Текст книги "Эдди Флинн. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Стив Кавана

сообщить о нарушении

Текущая страница: 98 (всего у книги 135 страниц)

– Готово дело. Удачи, Гарри. Может, еще увидимся? – спросила Агата.

– Конечно, увидимся за ужином, как и договорились, когда всё тут уладим, – ответил Гарри.

Мы оставили Агату в ее кабинете и с квитанцией о внесении залоговой суммы спустились вниз.

– Эдди, если дело кончится тем, что я опять женюсь, то ты будешь должен пятьсот штук уже мне, – заметил Гарри.

– Не переживай, – заверил я. – Мне такую сумму раздобыть – раз плюнуть.

Глава 27

Эдди

Вид Энди Дюбуа, когда он на заплетающихся ногах поднимался по лестнице из изолятора, вызвал у меня приступ ярости. Он был настолько изможденным и слабым, что Блок пришлось практически нести его на руках. На лодыжках, локтях и кистях рук у него были ссадины, оставленные соприкосновением с бетонным полом.

Когда Патриция увидела его вблизи, для нее это оказалось уже слишком. Радость от того, что ее сын у нее в руках, и осознание того, в какого изможденного, больного человека он превратился, заставили ее расплакаться от боли и облегчения.

– Почему ты так исхудал? Тебя там вообще кормили? – спросила она в промежутках между всхлипами.

– Я предпочитал там не есть. В моем картофельном пюре было что-то острое. Я порезал язык, да и сзади потом кровь шла, – сказал он.

Она прищурилась, не понимая, что это значит. Я-то прекрасно знал, что это значит, но никогда бы ей этого не сказал. Помощники шерифа округа Санвилл подсыпали Энди в еду толченое стекло. Неудивительно, что он ничего не ел.

Патриция прижала его к себе и почти понесла к входной двери. Гарри ждал их в машине, чтобы отвезти домой. Кейт я рядом с ним не заметил.

Когда я подошел, он опустил стекло.

– Где Кейт? – спросил я.

– Пошла забрать кое-что для меня из отеля.

Потребовалось некоторое время, чтобы окончательно оформить залог за Энди. Наконец все нужные бланки были заполнены, а его имущество возвращено. Открывая дверцу здоровенного «Шевроле», я увидел, как Кейт появляется из-за угла с коричневым бумажным пакетом в руках. «Лисичка» находилась всего в десяти минутах ходьбы от здания суда. Кейт отдала пакет Гарри, который поблагодарил ее и положил его в бардачок. Кейт подсела к нему. Мы с Блок вернулись к моему прокатному «Приусу», чтобы позже встретиться с ними возле дома Патриции.

Патриции пришлось подсаживать Энди на заднее сиденье. Он прошел всего каких-нибудь пятьсот ярдов и был уже весь в поту. Но не от солнца. Энди привык к солнцу. Это было вызвано чисто физическим напряжением от перемещения тела без капли топлива в баке.

Сидя за рулем «Приуса», Блок следовала за Гарри, пока он, попетляв по каким-то закоулкам, выехал на шоссе, а затем опять углубился в путаницу разбитых грунтовок с какими-то давно заброшенными строениями на них, окружавших Бакстаун.

К дому Патриции мы подъехали как раз в тот момент, когда солнце начало опускаться за высокие деревья, обступившие ее владения. Никакой тебе торжественной встречи со стороны копов или каких-нибудь гопников из числа белых националистов. На данный момент Энди мог спокойно чего-нибудь поесть и немного отдохнуть.

Энди и Патриция вместе с Блок сразу зашли в дом. Выбравшись из машины, я подошел к Гарри и Кейт. Кейт стояла возле «Шевроле», просто дышала воздухом. Гарри по-прежнему сидел за рулем, опустив боковое стекло.

– Что это там в бумажном пакете? – полюбопытствовал я.

– Лучше бы тебе не знать, – ответила Кейт.

– Ну что ж, теперь мне уж точно нужно знать. Как вышло, что это тебе пришлось забирать его?

– Потому что Гарри не зарегистрирован в отеле. Ему нужно было указать имя кого-то официально проживающего там, прежде чем курьерская служба согласилась принять это к пересылке.

– Гарри, что вообще происходит? – спросил я.

