Текст книги "Пустошь (СИ)"
Автор книги: Ishvi
сообщить о нарушении
Текущая страница: 44 (всего у книги 87 страниц)
– Лучше бы о жратве подумали, – шикнул красноволосый, поднимая с земли два ящика. – Таскать ящики по их долбанной психушке мы не подписывались.
– Не ворчи. Деньги не пахнут.
Нагато лишь скептически тряхнул головой, вбегая по высокой каменной лестнице, которая вела к входу на склад лечебницы для душевнобольных.
«I’ll be the one to protect you from a will to survive and a voice of reason».
«Я буду единственной, кто защитит тебя от желания жить и голоса разума».
========== Глава 9. My body is a cage. ==========
Глава 9.
My body is a cage.
«My body is a cage that keeps me
From dancing with the one I love
But my mind holds the key
My body is a cage
We take what we’re given
Just because you’ve forgotten
That don’t mean you’re forgiven
You’re standing next to me
My mind holds the key
Set my spirit free».
Peter Gabriel – My Body Is A Cage.
«Моё тело – клетка, которая удерживает меня
От танца с тем, кого я люблю,
Но в моей голове есть ключ.
Моё тело – клетка,
Мы берём то, что нам дают.
Только то, что ты забыт,
Не значит, что ты прощён.
Ты стоишь рядом,
В голове моей есть ключ.
Отпусти мой дух на свободу».
Эта большая комната была полностью уставлена однотипными железными кроватями, застеленными дешёвыми колючими пледами. Под ними виднелись простыни и подушки в жёстких наволочках со стандартной чернильной печатью, оповещающей психов о том, что даже подушка здесь им не принадлежит.
Большие арочные окна, зарешеченные с двух сторон толстыми прутьями, пропускали сюда слишком много света, и глазам было даже больно от этой яркости.
– Ты не должен подавать вида, что тебе плохо, – заговорщицки прошипела девушка. Она боязливо глянула в сторону стоящих у двери санитаров и тут же вновь уставилась на Саске. – Иначе будет хуже.
– Почему? – проговорил всё ещё ошарашенный Учиха, кое-как садясь на кровати. Взгляд всё ещё прожигал её тонкую белую кожу, а раскалённый разум пытался понять, когда закончилась реальность и внутренние демоны проступили в этот мир.
– Тех, кому всё равно, они запирают на третьем этаже, – ещё тише прошептала черноволосая.
– А что там, на третьем?
– Истлевшие…
Учиха нахмурился. Эта девушка производила впечатление самого настоящего психа, но он не мог отделаться от мысли, что она та самая тварь, поселившаяся в его голове. Он подолгу смотрел на её лицо, пока она несла какую-то околесицу. Знакомые движения губ, знакомые глаза, пальцы…
Нет. Это просто не может быть она.
Саске прикрыл глаза в тщетной попытке уснуть. В уши назойливым жужжанием лез её звонкий голос. От него было не скрыться. Он обволакивал холодным коконом, и от всего этого становилось только хуже.
– А потом тётушка сказала, что садовый шланг это не змея и мне всё мерещится. Ты представляешь?! Мерещится! Но я уверена, что эта змея хотела убить меня! Задушить!
Открыв глаза, Учиха уставился на болтливую девушку самым недобрым взглядом, жалея, что она слишком реальна, чтобы рассеяться.
– Представляешь? – выпалила она, распахнув свои зелёные глазищи так широко, что белки едва не вываливались из орбит.
– Заткнись.
– Что? Ты что-то сказал?
Она с интересом подалась вперёд, готовая зацепиться за любую фразу, дабы продолжить этот бессмысленный трёп.
– Отъебись от меня! – уже громче прорычал Саске, поднимаясь с кровати. Его пошатнуло и пришлось ухватиться рукой за железную спинку жёсткого ложа.
Взгляд сам собой стрельнул в сторону безразличных ко всему санитаров, но Саске тут же ругнулся. Он поверил в сказку о зловещем третьем этаже, которую рассказала девушка, увидевшая в садовом шланге змею.
Ты безнадёжен, Учиха…
Он сделал шаг вперёд, обхватывая себя руками. Взглядом отметил свободный клочок стены у окна. Там хотя бы можно будет посмотреть наружу, скоротать время.
