Текст книги "Пустошь (СИ)"
Автор книги: Ishvi
сообщить о нарушении
Текущая страница: 45 (всего у книги 87 страниц)
Конечно, сначала было трудно вот так резко оказаться без двух друзей сразу, но со временем грусть стёрлась прочими заботами. Джирайя закрутился в родном городе, всё больше и больше поглощаемый рутиной. Он и сам не заметил, как юношество прошло, как ветер практически ушёл из головы, оставив в ней лишь лёгкие сквозняки.
Первое время они с Орочимару пытались поддерживать связь, но вскоре обоим стало ясно, что их реальности теперь слишком разные. Учёба была тем, что держало парней вместе.
Или же оба не хотели признавать, что дружба втроём стала бы чем-то лишним для отношений Орочимару.
А потом Судьба вновь свела их, но теперь роли поменялись.
Джирайя и Орочимару к тому времени были уже начинающими хирургами, у которых за плечами числилось по несколько спасённых.
А вот третьему другу…
– Он был болен, Цунаде, – жёстко сказал Орочимару, глядя в пространство своим пугающим стеклянным взглядом. – Конечно, с самого начала я замечал какие-то признаки, но мне было плевать. А когда этот человек стал мне не безразличен…я пытался не придавать значения симптомам, которым находил подтверждение в книгах. Я был слишком хорошим студентом…
Орочимару горько усмехнулся, опуская голову и вынимая из кармана пачку сигарет.
Цунаде молчала. Она давно перестала чувствовать себя обычным психологом, которому пациент вновь решил излить душу. Сейчас она была простой женщиной, подкупающей своей мягкой энергетикой, своим присутствием. А Орочимару – простой уставший мужчина, который молчал слишком долго.
– Знаешь, – подкуривая, проговорил Орочимару. – Нам с ним пришлось даже переехать в этот город. В моём небольшом городишке слухи распространяются слишком быстро, а люди слишком злые и ограниченные, чтобы дать таким, как мы, жить спокойно…
Орочимару поморщился, словно вместо ментолового дымка втянул в глотку зловонный душок тлена.
– Мы переехали сюда, и стало просто невыносимо игнорировать симптомы. Они становились сильнее… Тогда-то я и заставил его пойти в больницу…
– Его? Ты не хочешь говорить имени? – перебила Цунаде, и Орочимару лишь отрицательно качнул головой:
– Имя – это прах. Просто звук. А я не хочу…
– Понимаю…
– Я тогда уже работал вместе с Джирайей в одной из больниц. Признаюсь, я был рад встретить друга, который, кажется, был единственным человеком во всём мире, не желающим смерти мерзким извращенцам. Он был. Это казалось главным…
Голос мужчины стал блёклым и вовсе механическим, словно история подходила к своей самой неприятной части.
– У каждой болезни есть лицо…
…И зачастую оно безобразно. Орочимару много читал, много видел, но никогда не испытывал на собственной шкуре всего того ада, через который ему пришлось пройти в следующие полгода.
Его друг, человек, к которому он испытывал то, что в обществе называют однобоким словом «любовь», увядал на глазах.
Каждый приступ забирал его, разбирал по кусочку, пока не остался лишь каркас прежнего человека.
Тогда-то он и рассказал, что такая же болезнь была и у его отца. Стало ясно желание этого странного парня жить на всю катушку, так, будто бы завтра и не будет…
– Когда его отец умер, он понял, что и ему жить не долго, – мрачно кивнул Джирайя. – И привык жить с этой мыслью, как будто так оно и должно было быть…
Наруто прикусил губу. Он даже представить не мог себе, как это – жить с таким тягостным ожиданием. Смотря на Саске, он не мог даже представить себе, что может испытывать Учиха, стоящий перед пропастью, на самом краю рассыпающейся под ногами земли.
– То есть…он знал и скрывал это от Орочимару?
– Да, – кивнул вновь Джирайя. – Ото всех. Насколько это можно было скрыть. А потом начались приступы, и всё стало ясно. К тому времени Орочимару уже перебрался в этот город, и мы несколько лет работали вместе. Когда Орочимару привёл его ко мне на приём, то я сначала не понял, чего от меня хотят…
…А потом всё стало на свои места. Орочимару боялся. Он был напуган тем, что творится с его близким человеком. И хоть тот признался в своём диагнозе, Орочимару всё равно не мог поверить в это. Хотя сам всё видел ещё задолго до того, как дружба переросла в нечто…большее.
