Текст книги "Эдди Флинн. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Стив Кавана

сообщить о нарушении

Текущая страница: 117 (всего у книги 135 страниц)

Я просмотрел фотографии, которые она только что так внимательно изучала. На обоих был виден этот универсал. На одном из них задняя правая дверца была слегка приоткрыта. На другом снимке – уже плотно закрыта.

– Машина, которая стоит рядом с этим универсалом, – машина Дилейни, – сказал Лейк. – Теперь мы знаем, как он попал на подземную парковку. Все это время он прятался в этом ушатанном универсале, а когда всеобщее внимание переключилось на саперов, потихоньку выскользнул оттуда и забрался на заднее сиденье машины Дилейни.

– Но откуда он мог знать, что она оставит свою машину рядом с этим универсалом? – спросил я.

– А это ему и не требовалось, – сказала Блок. – Универсал стоял на самых задах парковки. При появлении саперов внимание каждого копа было приковано к зданию. Они не следили за тем, что происходит на стоянке в пятидесяти футах позади них. Он не спешил – выбрал подходящий момент и прокрался в машину Дилейни. Она просто облегчила ему задачу. Нам нужно заглянуть в то здание, где нашли ее машину.

– Я знаю, где это, – сказал Лейк.

Глава 10

Эдди

Подземные парковки имеются только в зданиях, построенных за последние лет сорок или около того. Их не так много, хотя больше, чем вы можете себе представить. ФБР заключило договор аренды квартиры как раз в таком здании в центре города, в Ист-Сайде.

Напротив въезда и выезда из подземного гаража стояли две патрульные машины. Так что этот путь исключался. Это было место преступления, и даже репутация Блок не позволила бы нам миновать копов на пандусе, ведущем на подземную парковку.

Один из патрульных достал рацию, что-то сказал в нее, затем сел в машину и дал задний ход. Другая патрульная машина сделала то же самое, освободив въезд для серого седана, который въехал на пандус и проследовал на парковку мимо шлагбаума, заблокированного в поднятом положении. Водителя я не разглядел, но одним из мужчин на заднем сиденье был Билл Сонг. Как только серый седан скрылся внизу, патрульные машины опять перегородили въезд на пандус.

– На заднем сиденье той машины был Сонг, – сообщил Лейк.

– Давайте попробуем зайти через дом, – предложил я.

Блок припарковалась чуть дальше по улице, и мы вернулись к зданию. Вход для жильцов представлял собой пару стеклянных дверей. Снаружи к стене был прикреплен домофон с цифровой клавиатурой и какими-то инструкциями рядом с ней.

– Какой номер квартиры у Дилейни? – спросил я.

– Десять-одиннадцать, – ответил Лейк.

Когда ФБР впервые получает уведомление о пропаже кого-то из своих агентов, проводится стандартная процедура контрольных проверок. Сотовый телефон… Квартира… Свидетели…

Сегодня вечером в квартире Дилейни наверняка уже побывала оперативная группа ФБР. Обнаружив, что квартира пуста, они поговорили с ее соседями, чтобы выяснить, когда те видели ее в последний раз и не заметили ли чего-нибудь подозрительного в ту ночь.

Я набрал на клавиатуре «1012». На гудок ответил мужской голос:

– Да?

– Это ФБР, мы уже с вами недавно общались. Не могли бы вы открыть дверь? – произнес я.

Домофон пискнул, Блок толкнула входную дверь, и мы оказались внутри. Лифт доставил нас на два этажа вниз, к парковке. Один подземный гараж практически ничем не отличается от прочих. Открытые стальные балки, трубки дневного света… Желтая и белая разметка на отполированных до блеска бетонных полах, и где-нибудь обязательно лужа воды, в которую постоянно капает сверху. И запахи перегоревшего моторного масла и старого мусора.

Вокруг машины Дилейни толпилась группа криминалистов в синих защитных костюмах. Билл Сонг стоял в двадцати футах от них, в компании еще пятерых агентов, сплошь мужчин в одинаковых темно-синих или черных костюмах. И с одинаковыми стрижками, за исключением одного парня, который побрил голову наголо.