Скоротать время?
До чего?
Чего ты ждёшь?
– Хех, – усмехнулся своим мыслям Саске, осторожно двигаясь к своей цели.
Зазоры между кроватями были настолько узкими, что приходилось приложить все усилия, чтобы не потерять равновесие и не запнуться о собственные же ноги.
Он говорил себе не смотреть на тех, кто лежал на этих кроватях. Но взгляд всё равно цеплялся за пациентов. Большинство из них спало или же притворялось, а другие смотрели в потолок пустыми застывшими глазами.
Саске приказал себе отвести взгляд от сухонького старичка, кожа которого была до того смуглой, что казалось, будто мужчина провёл под открытым небом большую часть своей жизни.
Наконец он добрался до выбранного клочка стены и, прильнув к ней плечом, прикрыл на миг глаза. На чёрном полотне закрытых век взрывались разноцветные искры, расходясь постепенно потухающими кругами.
Теперь это твой дом.
Когда головокружение слегка улеглось, Саске вновь открыл глаза, обводя взглядом зал. Нужно было привыкать к этим безобразным серым стенам, к железным холодным кроватям с их колючими зелёными пледами, к людям с пустыми глазами и трясущимися руками.
Не все в зале были такими. Многие пребывали в каком-то оцепенении, сидя на кроватях и тихонько раскачиваясь, другие читали. Очевидно, это место что-то вроде местного чистилища. Здесь происходит отбор тех, кто может ещё вернуться в общество и тех, кому суждено сгнить за каменными стенами лечебницы.
Взгляд искал хоть что-то, за что можно было зацепиться. И нашёл. Она всё ещё сидела напротив его кровати и раскачивалась, набирая скорость. Она не пропала, как думал Саске.
Нет. Она не может быть реальной…
Учиха провёл рукой по лицу, стирая липкий холод, льнувший к коже.
Пора было привыкать к этому всему.
Всё закончится именно так, именно здесь. В этой лечебнице.
Нужно научиться ждать…
Саске впервые порадовался, что осталось ему недолго. Он был благодарен своей болезни за то, что она вскоре избавит его от скуки, от медленно тянущихся секунд в месте, где совершенно нечем себя занять, кроме как мыслями.
А без нужных лекарств это лишь вопрос недели. Двух?
А, может быть, и нескольких дней.
Двери общей комнаты открылись, и внутрь ввели ещё одного пациента. Одежда его была такого же грязно-серого цвета, как и у Саске, но на лице парня отчего-то красовалась довольная ухмылка, словно он был рад попасть в это место.
Санитар отпустил руки, и обладатель пепельных волос как-то картинно поклонился в спину уходящему мужчины. Когда двери захлопнулись, он обернулся, обводя шальным взглядом комнату.
Кто-то из пациентов смотрел в ответ на него, но большинство предпочли уткнуться в пол и не подавать признаком жизни. Это сразу насторожило Саске, и он подумал, что на ближайшие несколько часов нашёл себе занятие. Наблюдать за этим странным парнем.
Тем временем тот двинулся вдоль кроватей, останавливаясь напротив каждого и заглядывая им в лица. Что там искал этот придурок, Саске понять не мог, но, очевидно, тому это доставляло большое удовольствие, потому что улыбка становилась всё шире и шире, пока не переросла в жутковатый оскал.
Он замер напротив читающей пожилой женщины, склонив голову в сторону.
– Что читаем-с? – пророкотал беловолосый, двумя пальцами забирая из её рук книгу. Женщина было подалась вперёд, но, встретившись взглядом с парнем, осела обратно на скрипнувшую кровать. А он тем временем вертел в руках книжку, разглядывая её так, будто это была самая настоящая безделушка. Забавная, но не больше.
– Библия?! – наконец скривился парень. – Ты веришь в это?
Он вывернул книгу так, что её страницы веером разошлись в разные стороны. Женщина печально опустила голову, предпочитая не ввязываться.
– Этот ваш Бог, – засмеялся беловолосый. – Оооо, ты молишься ему даже здесь?
Заведя руки с книгой за спину, он наклонился к женщине.
– И как? Слышит?