Увы, анализы всё подтвердили.
Кроме одного – можно было сделать операцию и остановить рост болезни.
Слишком рискованно.
Опасно и непредсказуемо.
Тогда Орочимару и тот парень отказались и ушли.
Кажется, с того момента Джирайя не видел своего друга в больнице в течение двух месяцев. Говорили, что Орочимару взял больничный или же отпуск, а разъяснить ситуацию не получалось – мужчина выключил телефон. Телефон его друга так же был мёртв.
А потом этот самый парень заявился к Джирайе сам. Он сильно сдал, став очень бледным и слабым, то и дело озирался по сторонам. Но одно он знал точно – ему нужна операция. Ради Орочимару…
– Он хотел пойти на риск ради меня, – сцепив сигарету в пальцах слишком сильно, проскрежетал Орочимару. – Зная, во что это может вылиться, зная, что ему это противопоказано… Слишком большой риск, Цунаде.
Психологу казалось, что побледнеть ещё больше и так не блещущий загаром мужчина не мог, но она ошиблась. Узкое лицо будто бы заострилось, и его глаза в наступающей тьме страшно сверкали, отражая то ли огонёк сигареты, то ли какое-то сжигающее его изнутри чёрное пламя.
– И Джирайя, зная, что операцию делать было нельзя, всё равно…послушался его. Наш общий знакомый был слишком мягкосердечным, слишком наивным чёртовым сыном.
Недокуренная сигарета искрой полетела в ближайшие кусты, и Орочимару отвернулся, убирая руки в карманы плаща.
– Каким-то чудом ему удалось договориться об операции…
…И в один из дней операция была проведена.
Орочимару успел лишь под конец оной, влетев в кабинет своего друга в надежде, что ещё успеет, удержит и не даст свершиться непоправимому.
Но всё было кончено…
Нет, тогда Джирайя не сообщил о смерти пациента. Всё оказалось так, как и предсказывал Орочимару.
Его близкий превратился в овощ. В оболочку для души. Такую же неподвижную и тихую, как и пластиковая кукла.
Тогда Орочимару казалось, что он сможет убить Джирайю голыми руками. Ему хотелось разорвать бывшего друга на куски, хотелось сжечь больницу, кричать и ругаться. Всё, чтобы выплеснуть всю ту внутреннюю боль.
Ему хотелось упасть и умереть на месте. Слишком невыносимы были эмоции.
И тогда их не стало. Больше никогда в жизни он не чувствовал ничего, словно перегорев однажды…
– Но ведь твой друг остался жив.
– Цунаде, я был готов к его смерти. Он был готов умереть ещё задолго до нашей встречи, – устало проговорил Орочимару. – И я бы принял его смерть. Не знаю, наверное, было бы также больно, но…я бы знал, что нет больше мучений.
– А они были, – поджала губы психолог.
– Были. И его, и мои. И, наверное, даже Джирайя мучился так сильно, что ушёл сюда.
Орочимару обвёл взглядом тёмный двор и шикнул:
– Тогда я уничтожил его карьеру. И уничтожил всё, за что он мог бы зацепиться. Я отомстил. А потом…
…Когда смотришь в глаза куклы всегда жутко, когда смотришь в лицо маникена тело обхватывает немым ужасом. Кажется, что застывшая пластиковая маска вот-вот дрогнет, но она остается неподвижной. Они только смотрят и безграничная грусть в их глазах…
Орочимару с лихвой познал все эти ощущения, наблюдая и ухаживая за своим близким. Он долгие ночи думал о том, узнаёт ли его это существо, может ли мыслить, чувствовать?
И пришёл к выводу, что может.
Глаза – вот что остаётся у нас от души. И было нестерпимо видеть, как эта, заключённая в отмершее и ненужное тело, душа мечется в своей клетке из костей и плоти, связанная жилами и венами.