Он наклонился к бардачку, достал сверток и развернул его. Внутри была шкатулка из розового дерева. Ручной работы, размером примерно со сложенный номер «Нью-Йорк таймс». Гарри открыл крышку, за которой обнаружился «Кольт-1911» [140] и запасной магазин к нему, лежащие в фигурных углублениях внутренней вставки из какого-то вспененного материала.

– Сегодня утром я позвонил Дениз. Попросил ее срочно передать мне это с курьером, – сказал Гарри.

– Ты позвонил ей сразу после того, как мы осмотрели место обнаружения тела Скайлар, насколько я понимаю?

Гарри ничего не ответил. У него опять было то выражение лица. Такое же, как сегодня утром.

– Смотрю, это тебя всерьез зацепило.

– Это мой табельный ствол, – сказал Гарри. – Он старше тебя, но куда надежней. Я чувствую себя лучше, когда он при мне. Мы с этим пистолетом побывали во многих переделках в джунглях.

Он закрыл глаза, вынул пистолет из коробки, зарядил его и передернул затвор. И как только услышал, как затвор загоняет патрон в патронник, плечи у него опустились, он выдохнул и медленно открыл глаза.

– И давно ты в последний раз пользовался этой штукой? – спросил я.

– Давненько. И все же не так уж и давно.

– Гарри, может, тебе стоит вернуться в Нью-Йорк? Пересидеть эту ситуацию, – сказал я.

– Думаешь, я слишком стар?

– Нет, я знаю, что ты слишком стар, но проблема не в этом. Это не какая-то там критика – ни в коем случае, – но есть дела, которые пролезают тебе под кожу и надолго остаются там. Ты знаешь это лучше меня. Я вижу, как сильно это тебя задевает, и…

– Ты все неправильно понял. Я не расстроен этим делом. Мне страшно. Как должно быть и тебе. И всем вам. Человек, убивший Скайлар Эдвардс, отправил тем самым совершенно четкое послание.

– Какое еще послание? – спросила Кейт.

Когда Гарри заговорил опять, взгляд у него был устремлен куда-то вдаль, а на лице выступили капельки пота, которые стекали на губы.

– В главе двенадцатой Книги Откровения женщина остается в живых после столкновения с дьяволом – тот низвержен, на небесах разгорается война. А в главе пятнадцатой Бог заканчивает эту войну, отправив на землю семерых ангелов с семью язвами, которыми оканчивалась ярость Божия. Смерть Скайлар Эдвардс – это не конец чего-то. Это только начало.

Какое-то время мы с Кейт молчали. Пальцы ее нервно отбивали какой-то ритм по капоту «Шевроле», а затем она потянулась внутрь машины и положила руку Гарри на плечо.

– Это просто какой-то псих, Гарри. Мы обязательно найдем того, кто убил Скайлар, и проследим, чтобы он оказался за решеткой.

– Ну конечно же, найдем, – сказал он. – А пока я буду держать этот пистолет при себе и молиться, чтобы мне не пришлось им воспользоваться. Я останусь здесь, в машине. Только отъеду немного по этой грунтовке, чтобы видеть въезд с главного шоссе. А вы заходите в дом.

– Я собирался попросить Блок присмотреть за этим местом, – сказал я.

– Блок нужно заняться Корном и отыскать любые следы Коди Уоррена, – сказал Гарри.

– Разумно, – сказал я. – А я…

– Ты оставайся здесь, – сказала Кейт, – а я буду по-прежнему жить в отеле с Блок. С отбором присяжных я и сама управлюсь, а тебе нужно поговорить с нашим клиентом. У нас по-прежнему нет ответов на множество вопросов.

– Когда вы с ним были в камере, у тебя была возможность расспросить его о царапинах у него на спине и насчет того, как под ногтями у жертвы могла обнаружиться его кровь?

– Была, – ответила Кейт, нацелившись взглядом в землю.

– И что он сказал? У него было какое-то правдоподобное объяснение?

– Не было у него никаких объяснений. Он просто помотал головой и сказал, что не знает.

– Это дело становится все лучше с каждой минутой, – скривился Гарри.