Ответ женщины Саске не услышал. Этот тип определённо пытался задирать её, но, бросив взгляд на санитаров, Учиха понял, что им глубоко плевать. На их каменных лицах лишь проступил едва заметный интерес. Конечно, торчать там, где абсолютно ничего не происходит, со временем надоедает и будешь рад самому простому безумному спектаклю.
– Слышит, я тебя спрашиваю?!
Его рука вцепилась женщине в плечо, и он заметно тряхнул её, вызвав у той какой-то глухой всхлип.
– Ахахахах! – засмеялся жутким хрипловатым смехом парень, выпрямляясь и отходя от своей жертвы, а затем резко кинулся к ней: – Бу!
Несчастная вздрогнула и обхватила себя руками, ссутулившись так сильно, что почти уткнулась лбом в колени.
Все наблюдали. Кто-то жадно, кто-то безразлично, кто-то боязливо.
Развлечение. Жестокое и рискующее перекинуться на любого, кто привлечёт внимание беловолосого.
– Твой Бог глух, тупая ты курица! – выпалил парень и, замахнувшись, со всей силы запустил книгой в конец комнаты. Послышался тихий вскрик, а затем в наступившей тишине Библия со звонким шлепком упала к ногам Саске.
Новоприбывший, всё ещё скалясь, перевёл взгляд на Учиху и выжидающе замер, заметив, что брюнет следит за ним.
Учиха опустил взгляд на валяющуюся в ногах книгу.
– Только подбери!
Усмешка на губах Саске была почти незаметной, когда он начал медленно опускаться, чтобы, подцепив книгу, выпрямиться и двинуться в сторону женщины. Нет, он никогда не горел желанием защищать слабых и убогих, но также не любил и тех, кто выбирает себе противников не по силе.
Эта худая, измождённая своей болезнью женщина, вряд ли могла постоять за себя. Вряд ли её больной разум вообще позволил бы ей как-либо ответить нахалу.
– Ты охуел?! – расширив глаза выпалил беловолосый, замирая от такой наглости.
– Да, – просто ответил Саске, бросив книгу на кровать рядом с вздрогнувшей женщиной. – Тебя это ебёт?
– Я же сказал тебе не трогать!
Кажется, тот факт, что кто-то осмелился противиться его приказу доводил парня до неистовства и просто не укладывался в его гнилом мозгу.
Саске скользнул безразличным взглядом по его лицу, пытаясь отыскать то, что со временем могло появиться на его собственном. Какую-то особую черту, знак, говорящий, что вот оно – сумасшествие. Но ничего, кроме яростно блестящих тёмно-вишнёвых глаз, разодранного уха и печати высокомерия Учиха не заметил.
Неужели сумасшествие никак не отражается? Неужели он сам так и не заметит его прихода?
Очевидно, взгляд беловолосому тоже не понравился. На него не смотрели, никто не смел. Все боялись.
А тут…
– Отвечай мне!
Саске растянул губы в усмешке.
– А ты задал вопрос?
– Что?!
– Прости, диалог наш с тобой не клеится…
Саске, развернувшись, было двинулся в сторону своей кровати, но в этот момент его схватили за предплечье, разворачивая так резко, что перед глазами на миг всё смазалось. Какой-то внутренний инстинкт позволил телу Учихи вовремя уклониться от кулака этого психа.
Тёмно-вишнёвые глаза опасно блеснули.
– Сейчас склею…
Всё произошло так быстро, что Саске сам не заметил, как инстинктивно перехватил руку нападающего за запястье, выворачивая и заводя за спину. Беловолосый был выше него, что делало его несколько неповоротливым, но безумие наделяло своего хозяина воистину железным упорством. Даже в этом захвате парень попытался вывернуться, но рука Саске сильнее сжала его запястье.
– Давай не будем, – прошипел Саске в разодранное ухо противника, но тот вновь дёрнулся, и на этот раз пальцы брюнета всё-таки разжались. Вывернувшись, беловолосый тут же получил кулаком в скулу и, отлетев в сторону, наткнулся спиной на изголовье кровати. На его бледной коже показался едва-едва наливающийся синяк.
– Ну ты и сука, – прошипел он, прикасаясь пальцами к скуле и кривя губы в оскале.
– Давай закончим, – бросил Учиха, не имея никакого желания устраивать местным потеху. А санитарам и подавно…
– Хер тебе.