Слёзы…их Орочимару утирал с бледных заострившихся скул слишком часто, не смея даже показать свою боль, запирая её внутри. Его тело стало тоже чем-то вроде оболочки для эмоций. Он пытался улыбаться, пытался…
Но видел лишь боль в глазах этого человека, а потом он начал отказываться от еды. Орочимару сначала пытался заставить его есть, но вскоре понял, что заставляет жить.
И боль в глазах приобрела совершенно другую глубину. Это была мольба об смерти. О таком желанном, но до сих пор не пришедшем.
Это было сделать до ужаса просто. Двойная доза морфия, который раньше спасал от болевых приступов, спасла и в этот раз от пустого существования.
Сидя рядом с остывающим телом и чувствуя, как грудь вновь разрывают чёрные шипы, Орочимару впервые за много дней выпустил свои эмоции. И они бежали по щекам, разрезая фарфоровую маску, размывая её.
Злость на себя, злость на Джирайю,злость на Судьбу переросла в нечто большее. В желание закончить всё здесь и сейчас, в желание прекратить боль, что росла в сердце с каждым вздохом.
Но он заставил себя существовать. Со временем сознание нашло выход – работа, исследования. Это стало единственной целью, единственным способом наполнить свой пустой кокон хоть чем-то.
Только вот всё уходило в Пустоту.
Слишком слабый, чтобы убить себя…
– Он убил его, – выдохнул с трудом Джирайя.
– И его не поймали на этом?
Отшельник отрицательно качнул головой.
– Медицина, Наруто, слишком запутанное дело, чтобы в него так просто влезть и найти виновных в смерти.
– Но ведь…
– Я убил этого человека так же, как это сделал Орочимару. Я нарушил просьбу друга, нарушил то, что должно было случиться…
– Ты винишь себя…
– И никто не переубедит меня.
– Я не хочу тебя переубеждать.
Джирайя почти благодарно улыбнулся, протягивая Наруто уже остывший отвар и поднялся со стула.
– Ты поспи. Завтра рано утром поедете с Цунаде в город.
Узумаки торопливо кивнул, отпивая из кружки.
Рассказанное старым отшельником оставило в душе осадок, совершенно не облегчив внутренних метаний блондина.
Мы всегда хотим сделать так, чтобы было лучше. Но не всегда понимаем, что для кого-то наше «лучше» может вылиться в ад. А, когда речь заходит за человеческую жизнь, то и последствия становятся на порядок тяжелее.
Отставив чашку на тумбочку, Наруто опустился на кровать. Если бы только сон пришёл так же быстро, как и понимание собственной глупости.
Но ему хотелось верить.
Просто слепо верить, что их с Саске история закончится по-другому…
«Set my spirit free».
«Отпусти мой дух на свободу».
========== Глава 10. Time is running out. ==========
Глава 10.
Time is running out.
«I wanted freedom
Bound and restricted
I tried to give you up
But I’m addicted.
Now that you know I’m trapped sense of elation
You’d never dream of
Breaking this fixation
You will be the death of me».
Muse – Time is running out.
«Я хотел свободы
Но связан и скован я
Я пытался отречься от тебя
Но я зависим.
Теперь, когда ты знаешь,
Что я заперт в ловушке,
Ты испытываешь восторг
Ты даже и не думаешь о том,
Чтобы положить конец этой одержимости.
Ты будешь моей смертью».
Баньши криво улыбнулся, медленно продевая в кожу изогнутую иглу, а затем и нить. Саске давно перестал обращать внимания на боль, уходя как можно глубже в свои мысли, чтобы не слышать слабого треска кожи.
Или же ему это казалось.
Щелчок, и нить оборвалась, а женщина откинулась на спинку стула, осматривая Учиху поблескивающими глазами.
– Тебе у нас понравится.
– Пошла ты, – шикнул Саске.
Она цокнула языком и принялась перебинтовывать руки. Вторую «перешивать» не пришлось – шов на ней более-менее сохранился.
Откинувшись на спинку стула, женщина вперилась в Саске немигающим взглядом.
– Значит, ты у нас из золотой молодёжи?
– С какого? – хмыкнул Саске, проводя пальцами по бинтам и мысленно морщась от лёгкой боли.
– А по тебе видно. Замашки у тебя…сына, за которым бегали с золотыми тарелочками, – скривила губы в презрительной усмешке.