Я надеялся, что он нас не заметит и мы сможем подобраться к машине Дилейни поближе, чтобы получше рассмотреть ее. Отчасти потому, что я хотел посмотреть, не оставил ли Песочный человек еще каких-нибудь предупреждений, но в основном мне требовалось знать, нет ли крови на сиденьях или приборной панели. На парковке было прохладно, но я ощутил, как на затылке у меня выступил пот. Я не хотел потерять еще одного хорошего друга. Мы с Блок потихоньку направились к машине Дилейни.

– Эй, Билл! – крикнул Лейк.

Блок негромко ругнулась, погрозив ему кулаком.

– А мне он нравится, – сказал я.

– А как ты… Тебе нельзя здесь находиться! Выведите этих людей отсюда, сейчас же! – сразу же разорался Сонг.

Федералы, которые стояли вокруг него, целеустремленно направились к нам.

– Подождите – мы знаем, как он попал в здание, – продолжал Лейк. – Он спрятался на заднем сиденье машины Дилейни. Дэниел Миллер просто напарил вас всех этой угрозой взрыва в отеле. Это был отвлекающий маневр. Он прятался в старом универсале, и пока все внимание было приковано к саперам, пробрался на заднее сиденье ее машины.

Сонг ничего не ответил, но я видел, как в голове у него закрутились шестеренки. Когда первый из федералов уже потянулся ко мне, он велел им подождать. Затем подозвал нас к себе.

– Если вы так много знаете, тогда скажите мне, как это понимать. Вот эту прямую трансляцию из машины Дилейни, вон там, – сказал Сонг, держа в руках электронный планшет. Я оглядел парковку и увидел видеокамеру, установленную на штативе и направленную прямо на машину Дилейни. Изображение транслировалось на экран планшета. На приборной панели что-то лежало. Мне потребовалась секунда, чтобы понять, что это такое.

Этот предмет был примерно в фут высотой – вставленный между лобовым стеклом и приборной панелью. Сначала я подумал, что смотрю на два стакана для виски, поставленных один на другой и заключенных в деревянную рамку. А потом присмотрелся повнимательней.

Это были песочные часы. В верхней колбе уже оставалось совсем немного песка, который непрерывным потоком сыпался сквозь тонкое горлышко в такую же колбу внизу.

– Сколько осталось? – спросил я.

– Мы думаем, минут десять. Кто-то тут предположил, что эта штуковина рассчитана на четыре часа. Никаких требований не поступало. Никаких попыток связаться. Никакой записки в машине. Только эти чертовы песочные часы, – сказал Сонг.

– Как он вывел ее из здания? – спросил Лейк.

– Пока непонятно. Мы проверили камеры наблюдения в вестибюле, и вышел он не этим путем. Единственная камера на этой парковке фиксирует въезд и выезд, и, после того как Дилейни сюда въехала, никто отсюда не выезжал. Наверное, он как-то усыпил ее и волоком протащил за собой, прижимаясь к стене, вверх по пандусу, не попадая в поле зрения камеры, а потом поднырнул под шлагбаум и отнес ее в машину, припаркованную на улице. Чего-то другого пока что в голову не приходит.

– Невозможно протащить чье-то тело по нью-йоркской улице, сколько там – десять, двадцать футов? – и не попасться на глаза полудюжине людей. Он, конечно, не боится рисковать, но даже для Миллера это слишком рискованно, – сказал Лейк.

– У тебя есть идея получше, как он вытащил ее отсюда?

Мы с Блок вместе подошли к пандусу. Камера наблюдения располагалась высоко на левой стене. Плотно прижавшись спиной к кирпичам под ней, вполне можно было пробраться наверх, не попав в поле зрения камеры. Но только не с заложником, в сознании тот был или нет.

– Мне это не нравится, – сказал я.

То ли Блок просто меня не услышала, то ли решила проигнорировать – это не имело значения. Включив карманный фонарик, она принялась осматривать парковку. Оставив Билла и всех остальных, я последовал за ней. Почти все парковочные места были заняты. Стояло тут штук сорок – может, пятьдесят машин.

– Я уверен, что стоянку они уже проверили, – сказал я.

– Разве что по верхам. Не более того, – отозвалась Блок.