Беловолосый, оттолкнувшись от кровати, ринулся вперёд. Саске пришлось увернуться. Вот только боль в голове, вспыхнувшая новой вспышкой, не дала это сделать. Пальцы психа перехватили его за запястья, впечатывая спиной в стену. Боль из висков моментально переместилась в руки, туда, где постепенно расходились толком незажившие раны.
– Оооо, – протянул псих прямо в лицо Учихи. – Больно?
Рвано выдохнув, Саске дёрнулся, пытаясь вырваться, но пальцы противника сильнее надавили на запястья, пуская по телу электрический разряд. Пришлось замереть, пытаясь отдышаться и чувствуя, как по руке начинает стекать тёплое и вязкое.
Тёмно-вишнёвые глаза на миг показались кровавыми, оскал практически плотоядным.
– Не любишь боль?
Большие пальцы парня подцепили края растрепавшегося бинта, а затем и нитку шва. Очередная колкая волна, делающая руку неспособной пошевелить даже пальцами.
– А я люблю. Чужую, – доверительно прошипел псих, придвигаясь ближе. За его спиной виднелись размытые силуэты наблюдающих, но никто не спешил разнимать противников.
Оскалившись, Саске со всей оставшейся силы ударил лбом в нос беловолосого. Хватка ослабла, и Учиха пинком отправил парня на пол, сам отлипая от стены.
Пошатываясь и дрожа всем телом, он отошёл в сторону, наблюдая за скрючившимся и слегка подвывающим беловолосым. Сквозь его пальцы, зажимающие лицо, на пол капала вязкая почти чёрная кровь, худая спина ритмично вздрагивала, глаза бездумно шарили в пространстве.
Поясница уперлась в холодную спинку кровати, и Саске поднёс запястье к глазам. Бинт уже начал пропитываться кровью.
Резко распахнувшиеся двери общей комнаты пустили по столпившимся пациентам лёгкий возглас ропота. Опустив руку, Саске уставился на вошедшего. Тот самый жирдяй, встречавший их на входе, деловито и по-хозяйски огляделся, зыркнул на Учиху, перевёл взгляд на скорчившегося на полу беловолосого и ухмыльнулся:
– Так-так-так, Хидан, ты вновь с нами и вновь дебоширишь?
Беловолосый приподнял голову, щурясь и зло глядя на мужчину, а затем выпалил:
– Моё появление всегда должно быть эффектным, Канори.
Эти двое общались так, будто знакомы уже не первый день. Что ж, очевидно этот Хидан настоящий псих.
– А ты, – Канори смерил недовольным взглядом Саске. – Решил тоже стать… эффектным?
– Пошёл на хер, – прошипел Саске.
– Что там у тебя?
Мужчина потянулся к руке Учихе, но тот одёрнул её:
– Съеби!
– Ну-ка.
Короткий кивок, и санитары легко ухватили Саске за плечи, мешая дёргаться и уворачиваться от пухлых пальцев Канори, что сцепили его руку чуть повыше перепачканного кровью запястья.
– Оу, – протянул мужчина. – Да ты у нас ещё и суицидник. Как мило…
Саске ощерился, испытывая просто-таки невыносимое желание зашипеть или зарычать в это сальное от жира лицо. Да даже лицом этот безобразный круг с тремя вторыми подбородками назвать было нельзя. Морда. Свиное рыло.
– К Катрин его. А потом в карцер.
Канори брезгливо отпустил запястье Саске и вернулся к Хидану. Что там мужчина говорил медленно поднимающемуся беловолосому, Учиха уже не слышал.
Его вновь вели по длинному тёмному коридору.
Что ж…теперь хотя бы не так скучно.
***
Они всегда кричали.
Его жертвы.
Кричали. Так громко, так неистово, так тонко.
Так сладко.
Этот сладкий звук навсегда засел в его ушах, возвращаясь эхом в снах. Эти крики… Ооо, он бы отдал многое, лишь бы услышать их сейчас.
Здесь. В этом мире без звуков и цветов.
Без багряной жидкости. Вязкой, тёплой, так приятно окутывающей руки.