* * *

Кейт и Блок уехали на «Приусе». Гарри переставил «Шевроле» по узенькой грунтовке от дома Патриции ближе к выезду на шоссе. Я слонялся по гостиной, глядя, как Патриция и Энди рассматривают какие-то старые фотки, не в состоянии отлипнуть друг от друга.

Мне нужно было задать очень много вопросов, но в тот момент я просто не мог. Энди выглядел таким измотанным и хрупким, что было просто приятно видеть его рядом с матерью. Он был несколько месяцев заперт в тюремной камере, его избивали, над ним издевались, и я подумал, что для начала ему лучше немного прийти в себя, прежде чем мы вновь вернемся к кошмару, от которого он только что очнулся.

Энди съел половину сэндвича с арахисовым маслом и сладким желе, запил его стаканом молока и отправился прямиком в свою комнату. Вскоре он уже крепко спал в своей постели. Я съел вторую половину его сэндвича, а Патриция засуетилась было, предложив приготовить мне курятины, от чего я отказался. Она прямо-таки летала по дому. Лодыжка у нее все так же сильно опухла, но Патриция не позволяла боли остановить себя – как и мысли о предстоящем судебном процессе не могли испортить ей вечер. Сегодня вечером ее сын был дома, и ничто не могло стереть улыбку у нее с лица.

Однако у меня была работа, которую было необходимо выполнить. И кое-что мне требовалось знать прямо сейчас, потому что без ответа на этот вопрос мы просто тупо производили обычный набор действий по подготовке защиты. Я не мог спросить об этом у Энди, но ничто не мешало мне задать этот вопрос Патриции.

– Энди недавно сказал Кейт, что не знает, откуда у него эти царапины на спине – равно как и каким образом его ДНК могла обнаружиться под ногтями у Скайлар. Не хочу вас расстраивать, но это просто чудо, что нам удалось выцарапать его оттуда и вернуть домой. Однако я хочу убедиться, что дома он и останется. Есть у вас какие-нибудь мысли? Что-нибудь, что могло бы помочь?

– Я поговорю с ним, но вы должны знать, что мой Энди не лжет. Если он не знает, значит, и в самом деле не знает. Он всегда говорит правду.

Я поблагодарил ее, и она сказала, что идет спать и что мне нет нужды за ними присматривать. Ничего им не сделается.

– Я все-таки хотел бы остаться до утра. Просто для собственного спокойствия. Если вы не против. Я не хочу навязываться. Я могу поспать в машине вместе с Гарри, – сказал я.

– На диване будет гораздо удобней. Я принесу вам кое-какие одеяла. И да, мистер Флинн…

– Просто Эдди, пожалуйста.

– Эдди, – произнесла Патриция, словно примеряя на меня это имя. – Спасибо, что вернули моего сына домой.

– Был только рад, – отозвался я.

Вызволить Энди из тюрьмы было непросто. А вот попытки спасти его от смертной казни обещали оказаться совсем иного рода игрой. В которой, как я все больше убеждался, мы были заранее обречены на проигрыш.

Патриция застелила мне диван, а затем ушла в свою комнату.

Я жутко устал, но было слишком жарко, чтобы заснуть. Вместо этого я налил себе холодного чаю и вышел на маленькую террасу, чтобы посидеть на ночном воздухе. Толстые густые деревья тихо шумели листвой, легкий теплый ветерок доносил до меня слабый запах гнили. Я снял галстук, расстегнул рубашку и оглядел деревья. Был почти час ночи. Я знал, что скоро должен пойти и сменить Гарри, но почему-то казалось неправильным оставлять Патрицию и Энди одних в доме.

Когда я оказывался в подобных местах, меня сильней обычного тянуло обратно в Нью-Йорк. Вырос я в Бруклине, среди оживленного уличного движения, уличных пацанов и преступности, музыки и смеха, доносящегося из парикмахерских и угловых баров. Поставь меня в темном переулке против трех крутых парней, и никакого страха я бы не испытывал. Не так, как сейчас. Мне не нравилось находиться вдали от городских огней, в темноте, среди лесных зверей, змей, пауков, насекомых и бог знает каких еще тварей, которые ползали и сновали повсюду, производя слишком много шума.

Плюхнувшись в кресло-качалку Патриции на террасе, я отхлебнул чаю.

А когда вновь открыл глаза, лед в чае давно растаял. Должно быть, я задремал.