Саске молчал, смотря на её исказившееся лицо.
– А теперь ты здесь, – довольно припечатала женщина. – Теперь ты среди отбросов. Ты сам отброс.
Должны ли были её слова вызывать злость, раздражение или же горечь? Возможно, она и делала на то расчёт, кривя свои алые губы и извергая изо рта всё новые и новые хриплые карканья. Но Саске ничего не чувствовал. Он смотрел в провалы её глаз, очерченных тёмными синяками, и ощущал холодную пустоту у себя в черепе. Все мысли куда-то делись, просто перестали существовать. Наверное, это было к лучшему, наверное, так будет легче. Человек вообще забавное существо – ему нужен двадцать один день, чтобы привыкнуть к любому дерьму. Эту ненужную информацию Учиха вычитал в каком-то научном журнале, которые так любил Итачи, и как водится она засела в голове.
Было ли у него это время?
– Ты здесь сгниёшь.
Вынырнув из своих вязких мыслей, Саске придвинулся ближе, чтобы между их лицами осталось расстояние в палец. Глаза женщины удивлённо сверкнули, но отодвигаться она и не подумала, с вызовом глядя в ответ.
– Как и ты, – шикнул Саске тихо. – Ты уже сгнила, но не замечаешь своей вони.
Ей потребовались долгие три минуты, чтобы среагировать – белёсая бровь иронично изогнулась, уголки губ дрогнули.
– Хм.
Медленно поднявшись, она задвинула стул и под пристальным взглядом брюнета взяла со своего стола наполненный чем-то шприц.
– Мы держим это на случай, если больные начинают буянить, – проворковала она, любуясь поблёскивающей иглой. – Это помогает им принять реальность быстрее. Канори просил меня подобрать тебе…препараты. Думаю, я справилась.
С тихим воркованием какой-то незамысловатой мелодии, она открыла двери кабинета, впуская внутрь санитара, и кивнула на Саске. Дважды повторять мужчине не пришлось, подойдя, он ухватил Саске за загривок, резко вжав того в жёсткую кушетку.
Ухватившись руками за края оной, Учиха попытался оттолкнуться и подняться, но за локоть тут же схватили второй рукой и прижали его к туловищу.
– Вы все ведёте себя одинаково, – выдохнула Баньши, вновь подтягивая стул к кровати и усаживаясь на него. – Брыкаетесь, ругаетесь и кричите, что вы не сумасшедшие.
– Свали, – прошипел в кушетку Саске, выгибая спину и пытаясь вывернуться из рук. Получилось лишь согнуть ноги в коленях, но толку от них не было. Рука на загривке надавила сильнее, и в шее будто что-то хрустнуло.
Кэтрин приблизилась, задумчиво рассматривая нахмуренное бледное лицо, и неожиданно тепло улыбнулась. Её сухая рука прошлась по холодной щеке парня, убирая разметавшиеся волосы тому за ухо и открывая бьющуюся жилку на напряжённой шее.
– Тшшш, мальчик мой, – почти ласково выдохнула она. – Это совсем не больно.
Игла приблизилась к коже, и Саске в очередной раз дёрнулся, почувствовав возросшее давление на шею. Нет…не выйдет.
– Как комарик укусит…
Это действительно было не больно. Лёгкий укол, и будто огонь полился по венам, выбивая из лёгких всё дыхание.
– Тш-тш-тш, – зачастила она, медленно вводя жидкость и поглядывая на словно бы застывшего Учиху. – Всё хорошо, вот видишь? Ещё немного…я подую.
Саске показалось, что внутри разгорается пламя. Оно пробежало по рукам, засело в пальцах липкой слабостью, наполнила ноги горячей тяжестью. А потом на шею подули, а шприц оказался на столе перед его глазами.
– Вот и умница, – выдохнула женщина, поднимаясь и отходя к тумбочке. – Можешь отпустить его.
Тяжесть пропала, и санитар показался рядом с кроватью.
Вдох-выдох. Главное – потушить пламя.
– Завтра мы попробуем с тобой кое-что, – не оборачиваясь, пообещала Баньши.
«Хер тебе», – выпалил внутренний голос. Дрогнув, рука потянулась к забытому всеми шприцу, и пальцы даже удалось сомкнуть на его пластиковой трубке.