Пока Лейк о чем-то спорил с Сонгом, мы с Блок прошлись по парковке. Следуя за лучом ее фонарика, заглянули в темные закоулки позади машин и между ними, куда не доставал свет газовых трубок. Воздух был наполнен запахами моторного масла, бензина и сырости.

Ровное «кап, кап, кап» с потолка звучало как тиканье старинных часов, отсчитывающих секунды.

Ничего вроде не бросалось в глаза. Блок методично освещала фонариком пространства между машинами, но нигде не задерживалась. Заметив двадцатилетний «Порше», заглянула в салон и двинулась дальше. Закончив с одной стороны, мы перешли к следующему проезду между рядами. Блок остановилась возле машины, припаркованной напротив автомобиля Дилейни. Это был старый тойотовский пикап, грузовой кузов которого был закрыт брезентом.

– Может, объяснишь, что мы ищем? – спросил я.

– Какую-нибудь совсем старую машину, без сигнализации… – начала было она и тут же умолкла. Потом подняла руку, призывая к тишине. – Слышишь?

Я прислушался, но слышал только ровный звук капель, падающих с труб. Здесь он был вроде громче. Я поднял голову, пытаясь понять, откуда капает, но так и не смог.

– Все равно не пойму, как он вытащил отсюда Дилейни, – сказал я.

– По-моему, тот федерал был в чем-то прав, – отозвалась Блок.

– В каком это смысле – в чем-то?

– По-моему, Песочный человек и в самом деле прижался к стене, поднялся по пандусу и вышел на улицу пешком. Но вот Дилейни…

– Черт… Ты думаешь, она все еще здесь?

Блок низко наклонилась и посветила фонариком под пикап.

– Лейк! Сонг! Давайте сюда! – позвала она.

Я упал на колени. Под днищем виднелась лужица темной жидкости, которая стекала в канализацию. Капало в нее откуда-то из задней части пикапа. Машинным маслом не пахло.

К тому времени, как я поднялся на ноги, Блок уже сорвала брезент, закрывавший кузов пикапа. На его стальном полу лежала Пейдж Дилейни.

Я видел много всяких мерзостей. Худшее из того, что люди способны сотворить друг с другом. Но потрясение от вида хорошо знакомого мне человека, буквально растерзанного на части, заставило меня содрогнуться. Я на секунду закрыл глаза и отвернулся.

Дилейни была вся, от колен до шеи, залита кровью, сочащейся из огромной раны в животе. И он забрал ее глаза.

Блок уже кричала остальным, чтоб вызывали «Скорую»; одна ее рука зажимала рану на животе, другая была на шее у Дилейни. Потом она убрала ту руку, что на горле, сказала:

– Я не могу нащупать пульс.

Я забрался к ней в кузов, чтобы помочь сдавливать рану. И как только положил руки на живот Дилейни, понял, что мы опоздали. Она была холодной на ощупь.

Казалось, что целое множество вещей происходило одновременно. Подземная парковка наполнилась шумом. Я слышал крики и топот нескольких федералов, бегущих к машине. Один из них кричал в рацию, вызывая «Скорую», Сонг выкрикивал какие-то приказы, а кровь, вытекающая из тела Дилейни, капала на пол кузова все реже и реже.

Руки у нее были связаны за спиной. Сквозь кровь я разглядел большой круглый синяк у нее на шее, а в центре – след от укола. Ей вкололи какой-то усыпляющий препарат. Я молился о том, что она не успела от него очнуться.

Блок принялась ритмично сдавливать грудную клетку Дилейни, когда я склонялся над животом. Паника вокруг нас словно замедлила ход времени, и я увидел, как Сонг перегибается через борт кузова и подбирает с пола какой-то конверт. На конверте было его имя. Остальные федералы либо пытались отдавать Блок какие-то приказы, либо что-то кричали в свои телефоны.

Каждый раз, когда Блок нажимала на грудную клетку Дилейни, на тыльную сторону моих ладоней выплескивалась свежая кровь. Бросив взгляд влево, я увидел Лейка. Он прислонился к голой стальной колонне, поддерживающей потолок, но этого было недостаточно, чтобы удержать его в вертикальном положении. Спина его сползала по металлу, пока он не осел на пол. Лейк закрыл лицо руками, и я видел, как все его тело сотрясается от беззвучных рыданий.