Было так темно, что за густыми деревьями, окружавшими участок, мне было видно не дальше, чем на несколько футов. «Шевроле» стоял на грунтовке где-то далеко от меня. Я не знал, смог бы его засечь, даже если б у него были включены фары.

Я поставил стакан на перила, встал на ноги и потянулся.

И тут вдруг что-то услышал. Звук, который ни с чем нельзя было спутать.

Хлопок закрывшейся дверцы машины.

Вытащив телефон, я позвонил Гарри на сотовый. Может, он просто пошел отлить в лес и на минутку вылез из «Шевроле». А может, и нет. Телефон все звонил и звонил.

Гарри не брал трубку.

Какая бы мрачная причина ни стояла за убийством Скайлар Эдвардс, сегодня я был совершенно уверен, что на самом деле ничто из этого не могло быть частью какой-то апокалиптической библейской теории. Гарри был намного старше меня и, если честно, намного умнее, но воспитывался он в церкви, и эта сторона жизни никогда не покидала его.

Я сказал себе, что с ним всё в порядке. Наверное, мне просто показалось, что хлопнула дверца машины. Он наверняка спал. Этот человек был способен проспать хоть царствие небесное.

Всё с ним было в порядке. Я был в этом уверен.

Почти что уверен.

Попробовал позвонить еще раз. Нет ответа.

Перемахнув через перила террасы, я со всех ног помчался к грунтовой дороге.

Глава 28

Пастор

– Вы выросли в этих краях? – спросил Пастор.

Фрэнсис Эдвардс смотрел сквозь пассажирское стекло фордовского пикапа на мелькающие вдоль обочины деревья, словно призрачные в лунном свете.

– Я вырос в Голд-Ривер, – ровным голосом отозвался он.

– Знаю этот городок… Это совсем недалеко отсюда. Насколько я помню, в местной школе была приличная футбольная команда, – сказал Пастор. – Вы играли?

– Я-то? Конечно. Тогда я был большим и быстрым. Это все, чем можно было заниматься в Голд-Ривер. Играть в футбол и бегать за девчонками.

На последнем слове у него отвисла челюсть.

– Расскажите мне о Скайлар, – попросил Пастор. – Время от времени полезно высказать то, что накопилось на душе. И это только между нами. Я и словом никому не обмолвлюсь.

– Я знаю, что вы этого не сделаете. В этом я вам полностью доверяю, учитывая вашу должность и все такое.

Пастор кивнул, не отрывая глаз от дороги впереди. Фонарей тут не было – лишь полоса асфальта, пересекающая старый, окутанный туманом лес. Он мог видеть лишь то, что выхватывал свет фар, и поэтому намеренно не разгонялся. Машина была не его, и это заставляло его соблюдать осторожность, но еще он помнил о том, что было у него сейчас с собой в этой машине. Пастору слишком дорого обошлось бы, если б эту машину обыскали в случае аварии.

Хоть Пастор и был терпеливым человеком, он уже был сыт по горло тем, что Фрэнсис постоянно избегает его вопросов, даже не особо трудных и не имеющих никакого отношения к его горю.

– Боль – это совершенно реальная штука, Фрэнсис. Я представляю ее в виде чего-то вроде газа. Если ты позволишь ей наполнить твое нутро и не выпустишь ее, то в конце концов лопнешь, и это будет выглядеть не слишком-то красиво.

Кивнув и улыбнувшись, Фрэнсис сказал:

– Понимаю, о чем вы. Скайлар… она была всем моим миром. Все, что я делал в своей жизни, с того самого дня, как она родилась, я делал только для нее и Эстер. Я знал, что никогда не стану достаточно хорошим игроком, чтобы податься в профессионалы. Я рано догадался об этом. Но и в школе я учился не слишком-то хорошо. Все, что меня ждало, – это химический завод или работа на тракторе, как у моего папани. И позвольте мне сказать вам, что, когда растешь на ферме, тебе меньше всего хочется зарабатывать на жизнь фермерством.

Пастор кивнул. Ферма, на которой вырос он сам, запомнилась ему лишь хло́пком и болью. У него были шрамы на спине, подтверждающие это.