Поднявшись кое-как, Саске из последних сил бросил тело вперёд, замахиваясь шприцом, и в последний момент его перехватили поперёк туловища, отбрасывая обратно на скрипнувшую кушетку. Рука разжалась сама собой, и огонь в теле добрался-таки до головы, окутывая мозг усыпляющей дымкой.
– Ай-ай-ай, – только и услышал он, закрывая глаза. – Какой плохой мальчик.
Руку дёрнули, заставляя поморщиться. В сгибе локтя вновь укололо, и к пламени внутри примешался ужасающий холод.
А потом была темнота…
***
Карцер.
Это место можно было сравнить с небольшой коробкой, где от стены до стены пять шагов, железная дверь и не закрывающееся окошко в ней.
В нём иногда появлялось лицо санитара, и эти вытаращенные глаза с превосходством смотрели на того, кого здесь и человеком считать было не принято.
Саске сидел на холодном полу, поджав под себя ноги. Конечно, между ним и плиткой была прослойка чего-то напоминающего ткань, но подстилка эта до того истлела, что стала пергаментно-тонкой.
Как он попал сюда, парень вспомнить не мог. Наверное, его просто приволокли в эту зловонную каморку, когда тело отказало сопротивляться влитым в него веществам. Сколько он проспал?
Утро сейчас или день здесь было определить до омерзения трудно. Тёмные стены, жёлтый, слегка мерцающий, электрический свет – всё это стирало ощущение времени и заставляло барахтаться в каком-то тепловатом киселе из собственных одурманенных мыслей.
Нужно было просто дышать, заставлять лёгкие работать. Пытаться не уснуть, прогоняя от себя этих невидимых монстров. Иначе конец.
Они затянут, заберут, обнимут своими костлявыми лапами, вопьются в кожу ядовитыми когтями.
И не отпустят.
Больше никогда…
Саске тяжело вздохнул, прикасаясь пальцами ко лбу. Этот бред – последствия отравы или же мозг начинал сдаваться и верить? Если столбу долго твердить, что он дерево, то вскоре и на нём появятся молодые листочки…
Просто дышать.
Зацепившись пальцами за стену, Саске с трудом поднялся, тут же ударившись боком, и вновь съехал на подстилку.
Если всё должно закончиться вот так…
Учиха приподнялся, предавая телу более удобное положение, хотя голова всё равно упала на грудь. В шее поселилась предательская слабость, разжижающая позвоночник.
Если всё так закончится, то это к лучшему. Рано или поздно так и должно было быть. Безумие бы забрало его разум, а вскоре стало бы без разницы, что вокруг каменные стены, а окна забраны решёткой.
И Узумаки сможет жить нормальной жизнью. Без всего этого: без разъедающих душу обещаний, без попыток прыгнуть выше головы. Этот придурок, конечно, будет себя винить…
– Добе, – выдохнул Саске, кривя губы. Улыбка или же подобие болезненного оскала растянуло подсохшую кожицу и та лопнула, подарив языку солоноватый привкус.
– Папа! Папа!
Он вскинул голову на этот звонкий детский голос. Откуда здесь дети? Откуда?
Глаза уставились на стену, которая внезапно пошла лёгкой рябью, и Саске потянул руку к ней.
Вмиг картинка переменилась – пропал карцер, пропала лечебница. Теперь вокруг был огромный зал, заполненный недвижимыми животными.
И среди их рядом медленно прохаживались двое: один высокий в чёрном деловом костюме, а другой совсем ещё ребёнок в синей футболке и бежевых бриджах. Почему звери вместо того, чтобы атаковать обнаглевших людишек, стоят на нелепых постаментах, Саске понял не сразу. А потом взгляд зацепился за пластмассовые глаза животных.
Чучела…
– Папа!
– Саске, не кричи, – одёрнул ребёнка мужчина, убирая в карман пейджер. – Здесь нельзя шуметь.
– Но тот медведь! – выпалил мальчишка, отбегая от родителя на несколько шагов и останавливаясь лицом к нему. На детском припухлом личике читался неподдельный восторг, и глаза блестели так радостно, словно Новый год наступил намного дней раньше.
– Что с медведем?