Где-то вдалеке я услышал вой сирен, прорывающихся сквозь ночь. Но знал, что они уже опоздали.

Глава 11

Выдержка из дневника Кэрри Миллер

22 мая

Сегодня у Дэнни день рождения.

Я очень хотела сделать этот вечер особенным для него, показать, как сильно я его люблю, и, наверное, вернуть хотя бы часть того взаимопонимания, которое было между нами, когда мы только начали встречаться. Боже, я говорю так, будто мы уже лет десять как женаты! Нашему браку нет и года, а я уже волнуюсь и паникую (слегка), что ничего у меня не получается. Вроде как вообще ничего у меня не получается!

Что подарить парню, у которого есть все, что только душа пожелает? Я даже погуглила этот вопрос. И в конце концов нашла в интернете каллиграфа, который прислал мне лист пергамента в рамке с надписью «Я счастливей всего, когда я с тобой», написанной красивым старинным почерком. Я хотела, чтобы он знал, что мне не нужны ни его деньги, ни этот дом, ни шикарная машина, что все, что мне действительно нужно, – это он сам, его внимание. Один год вместе – это «бумажная свадьба», поэтому я и заготовила такой подарок, но нельзя ведь дарить нечто подобное на день рождения? Мне было нужно что-то другое.

Он всегда удивляет меня продуманными и внимательными подарками, которые просто идеальны. Я тоже хотела подарить ему что-нибудь по-настоящему красивое. Я нашла часового дилера, потому что у Дэнни есть несколько хороших часов, но они немного кричащие, а я хотела для него что-нибудь более стильное и классическое. Часы «Панерай Сабмерсибль», которые мне предложил дилер, были просто великолепны. Со временем цвет бронзы стал более насыщенным, и я надеялась, что наши отношения будут такими же. Дэнни для меня – человек особенный. Я хотела, чтобы у него тоже было что-то особенное, чего нет ни у кого другого, и эти часы были как раз то, что надо.

Помню, когда их доставили, я испытала легкий укол страха. Почему-то припомнились слова моей бабушки, когда дедушка ворчал насчет ее старых механических часов, которые вечно отставали. Она запретила ему покупать ей новые – сказала, что часы накладывают определенный срок на брак. Типа как бомба замедленного действия.

А еще моя бабушка думала, что Элвис жив и работает в «Уолмарте» в Рино.

Короче говоря, я купила эти чертовы часы.

И это стоило того, чтобы увидеть выражение его лица, когда он открывал коробочку на кухонном столе. Он надел их, когда я готовила яичницу этим утром. Это тот Дэнни, которого я люблю. Когда мы вместе, я чувствую такое тепло… Такой уют и спокойствие…

Хотя мы вроде как проводим вместе все меньше и меньше времени. Я-то думала, что, когда мы поженимся, все будет наоборот. Я пыталась сделать этот дом более уютным, накладывая на него свой отпечаток то здесь, то там. Ничего особенного, просто легкие штрихи, делающие обстановку более домашней и теплой, – местом, которое ему никогда не захочется покидать.

Прошлой ночью ничего из этого не вышло. Я услышала, как Дэнни пришел в четыре утра, и застала его в гостевой ванной, когда он принимал душ. После того как я принесла ему свежие полотенца, он извинился за то, что разбудил меня. Я собиралась забрать у него костюм и рубашку, но Дэнни сказал, что уже сдал их в химчистку, – сказал, что клиенты, с которыми он был, всю ночь курили сигары. Наморщил нос и засмеялся, когда я стала вытирать ему волосы полотенцем. Установление связей с инвесторами – это важная часть его работы, и я напомнила себе, что он делает все это ради меня. Однажды Дэнни сказал, что подарит мне целый мир, и я ему поверила.

Этим утром, когда Дэнни уже съел яичницу и сидел за барной стойкой в кухне, любуясь своими часами, он велел мне закрыть глаза и раскрыть ладонь. У него для меня тоже был сюрприз. Дэнни в своем репертуаре – даже в свой день рождения он думает обо мне. Я почувствовала что-то у себя в руке, а когда открыла глаза, то увидела пару красивых старинных сережек. Серебряных, в виде розочек. Моих любимых цветов. Простенько и при этом совершенно потрясающе. Без подарочной коробки. Дэнни сказал, что увидел их в каком-то маленьком магазинчике и просто не смог устоять. Они были просто безупречны.