Смолянистой, солоноватой…
Он бы отдал многое своему богу, чтобы вновь принести ему жертву. Ради него, ради его одобрения, ради его благодати он был готов на всё.
Резать, кромсать, рубить.
Пилить, рассекать.
Убивать.
Хидан улыбнулся, отнимая руки от лица. Его кровь всё ещё струилась из носа, перепачкав руки и заляпав рукава. Она была другой, она не вызывала того жгучего желания, тяжести и жжения в теле. Она была пустой, проклятой.
Бог навсегда отвернулся от него.
Возможно, не стоило рубить голову той, последней. Ведь Он просил её целиком, а Хидан ослушался. Не смог противиться животному желанию услышать хруст её перерубаемого позвоночника, увидеть, как из артерии брызнет эта благословенная жидкость.
И с тех дней, он был лишён Его гласа. Он был один, совершенно один. Как ребёнок, отрезанный от матери, как младенец со слишком рано перерезанной пуповиной.
Он был один.
Голос покинул его.
И больше не возвращался.
А потом пришли люди. Они всегда приходят, да. Они всегда возвращаются за ним, требуя чего-то, желая объяснить ему, что он болен.
Это они больны!
Глухие, слепые невежды. Мрази, которым не дано познать настоящего Бога, не дано почувствовать его Света, его Любви.
Не дано.
Он их не любит.
Он любит только Хидана.
Любил.
А потом жестоко оставил.
Но Хидан не злился. Он понимал, что ослушался и теперь придётся заслужить его благое расположение, вернуть, умолять о прощении.
И…
Дрожь прошла по его телу, вырывая из глотки хриплый тихий смех.
И он вернулся! Он вновь коснулся его своей тёплой рукой. Он вновь заговорил с ним через чёрные глаза этого парня, через его кровь…
Разжав стиснутую до этого левую руку, чистую от его собственной проклятой крови, Хидан уставился с благоговением на красное пятно чужой. Она ярким пятном сверкала сотней бликов на его бледной ладони. И в голове вновь рождался голос. Его Глас.
Хидан жадно прильнул губами к своей руке, слизывая горячим языком уже начавшее подсыхать пятнышко.
Дрожь усилилась, тело отозвалось привычным жжением.
Это оно. Это Знак!
Его Божество вновь с ним.
И оно хочет себе новую жертву.
***
В кабинете местного хирурга уже горел тусклый желтоватый свет. Кажется, на большее здесь не стоило и надеяться, ибо жадность для кого-то – первое счастье.
За большим окном, зарешеченным с внешней стороны, уже смеркалось, и ужасные рыжие отсветы и чёрные тени залегли на лице-маске женщины. Кэтрин, кажется, так её звали. Она отчаянно пыталась выглядеть моложе, но ни её косметика, безобразной штукатуркой лежащая на лице, ни духи не могли вернуть ей былое. Своей морщинистой, словно сначала намоченная, а затем высушенная бумага, кожей она живо напоминала какое-то потустороннее создание. И Учиха даже понял какое, когда она приблизилась ближе. Баньши – древняя мифологическая тварь…
– Руки.
Сидя на плоской медицинской кушетке, Саске привалился спиной к холодной стене и молча наблюдал за женщиной. Она выкладывала на железный столик рядом с ним устрашающего вида приспособления, подходящие для камеры пыток больше, нежели для кабинета врача. Хотя здешняя атмосфера как раз подходила для съёмки фильма про средневековую инквизицию.
Саске вскинул глаза на ужасно сосредоточенное лицо Кэтрин и невольно усмехнулся.
И ведьмы здесь тоже были.
– Ты меня не слышишь? – вздёрнула она свои тонкие светлые брови, почти сливающиеся по цвету с кожей из-за чего её лоб казался неправдоподобно высоким, а голова слегка вытянутой.
Она подняла на него глаза и уже твёрже повторила:
– Руки.
Вздохнув, Саске протянул ей свои многострадальные конечности. Криво ухмыльнувшись, Баньши резко развернула их запястьями вверх, укладывая на железный стол между ними и придвигая ближе лампу неонового света.
– Сначала режетесь, а потом ваши жизни спасай.
– Я никого не просил и не прошу, – упрямо ответил Саске, наблюдая, как медленно её костлявые пальцы распутывают свалявшиеся бинты.