– Нет, сэр, я не создан для фермерства. Мне всегда нравилось крутить баранку, поэтому я и пошел в дальнобойщики. Совсем неплохая жизнь. Все время в дороге. Радио, компакт-диски… Любая нездоровая еда, какую только пожелаешь… Мне нравилось водить свой тягач, но, оглядываясь назад на последние несколько месяцев, я теперь сожалею об этом.

– Вы жалеете, что стали дальнобойщиком?

– Больше чем о чем-либо еще, – сказал Фрэнсис. – Это отрывает меня от семьи. Иногда на две недели подряд. Чего бы я только ни отдал, чтобы это изменить! Чтобы вернуться назад во времени. Вот вроде Скайлар только что грызла мой палец – у нее прорезались зубки, – а всего через миг она уже заканчивает школу, первой в своем классе… Королева выпускного бала, можете в это поверить?

– Вы наверняка очень гордились? – сказал Пастор.

Фрэнсис начал было что-то говорить, но тут же прихлопнул рот пальцами. Словно проглотил что-то. Что-то большое и твердое. А затем быстро заморгал. Ему не хотелось расплакаться перед Пастором. Такие люди, как Фрэнсис, естественно, тоже плачут. Но меньше всего на свете им хочется расплакаться в присутствии другого мужчины. Это неправильно. Постыдно.

– Я очень гордился Скайлар, хотя, по правде говоря, я… я совсем ее не знал. Есть такой возраст, когда с тобой просто перестают разговаривать. А я бывал рядом недостаточно долго, чтобы заметить. Она была хорошим ребенком, умным и добрым. И она была добра к этому парнишке, Энди… Господи, как бы я хотел, чтобы прямо сейчас он был уже мертв, чтобы никогда не встретился с моей маленькой девочкой!

Пастор внимательно наблюдал за происходящим, отвлекшись от дороги, и не отводил глаз от лица Фрэнсиса, пока не увидел, как по нему скатилась первая слеза. А затем опять перевел взгляд на дорогу. Ту прямую темную дорогу, которая лишь уводила их все глубже в леса и болота Алабамы. Проезжая часть ее все сужалась, а деревья вокруг становились все выше и гуще.

– Простите… – пробубнил Фрэнсис, вытирая нос кулаком и глубоко втягивая воздух носом.

– Даже и не думайте переживать по этому поводу. Нужно быть настоящим мужчиной, чтобы заплакать. Никогда не забывайте об этом. И знаете почему?

– Нет, вряд ли.

– Потому что только настоящий мужчина умеет так сильно любить. Потому что именно это заставляет нас плакать, Фрэнсис, – любовь. Никогда не стыдитесь этого.

– Я никогда не думал об этом с такой точки зрения.

Пастор кивнул.

– А тут я собираюсь свернуть. Прямо вон в те кустики, если вы не против. Дорожка тут малость ухабистая, но не беспокойтесь на этот счет. Это просто чтобы мы окончательно не заснули, – сказал он.

– Я знаю, вы говорили, что хотите немного прокатиться и, может, поговорить, но мы едем куда-то конкретно?

– Сами увидите через минуту-другую.

Некоторое время оба молчали. Пикап был лифтованный, на высоком шасси, и на толстых зубастых шинах для бездорожья, поэтому на лугу не настолько трясло, как ожидал Пастор. Он купил этот пикап через интернет, и техпаспорт был выписан на основе поддельного удостоверения личности, благодаря чему номерные знаки и машину было практически невозможно отследить.

Когда они приблизились к густому лесу, Пастор выключил фары. Несколько мгновений они медленно катились дальше практически вслепую, затем глаза Пастора привыкли к лунному свету. Он окончательно сбросил газ и остановил машину. Заглушил двигатель.

– Классные перчаточки, – заметил Фрэнсис, кивнув на руки Пастора, лежащие на руле. – То, что надо, когда ведешь машину.

– Это не водительские перчатки. Я хочу, чтобы вы вышли, тихо закрыли дверь и пошли со мной.

Оба выбрались из кабины, позаботившись о том, чтобы закрыть дверцы как можно бесшумней. Пастор сразу направился к деревьям, которые росли всего в двадцати футах от него, взмахом руки пригласив Фрэнсиса следовать за ним.

– А где мы… – начал было Фрэнсис, но Пастор прервал его, приложив палец к губам.