Он и сам был само совершенство.

Когда я встретила Дэнни, моя жизнь сильно изменилась.

С тех самых пор, как я была маленькой девочкой и сидела на диване своих родителей в нашем маленьком домике в Кливленде, смотрела «Плавучий театр», «Парни и куколки» и «Сорок вторую улицу»^[190], мне хотелось петь и танцевать. Как и многие другие, я приехала в Нью-Йорк с большой мечтой и совсем небольшими деньгами. Я жила в ужасных квартирах с людьми, которых едва знала, работала на трех работах и оставила за плечами впечатляющее количество неудачных прослушиваний. Когда мне не досталась роль цыпленка Цыпы на детском утреннике, я решила, что шоу-бизнес – это не для меня.

Я уволилась с трех мест работы официанткой, получила более выгодную должность продавца-консультанта в магазине кожгалантереи на углу Восточной двадцать шестой и Мэдисон-стрит и начала получать достаточно, чтобы снять квартиру, в которой не толклись какие-то совершенно посторонние мне люди. Мне уже не требовалось переворачивать подушки на диване в поисках завалившихся за них мелких монеток, чтобы купить лапшу быстрого приготовления. И такой была моя жизнь где-то в течение года, пока Дэниел Миллер не увидел меня сквозь витрину, после чего остановился и зашел внутрь. Он не хотел покупать ни портфель, ни дорожную сумку, ни даже бумажник. Он хотел меня. Сказал, что я самая красивая женщина, которую он когда-либо видел, и что он будет сожалеть до конца своих дней, если не пригласит меня на ужин прямо в этот же вечер.

В тот день, в магазине, он сказал, что его зовут Дэниел Миллер. Как будто это что-то значило. Мне еще только предстояло узнать, что его имя и вправду кое-что значило для богатых людей в этом городе. Он управлял частным хедж-фондом и зарабатывал на этом целую кучу денег. Он был высок, хорошо сложен, красив, обаятелен, и на нашем первом свидании в тот вечер я лишь гадала, что скрывается за этой великолепной улыбкой. Когда мы только начали встречаться, я не знала, что он богат, но на нашем четвертом свидании, когда Дэнни заказал целый самолет, чтобы мы слетали в Вегас, я вроде как поняла это. Однако вовсе не деньги заставили меня влюбиться в него. А то, что он заставил меня чувствовать. Как будто я была самой важной персоной на свете.

До той поры моя жизнь всегда была довольно неопределенной. Мой отец не мог долго удержаться ни на одной работе и часто ссорился с моей мамой. Алкоголь, безусловно, тут тоже сыграл свою роль, но в основе всего этого лежала нехватка денег. Мне было девятнадцать, и я работала за стойкой в баре, когда он въехал на своем пикапе в ограждение на шоссе. Мама была на пассажирском сиденье. Он был пьян. Они оба были пьяны. И так и не выбрались из того пикапа. Потеря родителей и заставила меня попробовать себя в актерском ремесле в Нью-Йорке. Жизнь тогда казалась мне чем-то хрупким и хаотичным.

Но Дэнни подарил мне чувство защищенности, тепла и уверенности. Я просыпалась каждый день, зная, что он заботится обо мне, что мне не нужно беспокоиться ни о деньгах, ни о ночлеге, да и вообще ни о чем, на самом-то деле.

Теперь я уже могла не работать, но все равно работаю волонтером в приюте для животных, чтобы не сидеть без дела, когда Дэнни нет рядом.

Сегодня я вернулась домой около половины пятого и приняла душ. Дэниел все еще был у себя в офисе. Я как раз спускалась на кухню в спортивном костюме, чтобы начать готовить праздничный ужин, когда в дверь позвонили. Я открыла дверь какому-то молодому человеку в костюме с галстуком, с блокнотом и ручкой в руках.

Он сказал, что его зовут детектив Майк Стоун, и спросил, здесь ли живет Дэниел Миллер и не я ли миссис Миллер.

Я ответила, что да.

Он спросил, на какой машине ездит Дэнни.