Скептически хмыкнув, Баньши подцепила край бинта небольшими ножницами и пару раз сжала руку, отчего бинт вскоре развалился на две части. Взору предстали действительно распустившиеся швы, и женщина мрачно покачала головой.
– За твоё поведение обезболивающее не получишь.
Саске отвечать не стал, понимая, что его слова здесь ничего не значат, а разговаривает Кэтрин, скорее всего, ради собственного удовольствия.
Шершавые пальцы неприятно прошли по коже вдоль линии шва, и женщина в очередной раз хмыкнула. Саске даже показалось, что она ведёт какой-то немой диалог внутри себя.
Ножницы и тонкие щипцы подцепили первую нитку, медленно вытягивая её из мяса.
***
– Джирайя, – позвал Наруто, лежа в тёмной комнате и глядя перед собой. Вскоре в углу вспыхнул трепещущий огонёк свечи, выхватывая из тьмы лицо отшельника. Мужчина как раз зашёл в комнату блондина с очередной кружкой какого-то ароматного отвара.
Поёрзав, Наруто сел в кровати, вглядываясь в молчаливого крёстного. Тот словно чувствовал, что от неприятного разговора ему не отвертеться, и был непривычно подавленным.
Опустив кружку на тумбочку рядом с кроватью, Джирайя пододвинул стул ближе и опустился на него, напряжённо вглядываясь в лицо парня.
– Ты хочешь знать историю?
– Нет…то есть, да. Но…попозже, – замешкался Наруто. – Джирайя, что там? Что решили?
По решению Цунаде его лишили возможности присутствовать на дальнейшем обсуждении, отправив в спальню, предварительно напоив каким-то очень горьким лекарством, от которого Наруто моментально сморил тяжёлый сон. Чувствовать себя отрезанным от мира было нелегко и даже противно, а неизвестность, стоило разуму проснуться, опустилась раздражающей пеленой.
– Решили завтра начать искать в тех больницах, где у Цунаде есть знакомые, – ответил Джирайя.
«Завтра». Это слово прозвучало приговором, словно бы оно значило «никогда» или же «опоздал». Слишком медленно, слишком…
Заметив тень волнения на лице Наруто, Джирайя со вздохом сказал:
– Сегодня уже слишком поздно. В такое время там вряд ли будет кто-то нужный…
– Такое время? Сколько сейчас?
– Двенадцать.
Прикусив губу, Наруто удручённо опустил голову, уткнувшись лбом в согнутое колено. Он проспал практически весь день, а ведь мог потратить это время на что-то полезное…
«На что?», – разумно спросил внутренний голос.
И Узумаки не мог найтись с ответом.
Непонятное, безликое чувство вины разливалось по лёгким, склеивая их ледяным ужасом.
– Не волнуйся. Это всего лишь день…ничего с ним не будет.
Блондин недоверчиво зыркнул на Джирайю, невесело усмехаясь. Конечно, не будет. Ведь это не у Саске до отвращения отвратительный характер, ведь это не Учиха рвётся бить морду каждому второму, кто ему просто не приглянулся, ведь это не он не может держать язык за зубами.
– Хорошо, – выдохнул Наруто, беря себя в руки. – Завтра так завтра.
– Тебе же нужно вернуться к родителям.
Узумаки так выразительно посмотрел на отшельника, что тот лишь тяжело вздохнул. Наруто был поразительно упрямым и было легче связать парня во сне и в таком виде доставить его приёмным родителям, нежели пытаться докричаться до здравого смысла.
– Джирайя, я думаю, что я не имею права заставлять Саске жить…если он не хочет.
Наруто сказал это, сам не заметив, что слова льются тихим потоком. Будто бы кто-то заставил выплюнуть эту сидевшую в горле фразу, но легче от избавления не стало.
– А ты заставляешь?
Парень передёрнул плечами:
– Я не знаю.
– Саске мне показался человеком, которого трудно заставить что-то сделать.
Выдохнув, Наруто отвернулся, вперившись немигающим взглядом в дрожащее пламя свечи. Почему отшельник не включил свет было не ясно, но Узумаки не возражал. Он всегда любил открытый огонь. Он грел, забираясь в душу своими тёплыми нитями и разрушая скопившийся там лёд. А запах подогретого воска успокаивал даже лучше, чем травы.