Мужчина бросил скучающий взгляд на огромное чучело слева. Хозяин леса, раскинув свои лапы с огромными чёрными когтями, встал на задние лапы и скалил морду, показывая длинные желтоватые клыки. Будь эта махина живой, то спастись от её ярости не было бы никакой возможности.
– Я когда вырасту стану как он! – припечатал малец, раскидывая руки в стороны и скрючивая пальцы на манер когтей.
– Да ну? – усмехнулся мужчина, убирая руки в карманы.
– Я стану большим и сильным!
Взгляд мальчишки неуверенно стрельнул в сторону приглянувшегося чучела, и он опустил руки. Поджав губы, ребёнок недоверчиво покачал головой:
– Но…я же не покроюсь шерстью?
– Люди не покрываются шерстью, Саске. И люди не становятся медведями.
Мальчишка, сложив руки на груди, резко повернулся к отцу, с вызовом глядя снизу вверх.
– Почему?! Я же хочу!
– В жизни не бывает всё так, как ты хочешь.
Картинка дрогнула…
Вновь перед глазами выросла тёмная стена, и Саске запоздало осознал, что забыл дышать. Вздох получился хриплым и трудным, но лёгкие благодарно опалило теплом и по телу будто бы вновь побежала кровь.
Люди не становятся медведями…
И никогда не бывает так, как ему хочется…
Учиха прикрыл глаза, слабо улыбаясь темноте.
Никогда…
***
Наруто никогда до этого осеннего утра не знал, что такое хвататься за ускользающий сон. Это размытое видение, переполненное частыми чёрными дырами, стремительно покидало его, так и не принеся полного успокоения. Тело до сих пор ощущалось каменным сосудом, набитым мелкой галькой, глаза отчего-то горели, и хотелось одного – вновь попытаться провалиться в сон. Увы, однажды уйдя, Морфей больше не желал возвращаться.
Парень медленно поднялся, уставившись в дальнюю стену. Комнату заполнил сероватый свет, какой бывает только на рассвете, по босым ногам стелился лёгкий холодок, и хотелось поскорее поджать их и спрятаться под одеялом. Вместо этого Наруто медленно поднялся и нашарил ногой затолканные под кровать кеды. Стало немного теплее, хотя всё равно тело наполнилось липким ознобом и Узумаки потянулся к брошенной на стул ветровке. Спасёт от холода? Или же эта напасть сидит глубоко внутри?
Наверное, он слишком сильно дёрнул за рукав, и из кармана вывалился телефон. Стукнувшись о пол, многострадальный аппарат пикнул, упав кнопками на доски.
– Сломайся ещё, – проворчал Наруто, раздражённо поднимая кусок пластика и осматривая целый экран. Лишиться сотового сейчас в планы совершенно не входило.
Казалось, добить может любая мелочь, но Наруто усиленно ругал себя за то, что начал ощущать эту пустоту внутри и свою, словно бы истончившуюся, оболочку, что раньше спасала от всех невзгод наивным оптимизмом. Прятаться за ней больше не было никаких сил, но и позволить себе полностью лишиться оной Узумаки не мог.
Что будет тогда с ним?
Что будет тогда с Саске?
Парень вздохнул и всё-таки опустил взгляд на загоревшийся экран. Пусто…ничего. Наруто даже открыл меню, чтобы проверить – не было ли какого сообщения, которое могло не отобразиться. Конечно, техника так никогда ещё не подводила, но чем чёрт не шутит…
Сообщение было.
Сообщение с ошибкой, присланное лишь наполовину.
– Саске, – холодеющими губами прочитал имя отправителя Наруто и торопливо открыл небольшой порванный конвертик из пикселей. Белый лист. Ничего, только дата отправления и номер, с которого прилетела эта поломанная весточка.
Дата…
Это тот день, когда Саске порезал руки.
Это осталось в прошлом, как и многое. Навалившиеся тяжёлые мысли прервала звонкая электрическая трель, заставившая Наруто вздрогнуть и на автомате нажать кнопку приёма вызова.
– Да?
– Наруто, – звонкий голос Сакуры был приветом из другой реальности, и Узумаки даже передёрнул плечами от того осадка, что невольно всколыхнулся внутри.