Тут меня начало трясти. Волна паники так и захлестнула меня – вместе с воспоминанием о том полицейском, который пришел ко мне домой, чтобы сказать, что мои родители погибли в автомобильной аварии. В этот момент на подъездную дорожку въехал Дэнни, и я бросилась к его машине и обняла его. Он был совершенно сбит с толку, не понимая, что происходит, после чего я объяснила ему, что этот парень возле двери – полицейский и что он спрашивал про его машину, а я умножила два на два и получила пять. Сразу запаниковала.

Дэнни знал, что случилось с моими родителями, и сразу же понял, как я могла на такое отреагировать. Я все еще была потрясена, поэтому он объяснил, что произошло, ошеломленному полицейскому, вид у которого вдруг стал по-настоящему смущенный. Он извинился и сказал, что просто хотел проверить, есть ли у Дэнни развозной фургон темного цвета. Дэнни сказал, что такой имеется в одной из принадлежащих ему компаний.

Затем полицейский спросил, где Дэнни был прошлой ночью.

Он сказал, что был дома, со мной. Полицейский посмотрел на меня. Я все еще не могла прийти в себя. Не могла вымолвить ни слова, поэтому просто кивнула и кое-как промямлила, что да, он был дома, со мной.

Полицейский поблагодарил нас обоих, еще раз извинился за то, что напугал меня, и быстро ушел.

И только когда мы вернулись в дом, где я выпила водички и немного успокоилась, я опять задумалась о том, что сказал тогда Дэнни. Я спросила у него, почему он сказал полицейскому, что прошлой ночью был дома, тогда как его не было дома чуть ли не до утра.

Он сказал, что видел, как я расстроена, и просто хотел избавиться от полицейского, чтобы утешить меня, и что по какому бы делу этот коп ни явился к нам, оно не имело к нему никакого отношения. А потом подошел и прижал меня к себе, пока его тепло не заставило меня почувствовать, что всё в порядке. Что я в безопасности.

И любима.

Глава 12

Эдди

Было уже половина девятого утра, когда мы с Блок, спотыкаясь в крутящихся дверях, выбрались из офиса ФБР на Федерал-плаза на утреннее солнце. У меня болела голова, и мы оба были голодны как волки. Руки у нас были чистые, но и у Блок, и у меня манжеты на рубашках стали сырыми и теперь уже бледно-розовыми, потому что мы в основном смыли с них кровь нашей подруги. В то утро в мужском туалете я углядел под мышкой у одного из агентов свежий номер «Нью-Йорк таймс». Чтобы помыть руки, он положил его на полку над раковиной.

Сегодня все газеты наверняка опубликовали на первых полосах известие об убийстве Песочным человеком агента ФБР. Кроме одной. Копия письма убийцы каким-то образом попала в «Нью-Йорк таймс», где и красовалась на самом видном месте. Слоган над заглавием газеты гласит: «Все новости, достойные печати». Эта фраза красуется на страницах «серой леди»^[191] вот уже сто пятнадцать лет. И никогда еще не выглядела настолько неуместно, как сегодня. Они напечатали письмо Песочного человека полностью, без каких-либо купюр. Было оно коротким, совершенно конкретным и при других обстоятельствах могло и не привлечь всеобщего внимания.

Я – убийца. Моя жена – нет.

Отпустите ее, иначе будут еще трупы.

Стоящий на улице перед офисом ФБР мужчина в жеваной рубашке, измятых брюках и таком же пиджаке прикрыл глаза рукой от утреннего солнца и уставился на нас, когда мы выходили из здания. Если б я не знал, что вчера вечером его одежда выглядела точно так же, то мог бы поклясться, что он в ней спал. Хотя сегодня не спал никто из нас. Гэбриэл Лейк приветственно поднял руку.

– Могу я угостить вас завтраком, ребятки?

* * *

Поесть в настоящей манхэттенской закусочной – одно из величайших удовольствий в жизни. Лейк сказал, что знает одно такое заведение неподалеку. Через два квартала мы подошли к забегаловке старой закалки. У них были кабинки и ламинированные меню, а за грилем стоял человек-гора с пятидневной щетиной, который через слово матерился и изъяснялся на каком-то незнакомом мне языке. Другими словами, все было просто идеально.