– Ты подумай о себе давай, – мягко тронул его за руку отшельник. – Ты забыл, что свою жизнь тоже нужно прожить.
– Мне сейчас не до своей жизни.
Институт, рутина, будущее – всё стало каким-то неважным, и Наруто понимал, что в чём-то поступает неверно, отгораживаясь от собственной реальности. Возможно, это сулит ему большие проблемы и они, наверняка, не заставят себя ждать. Но в данный момент голову забивало другое.
Жить одним днём. Так часто он слышал эту фразу, но никогда не понимал всего её смысла. До этого дня. Да, Наруто пытался жить одним днём, словно за ним ничего не будет. Он не думал о том, что когда-то всё это закончится и придётся проснуться от этого кошмара, который дарил в равной степени как и ужас, так и тепло. Придётся продолжить обучение, найти работу, устроить свою жизнь.
Придётся жить.
Наруто не мог это представить, не мог даже думать о том, что всё когда-то подойдёт к своему логическому завершению. Что будет тогда? Пока что будущее представлялось даже не туманным, а чёрным обрывом, которым закончится эта история.
Или же часть его уже решила, что этого будущего не будет?
Наруто тряхнул головой, поражаясь своим мыслям. Откуда это всё в его вечно весёлой голове? Откуда появилось ужасное сосущее чувство в груди, будто жизнь потихоньку откачивали из него?
– Расскажи мне, – тихо попросил Наруто, всё ещё следя за пламенем свечи.
***
– Орочимару, – позвала Цунаде. – Можно вас?
Пребывающий в несколько мрачном настроении мужчина, поднял на нее глаза и послушно двинулся следом во двор.
Опустившиеся сумерки выкрасили лес в чёрный, и отходить далеко от дома Цунаде не решилась, остановившись у крыльца.
– Что вы сказали Наруто?
– Правду, – скупо отозвался он.
– Зачем?
Орочимару посмотрел на неё так пристально, что женщине захотелось или улыбнуться, сбрасывая напряжение, или же заслониться чем-нибудь от пронизывающего взгляда. Но Цунаде, привыкшая и не к такому, выдержала его.
– Он уже не маленький. Должен понять, что такое ответственность.
– Думаю, – усмехнулась она. – Наруто достаточно точно понимает определение этого слова.
– Сомневаюсь.
– Почему?
– Он не должен пытаться заставить Саске жить.
Женщина не выдержала и тихо засмеялась. Слова Орочимару звучали как-то странно и нелепо даже в этой ситуации.
– Если бы моих пациентов никто не заставлял жить, то большинство из них сейчас бы лежало на кладбище.
– Возможно, так им было бы лучше, – пожал плечами Орочимару и прислонился спиной к стене дома. – Вы же понимаете, что это не жизнь. Учиха просто…доживает. Потому что уже нацепил на себя ответственность за чужие чувства.
– Вы его так хорошо знаете или же это пустые домыслы?
Цунаде сложила руки на груди – становилось холодно с каждым мигом, и темнота заползала внутрь. Женщина пожалела, что оставила куртку в кухне и теперь вынуждена покрываться мурашками от малейшего дуновения ветра.
– Я хорошо знаю больных его типа.
– Все люди разные, Орочимару. И, если вам доводилось встретить кого-то с таким же диагнозом, то это совсем не значит, что Саске его копия.
– Истории иногда повторяются.
– Истории? – вздёрнула она брови, прохаживаясь взглядом по мужчине. Эти его вечные недоговорки, тоска в голосе были слишком очевидными, чтобы их пропустить мимо ушей. Заметил бы даже безалаберный студент первого курса психологического факультета, что уж тут говорить о ней.
Орочимару тяжело вздохнул, выбрасывая из лёгких ошмётки застрявших в теле чувств.
– Мы с Джирайей знакомы уже очень долгое время. Часть этого времени мы считались лучшими друзьями. Считались, – он усмехнулся, – Или же были…кому как казалось. Сейчас я даже сам не могу с точностью сказать, кем мы были друг другу. Скорее всего, это было выгодно нам обоим…
…Так случается, что более слабый часто прибивается к сильному. Это закон природы, закон существования людей вместе. Мы часто выбираем того, кто может нам помочь, кто может поддержать падающее на голову небо, пока мы спасаем свой зад.