Они медленно продвигались между деревьями. Земля была мягкой и влажной от летнего мха. При каждом шаге до Пастора, дышащего полной грудью, доносился сладковатый запах разложения. Этот запах был частью его детства. Где-то раз в месяц он уходил с фермы ночью в ближайший лес, с мыслью построить домик на дереве и жить там. На следующий вечер его всегда ловили, поскольку его отец был, помимо всего прочего, опытным следопытом. Как бы Пастор ни старался замести следы, в каком бы уголке леса ни прятался, он всегда слышал голос своего отца и шелест его шагов по устилающим землю листьям и веткам. А потом какую-нибудь цитату из Священного Писания. Это было хуже всего. Скорчившись в дупле какого-нибудь дерева среди многоножек, пауков и жуков, Пастор слушал, как его отец вещает о муках адовых или об отцах из Ветхого Завета, которые были готовы пожертвовать своими сыновьями, чтобы исполнить волю Божью. И ждал. Просто ждал неизбежного момента, когда огромная рука отца ухватит его за лодыжку и вытащит из укрытия, из его безопасного пространства. В какой-нибудь сырой, темной дыре всегда было спокойней и безопасней, чем дома.

Пастор остановился, повернулся и протянул Фрэнсису руку, приглашая его подойти и на что-то взглянуть. Земля перед ними резко уходила вниз, к камням, мертвым деревьям и тропинке. Откос был крутым и высоким – футов, наверное, тридцать.

– Видите тот дом вдалеке? – спросил Пастор.

Фрэнсис кивнул.

– Это дом Энди Дюбуа. Он сейчас там, крепко спит. Вы ведь в курсе, что сегодня его выпустили под залог?

– Слышал что-то такое, – сказал Фрэнсис.

– И что вы при этом чувствуете? Парень, который убил вашу маленькую девочку, сейчас у себя дома, валяется в постели, набив живот курятиной с кукурузным хлебом. Скажите мне: так должно быть? Это справедливо?

– Нет, конечно же, нет! Он должен получить иглу в вену, а еще лучше – стул! Хотел бы я, чтоб мне дали побыть с ним хотя бы десять минут в запертой комнате!

Пастор согласно кивнул.

– И что бы вы с ним сделали? Расскажите мне.

– Я бы заставил его страдать, – ответил Фрэнсис.

– Ну что ж, а теперь взгляните на этот дом еще разок. Видите начало колеи? И вот там, чуть правей, большую темную машину?

– Вижу, но едва-едва. У нее свет выключен.

– В этом «Шевроле» сейчас один из адвокатов, представляющих Энди Дюбуа. Подумайте об этом. Они хотят вернуть его обратно на улицу. Я не могу этого допустить.

– А что тут можно сделать? – спросил Фрэнсис.

– Пойдем, посмотрим, – сказал Пастор.

После чего двинулся налево, где обрыв был не таким крутым, и бесшумно направился к темнеющему впереди «Шевроле». Фрэнсис последовал за ним, хотя на некотором расстоянии. Выйдя из-за деревьев позади машины, Пастор подождал, пока Фрэнсис догонит его. Потом взмахом руки приказал тому остановиться на обочине, примерно в тридцати футах от машины. Следующие несколько минут должны были стать решающими. Это был поворотный момент. Пастор понимал, что как только он сделает следующий шаг, пути назад уже не будет. Он уже представлял, как отреагирует Фрэнсис, и надеялся, что был прав. Если он ошибся в своих предположениях и Фрэнсис отреагирует плохо, то не исключено, что придется убить его. Чего очень не хотелось бы.

Пастор опять переключил все свое внимание на темный внедорожник. В нем находился только один человек. Какой-то мужчина, на водительском сиденье. Был виден только его затылок – копна седых волос. Подбородок мужчины покоился на груди, как будто он заснул.

Все оказалось даже слишком легко.

Пастор достал из заднего кармана нож и раскрыл его. Рукоятка из слоновой кости всегда казалась ему скользковатой в руке, даже несмотря на перчатку. Это был не тот нож, который следует использовать для резки. Создавался он совсем для других целей. Лезвие из закаленной стали было невероятно острым и твердым. Небольшой изгиб клинка никак не влиял на его прочность. Это был нож, предназначенный исключительно для нанесения колющих ударов. И много лет назад, когда не существовало еще нынешних пружинных выкидных ножей, его использовали именно для этой цели.