Это было даже не удивление, а ступор. Что-то вроде: «А разве тот мир и его люди всё ещё существуют»?
– Сакура?
– Твои родители в институте, Наруто.
– Что?
Вот теперь внутри всё похолодело, когда эти два мира сошлись в один. Родители? В институте?
Сегодня понедельник?!
– Они ищут тебя, – взволнованно выпалила девушка.
– Почему они мне не позвонили?
– Я сама к тебе еле-еле пробилась! Ты где там? В бункере что ли?!
Но Наруто уже не слушал её, отнимая телефон от уха и устало закрывая глаза рукой.
Было такое ощущение, что над головой на тонкой шелковой ниточке повесили наковальню, и та в любой момент может сорваться, раздавив череп в крошки.
Звонок родителей не заставил себя ждать.
– Наруто? – строгий голос отца пустил по спине холодок, и Узумаки понял – проблемы будут.
Они уже есть.
– Я все объясню…
– Дома. Через час.
– Я не…
– Я сказал – дома.
И короткие гудки.
Захотелось со всей дури швырнуть телефон в стену и порвать навсегда с той реальностью, где от него требовали больше, чем он мог дать.
Но осознание нужности этого электронного зверя была выше овладевших парнем эмоций.
Сунув сотовый в карман, Наруто раздражённо двинулся к двери. Пора было что-то делать. Время уходило, а благодаря травам Джирайи он проспал целый день.
***
Господин Канори закрыл затёртый журнал приёма и отложил в сторону. Последние два дня выдались слишком тяжёлыми и насыщенными на всякие события, которые никоим образом не были спланированы в ежедневнике мужчины. Это отхождение от планов нервировало и заставляло делать всё новые и новые записи.
У господина Канори сложилось даже мнение, что его испытывают на прочность – то туалет на третьем этаже засорился, то в кухне нашли тараканов, то на складе обнаружилась недостача. Как сердцем чуял, что нельзя было связываться с этой непроверенной фирмой…
Мужчина устало выдохнул и отпил из стакана приторно-сладкий чай с молоком. Любимый вкус детства. Матушка всегда готовила его и эклеры…
Было время, да. А теперь что?
Он хмуро уставился на сидящего перед ним пациента. Обычно в кабинет господина Канори последних не пускают, но этот случай был особенным. Хотя бы из-за того, что за него каждый месяц отстёгивали крупненькую сумму.
– Итак, Саске…так ведь тебя зовут?
Сидящий перед ним парень смотрел перед собой. Господин Канори знал этот взгляд, знал эту слегка ссутуленную позу, в которой больные частенько сидят на своих кроватях, знал эти синяки под запавшими глазами. Конечно, пациентов кормят. Но вот проблема в том, что следить за всеми практически невозможно…
Не с ложечки же их кормить.
– Эй!
Щелчок пухлых пальцев перед острым носом брюнета, и тот запоздало поднял на господина Канори мутные глаза.
– Что?
– Вот, – довольно хмыкнул мужчина, укладывая руку на стол и тихонько барабаня пальцами по столешнице. – Слышишь, значит. Но не хочешь слушать?
Парень слабо нахмурился, и взгляд его стал будто бы острее, но господин Канори знал – всего лишь иллюзия. Под такими препаратами, под которыми держали этого юнца вот уже второй день кряду, сохранять ясность сознания было трудно. А ещё труднее выдавливать из себя какие-то эмоции или мимику.
– Нам с тобой предстоит провести много увлекательных дней вместе в этом гостеприимном доме.
Взгляд брюнета вновь расфокусировался, и мужчина предпочёл в очередной раз щёлкнуть перед его лицом.
– И я бы был благодарен, если бы ты не пытался повторить то, о чём мне рассказала наша хирург.
– Пф…
– Ты кинулся на неё, угрожая её жизни, – укоризненно пробурчал Канори, глядя на Саске, как на провинившегося ребёнка. Конечно, учительской теплоты в глазах директора лечебницы не было. За это ему не платили.
– А эта милая женщина всего лишь привела в порядок твои запястья…
Брюнет скривил запёкшиеся губы и опустил голову, позволяя чёрным волосам скрыть лицо от внимательного взгляда господина Канори.