Джирайя был из разряда тех людей, который не очень-то и заботились об учёбе, но всегда помнили о друзьях. Такие люди быстрее обрастают компанией, нежели репутацией прилежного студента.
Так и случилось. Открытость и дружелюбность нынешнего отшельника стала светом фонаря для нелюдимого и замкнутого Орочимару, который предпочитал общество книг шумным компаниям и исследования – дружеским беседам.
Они никогда не были друзьями в том понятии, в котором мы приняли понимать это слово. Не было задушевных бесед, клятв в вечной дружбе. Ничего. Мерное сосуществование рядом в качестве соседа по комнате, человека, с которым можно пройтись по городу, выпить и расслабиться после долгих занятий.
Взаимовыгодная дружба, как её привык называть Орочимару, устраивала их обоих.
Пока в ней не появился третий человек, разрушивший мирное течение дел.
– Значит, ваша дружба развалилась из ревности? – спросила Цунаде, слушавшая слова Орочимару с присущей каждому психологу внимательностью.
Орочимару тряхнул головой, усмехаясь. Почему он решил рассказать всё это именно ей? Сейчас?
Была ли причина в том, что Цунаде, по сути, посторонний человек? Ведь всем известно, что незнакомцам мы открываем душу намного охотнее, выбалтывая то, за что перед друзьями будет стыдно.
Или же это её профессиональная аура спокойствия и умение расположить к себе даже такого покрывшегося толстой чешуёй человека, как Орочимару?
– Нет. Не ревность, – отрезал он. – Для нас это было бы…странно. Хотя мы с Джирайей и общались, но всё равно имели какие-то свои компании, в которых так же проводили время. Так что…нет. Мы не ревновали…
…Ревновать не было смысла, ведь никто никому не был чем-то обязан.
Тот парень, что стал камушком, брошенным в застоявшуюся воду, был младше их обоих. Он едва поступил на первый курс и казался неуверенным в себе, затюканным ботаником, который остервенело желал покончить со старой репутацией. Начать жизнь в институте с чистого листа, но ничего так и не вышло.
Он стал белой вороной: слишком умный, чтобы прибиться к самым последним разгильдяям и бездельникам в группе, слишком безрассудный, чтобы стать частью местной элиты, тянувшей на красный диплом.
Наверное, поэтому он выбрал двух странных пятикурсников, купившись на их непосредственность и какую-то непохожесть на остальных.
Так и дружили. Втроём.
А потом…
– А потом Орочимару, – тяжело вздохнул Джирайя, решаясь сказать чужую тайну.
Он посмотрел на притихшего Наруто и качнул головой. Блондин слушал с неподдельным вниманием, но его взгляд то и дело становился пустым, будто мысли возвращались куда-то. К кому-то.
– Потом Орочимару признался, что ему нравится этот парень, – резко выпалил отшельник. – Ну вот…нравится и всё тут.
– То есть, – наморщил лоб Наруто, поражённый тем фактом, что Орочимару вообще когда-то умел испытывать тёплые чувства. – Он в него что? Влюбился?
– Называй это как хочешь, – махнул рукой Джирайя. Ему было заметно неудобно говорить обо всём этом. – Влюбился…скорее заинтересовался. Привязался, как ни странно бы это звучало.
– Странно слышать…
– Вот и мне было странно. Ведь Орочимару уже тогда с головой ушёл в учебу и редко выныривал из своего мирка терминов и книг. А тут – привязанность. Меня тогда как громом ударило…я даже поверить не мог.
– И что было дальше?
– Дальше было хуже…
…Всё иногда заканчивается.
И институт стал одним из того, что, кажется, длится целую вечность, а потом кончается слишком резко.
Орочимару не понимал своих чувств, но и не отвергал. Ему были чужды моральные терзания, а Джирайя вроде бы и не осуждал странные наклонности друга.
Время шло. Экзамены закончились, и компания троих друзей разошлась по своим реальностям. Хотя для кого-то две реальности стали одной.
Джирайя не вникал во взаимоотношения Орочимару с тем парнем, зная, что у них всё вроде бы нормально, а остальное было не его делом.