На основании рукояти был вырезан цветок. Белая камелия. Нож принадлежал одному из основателей этой группы, и как только Пастор увидел его, то понял, что должен любой ценой получить его. Говорили, что именно этим ножом был убит один человек из Законодательного собрания Луизианы, выступавший против рабства. Лезвие вошло ему прямо в глаз. Пришлось раскошелиться: тайный дилер, приторговывающий нацистскими и ку-клукс-клановскими реликвиями, выручил за него несколько тысяч долларов. Как и в случае со всеми подобными артефактами, происхождение было трудно проверить. Однако Пастор понял, что это настоящая вещь, едва только взял этот нож в руки. Каким-то образом он почувствовал кровь, некогда брызнувшую на это лезвие.

Присев возле водительской дверцы «Шевроле» на корточки, Пастор прислушался. Убедился, что вокруг никого нет. А затем потянулся к дверной ручке и взялся за нее, готовый в любую секунду рвануть ее на себя.

Фрэнсис наблюдал за происходящим, сжав кулаки и оскалив зубы. Глаза у него угрожающе сузились.

Пастор улыбнулся. Ярость, бушевавшая внутри Фрэнсиса, была неподдельной. Это был гнев, на который способен только родитель, потерявший ребенка.

Теперь требовалось действовать быстро. Одним плавным движением он распахнул водительскую дверцу внедорожника, оттолкнулся ногами от земли и изогнулся. Годы работы на земле в молодости сделали его сильным. Время, проведенное в тренажерном зале, позволило стать еще сильнее. И он использовал всю эту силу в одном взрывном движении, взмахнув рукой и задействовав плечи и корпус. Словно боксер, выпрыгивающий из нырка прямо на правый кросс. Быстрый всплеск напряжения в скрутившихся мышцах… Мгновенное движение… Между распахиванием двери и этим рывком прошло меньше половины секунды.

Нож безошибочно нашел нужную точку на шее у старика. Лезвие вошло в плоть и кость по самую рукоятку.

И тут Пастор увидел это выражение в глазах у Фрэнсиса. Нельзя было терять ни секунды.

Пастор подозвал его к себе.

Они постояли несколько мгновений, глядя на мертвого старика на водительском сиденье, из-под уха у которого торчал нож.

– Этой ночью мы стали братьями, Фрэнсис. Пути назад уже нет. Мы будем сражаться за тебя насмерть и ожидаем того же в ответ. Скажи мне, что ты клянешься в этом.

Лицо Фрэнсиса заливал пот, он тяжело дышал, адреналин бурлил у него в крови, словно горячее моторное масло. Он протянул Пастору руку.

– Клянусь.

– Хорошо. Очень хорошо. А теперь помоги мне достать кое-что из пикапа, – сказал Пастор, опять захлопывая водительскую дверцу.

Глава 29

Эдди

Бежать во весь дух при сорокаградусной жаре и влажности в восемьдесят девять процентов – это все равно что бултыхаться в горячем супе. Воздух ощущается совсем по-другому. Он слишком теплый и влажный. Свернув на грунтовку, я еще больше наддал, изо всех сил работая ногами. Дом Патриции стоял в низине между двумя склонами. Узенькая грунтовка шла здесь в гору и была чертовски крутой. Для машины ничего страшного, но вот в обуви на кожаной подошве постоянно оскальзываешься.

Впереди я различил очертания крупного угловатого автомобиля. На фоне тускло-серой грунтовки он выделялся чуть более темным и четко очерченным силуэтом. Я посмотрел на затылок Гарри, сидевшего на водительском сиденье, и поначалу не мог как следует различить, что именно вижу.

А потом увидел, что голова у него завалилась набок. Наверное, он спал.

А может, и нет.

Закралась непрошенная мыслишка. Всего три слова, которые закрутились у меня в голове.