– Я решил, что одного дня в карцере тебе будет достаточно. Надеюсь, ты осознал всю глубину своего проступка, и мне не придётся запирать тебя там вновь…
– Иди ты.
– К сожалению, к взаимовыгодному сотрудничеству мы так и не пришли, Саске. Санитары!
Когда мужчины вывели паренька из кабинета, господин Канори устало вздохнул. Вот отчего все юные психи настолько упрямы? Почему просто не согласиться и пытаться жить в этих урезанных условиях? Зачем обязательно показывать характер, ведь позже всё равно сломаешься?
Как бы сейчас хотелось того самого чая с эклерами…
Взгляд упал на наручные часы, и мужчина удручённо вздохнул.
Только начало дня, а впереди столько работы, столько всего.
– Господин Канори, – тихо проворковала секретарша, приоткрывая дверь и осторожно заглядывая внутрь. – К вам из вчерашней фирмы по поводу доставки продуктов.
– Впускай, – раздражённо кивнул мужчина, подтягивая к себе тот самый журнал, в котором работники склада фиксировали всё, что попадало на полки оного.
– Добрый день, – сказал вошедший в кабинет молодой человек.
Он сразу не понравился директору лечебницы: высокий, какой-то даже на вид слишком резкий, а эти красные волосы…
Вот как можно с такими вести дела?!
***
Зачем психам парк?
Зачем эти аллеи, скамейки и ухоженные газоны?
Большинство из них стоит на месте и раскачивается, другая половина прибывает глубоко в своём иллюзорном мире.
Раздражало даже не пристальное внимание санитаров и медсестёр, а то, что во всей этой мычащей, порыкивающей и тараторящей белиберду толпе, Саске ощущал себя никак. Пустым местом, одним из кустов, если пожелаете.
Он поднял свою ладонь к глазам, рассматривая непривычно тонкие пальцы, оплетённые заметно проступающими венами.
Может быть, дело в том, что по этим самым подкожным трубочкам течёт вместо крови разрушающий волю яд? Или голод не даёт сознанию понять, где и среди кого он находится? Или же болезнь всё-таки добралась до самого вкусного, поглотив его личность полностью?
А, может, он уже сошёл с ума?
Ведь никто не знает, как себя ощущают настоящие психи, кроме них самих. Но они не смогут рассказать, потому что считают себя полностью нормальными.
Вот такой вот забавный каламбур.
Взгляд вновь скользнул по замшелому парку, по пациентам, которые в своих серо-голубых одеждах напоминали теней, по каменным лицам персонала.
Были ли они все живы? Или же это место можно считать порогом Смерти?
Живые мертвецы, которые ещё слишком полны жизни, чтобы лежать в могилах, но уже начавшие гнить изнутри.
И он здесь был на своём месте.
Кладбище живых.
Осталось только найти место под яму…
Хотелось курить.
Нужно было заставить себя подняться и пройтись хотя бы вон до той скамейки, но Саске, как стоял, привалившись плечом к дереву, так и остался. Двигаться совершенно не представлялось возможным. Оставалось лишь ждать, пока дурман выветрится из организма и надеяться, что ему позволят побыть хотя бы несколько часов в земном мире.
– Эй!
За плечо тронули, но тело отозвалось на это ощущение запоздало и, когда он повернулся посмотреть, причина беспокойства уже стояла перед ним, радостно улыбаясь.
Нет. Скалясь.
Она умела только скалиться.
– Ты, смотрю, побывал в карцере, – проговорила девушка в неестественно быстром темпе. Или же это Саске медленно соображал?
– И, дай угадаю, ты из неразговорчивых!
Темноволосая вперилась в него долгим, немигающим взглядом, пытаясь сохранить серьёзное выражение на бледном лице, но уголки её искусанных губ всё же подрагивали.
– Угадала! Угадала! – захлопала она в ладоши. – Как тебя зовут?
Вмиг она вновь стала спокойной, и её взгляд Саске показался слишком уж напряжённым.
– Без разницы.
Была ли эта девушка обманом зрения, была ли она галлюцинацией уставшего разума? Учиха не понимал. Так похожая на Белокожую, его давнюю подругу, и такая…другая. Живая. Без этих синих вен по всему телу, без варёных белков глаз и запаха тины.
