве что сделки на суммы более пятисот рублей мне подтверждать нужно будет, но я никаким таковым препятствовать точно не стану. А за лето ты отдохнешь, сил, надеюсь, наберешься… следующим годом посмотрим, пойдет ли тебе подобная самостоятельность на пользу.

На лето Саша решил отправиться в поместье, благо и ехать было недалеко, и кое-что он уже о нем узнать успел. Поместье было небольшим, земли удобной чуть более двухсот десятин, неудобной триста. А великая река Шиворона (шириной сажени в три) отделяла его поместье от Розановского. Но соседское поместье было действительно захудалым, там, на трехстах десятина разной земли, стоял лишь довольно небольшой «помещичий» дом, был разбит яблоневый сад на паре десятин, а почти вся остальная земля сдавалась местным крестьянам под покосы. А вот поместье Алексея Николаевича… то есть уже Александра Алексеевича было обустроено куда как лучше: кроме помещичьего дома там располагался и небольшой конный заводик, и овчарня, где постоянно на развод держали пару сотен овец романовской породы. А управлял заводом и овчарней (и вообще всем поместьем) бывший денщик деда, мужик лет так пятидесяти по имени Прохор Никодимович.

Дохода с конного завода и овчарни было не особо много, так как много корма животным нужно было на стороне закупать, но все же кое-что семье перепадало, а основной доход Волковы (то есть теперь Александр Алексеевич) получал от облигаций. И по облигациям шестьдесят четвертого года у Александра теперь в банке набралось почти шесть тысяч рублей: столько дед потомкам оставил в виде «неприкосновенного запаса», а новые, восемьдесят девятого, должны были приносить ежегодно еще по две тысячи. И это было замечательно – но юный гимназист, получив определенную самостоятельность, предпочел большую часть облигаций разом продать (благо, спрос на них был велик и они продавались заметно дороже номинала). Но продать их он решил не для того, чтобы сразу подержать в руках кучу денег: он узнал, что Розановы давно свое поместье продать мечтают, но желающих его купить все не находилось и не находилось.

А Саша уже придумал, что он в расширенном поместье делать будет, да и Прохор считал, что прикупить землички чтобы самому прокорм хотя бы овчарне обеспечить – дело нужное, так что вся процедура много времени не заняла. То есть чтобы облигации продать, пришлось в Москву ехать (и не только самому Александру, но и Павлу Константиновичу, но с ними все удалось провернуть до конца мая еще, а с поместьем вообще за два для все документы оформить получилось. А Виталий Кимович удивился даже не тому, что «коррупция и при царе процветала», а исключительно тому, как мало нынешние чиновники брали: на то, чтобы оформить купчую на поместье в течение дня (вместо «традиционных» двух почти месяцев), потребовалось дать «мимо кассы» всего пятьдесят рублей – при том, что эта сумма разошлась минимум по трем карманам…

Саша Волков все же второе поместье прикупил не для того, чтобы было, чем овец кормить, он на самом деле решил с этой земли получить побольше денег несколько иным путем. А на великой реке Шивороне началось грандиозное строительство. По нынешним меркам – точно грандиозная, Александр на великой реке начал строить крупнейшую гидроэлектростанцию России. Именно крупнейшую, ведь первая действующая ГЭС в стране была выстроена на Валдае еще в далеком (с какой точки не посмотреть) тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году. Виталий Кимович даже как-то на ней побывал, подивился на чудо отечественной техники: станция еще в две тысячи двадцатом работала… с тремя генераторами по четыре киловатта, а на Шивороне он решил сразу ставить мощнейший генератор на полсотни киловатт. Потому что как раз в получившимся поместье место для такой станции оказалось очень подходящим: речка на почти трех километрах, ранее разделявших два поместья, «падала» чуть больше чем на пять метров.