«Только не это…»

«Только не это…»

И в этот миг, пока мое тело отчаянно месило грязь, прорываясь вверх по мокрой колдобистой дороге посреди болотистой Алабамы, своими мыслями я оказался в больничном коридоре, опять превратившись в подростка старшего школьного возраста. Умирал мой отец. В тот день я одиннадцать часов продержал его за руку. Моя мама просила меня хотя бы ненадолго прерваться – даже не знаю, сколько раз, но я ее не слушал. Я не хотел оставлять его одного. Я не хотел, чтобы он умер, а меня не оказалось рядом – держащего его за руку. Бо́льшую часть того дня он проспал. Редкий вид рака уже почти прикончил его. В тот день отец проснулся всего на двадцать минут. Слишком слабый, чтобы говорить, он немного посмотрел «Старски и Хатч» [141] по портативному телевизору в палате. Отец всегда любил этот сериал, особенно машину из него – «Форд Гран Торино» 1976 года выпуска, ярко-красный, с белыми стрелами по бортам, V-образной виндзоровской «восьмеркой», на широченных легкосплавных колесах с пятью прорезями и чернеными покрышками.

Когда серия закончилось и пошли титры, мама попросила меня принести ей попить из автомата в коридоре. Я отпустил руку отца, взял у нее из кошелька какую-то мелочь и вышел из палаты. Когда банка виноградной газировки со стуком свалилась в лоток, я почувствовал чью-то руку у себя на плече. Это была мама. Я хотел спросить ее, что она тут делает, сказать, что ей не следовало оставлять папу одного. Но промолчал. По выражению ее лица я понял, что отец ушел. И умирал он тяжело в эти последние мгновения. Она предвидела это и отослала меня с поручением. Мать не хотела, чтобы я это видел. Сейчас я это понимаю, но тогда мне казалось, что я подвел его. Меня не было рядом, когда он умер, и это очень долго не давало мне покоя. В тот же вечер прямо в этом коридоре она вручила мне отцовский медальон со Святым Христофором.

Я чувствовал, как этот самый медальон подпрыгивает у меня на груди, когда я скачками поднимался по склону к темнеющему впереди «Шевроле». Той ночью, в коридоре больницы, я просто понял, что мой отец мертв. То же самое чувство пронзило меня сейчас, в самый центр груди. Это случилось опять. Гарри был мертв – и меня не было рядом, когда он умер.

Когда я, теперь уже отчаянно хватая ртом воздух, подбегал все ближе, лунный свет полоснул по заднему стеклу, коснувшись значка «Шевроле» на задней двери, а затем исчез, так как облако скрыло свет. Чем дальше я поднимался в гору, тем мокрее становилась земля под ногами, и с каждым шагом на штанины налипало все больше грязи. Мне было на это плевать, но поскользнуться и упасть не хотелось, поэтому я сместился прямо на траву и двинулся вдоль линии деревьев. Бежать по траве было труднее, но я, по крайней мере, мог двигаться, не теряя равновесия.

С этого ракурса я уже мог частично углядеть интерьер машины, когда на нее опять мимолетно пролился лунный свет. Я чуть не упал, запнувшись, когда увидел, как этот призрачный свет упал на что-то серебристо-белое. Быстро приближаясь, я не сумел разобрать, что это было.

Достигнув цели, я уже ухватился за ручку водительской дверцы, чтобы распахнуть ее, – и тут замер.

Из окровавленной копны седых волос торчала рукоять ножа. Я резко отпрянул, закрыв рот рукой. Мне не хватало воздуха, чтобы крикнуть. Все, что я мог сделать, это попятиться на пару шагов, почувствовав, как где-то в груди растет твердый ком. Показалось, будто меня душат откуда-то изнутри. Паника, шок и страшная боль одновременно охватили меня, и я упал на колени.

Я опять ощутил больничный запах хлорки. Тонкую руку матери у себя на плече. Во рту появился металлический привкус. Все это происходило опять, как будто наяву.

И тут я услышал то, чему не было места в этом моем мрачном воспоминании.

Я услышал низкий вой. Который становился все громче. Сначала мне показалось, будто это я сам издаю тот звук, но затем его тон изменился, и он еще больше усилился. Звук мощного двигателя, набирающего обороты на резких подгазовках. Я посмотрел направо, в сторону шоссе, и увидел свет фар, пробивающийся сквозь деревья, приближающийся по грунтовке в мою сторону. Эта машина ехала явно слишком быстро.