Блок заказала жареный сыр с яйцами и чоризо. Я решил попробовать блинчики с беконом, а Лейк потребовал горячей воды с лимоном.

– Я не употребляю кофеин, – объяснил он, после чего принялся детально допрашивать официантку касательно маффина, который собирался заказать. Каково его происхождение? Что там у него внутри? А органические ли эти ингредиенты?

Официанткам в ресторанах не так уж часто приходится заниматься готовкой. Их главная задача – обслуживать людей и улыбаться, чтобы регулярно получать чаевые, а соответственно, оплачивать жилье в нашем далеко не дешевом городе. Лейк вовсе не пытался довести ее до белого каления. Он искренне хотел знать все подробности. Официантку звали Халина. Она наблюдала за пальцами Лейка, которыми он постукивал по столу, когда говорил, подчеркивая ее ответы более сильным и размеренным постукиванием большого пальца, когда ему нравилось то, что он слышит. Кабинки были переполнены, и у дверей толпились клиенты, ожидающие, когда их усадят. Халина выставила бедро, уперлась в него кулаком и принялась притоптывать подошвой туфли по полу. Для нее данное обсуждение уже подошло к концу, даже если Лейк этого еще не понял.

– А мак для обсыпки тут выращен органическим способом? – продолжал свои расспросы Лейк.

– Фигасе! – ответила Халина. – Даже не знаю, что вам и сказать, приятель… У этого маффина точняк нету никакого свидетельства о рождении.

– Халина! – многозначительно окликнул ее детина за грилем. – Ёкарный бабай, давай-ка, блин, повежливей с этими клиентами!

И она отправилась выполнять наш заказ.

– Я вроде начинаю понимать, почему вам пришлось оставить карьеру федерального агента, – заметил я.

– Простите, – отозвался Лейк, – но в последнее время я стараюсь быть вдумчивей с тем, что закладываю в свой организм. Только и всего. Это не какой-то там пунктик.

– Не сказал бы.

– Это не так.

Лейк откинулся на спинку сиденья, опустил взгляд, и на лице у него появилось страдальческое выражение.

– Дилейни тоже так считала, – тихо произнес он.

– Мы не настолько хорошо ее знали, – сказал я. – Теперь я об этом жалею. Она была хорошим человеком.

Лейк кивнул и воздел указательный палец правой руки вверх, как будто собираясь что-то сказать, но тут же положил обе ладони на стол, когда подошла официантка с нашими напитками. Кофе для Блок и для меня, горячей водой с лимоном для Лейка. Тот внимательно осмотрел содержимое чашки, покрутил ломтик лимона чайной ложкой и оставил остывать.

– Я уже давно хотел у вас спросить, – продолжал он, – вы сказали Биллу Сонгу, что представляете интересы Кэрри Миллер?

Блок напряглась.

Я ничего не ответил. Я об этом Лейку не говорил. И знал, что Блок тоже ему не говорила.

– О, у меня есть один человечек в суде… Он держит меня в курсе всех повесток, ходатайств – любых событий по делу Кэрри Миллер. Я слышал, что вчера вечером вы зарегистрировались в этом качестве в судебной канцелярии, – объяснил он.

Так что вскоре этой информации предстояло стать всеобщим достоянием.

– Нет, не говорил, – сказал я. – Подумал, что если я это сделаю, то вход туда мне будет заказан. Любая информация о муже Кэрри Миллер может помочь ее делу. Сонг у нас не спрашивал, а мы ему ничего не сказали. Вчера вечером нас больше заботила Дилейни.

– Я знаю, ничего страшного. Я согласился помочь в этом деле в качестве консультанта. Дилейни хотела меня подключить, и, думаю, Сонга грызла совесть, поэтому он хоть и неохотно, но согласился. Я хотел бы знать, на чем будет построена защита Кэрри.

Давать любые подсказки людям, которые хотят отправить твою клиентку за решетку на пятьдесят лет, – не самая умная идея. Я добавил в кофе сливки и сахар, размешал и сделал первый глоток.

– Она не сообщница. И все дела. Больше я ничего не могу сообщить, – сказал я.

– Стало быть, она говорит, что никак во всем этом не участвовала… Разумно. Она хочет сказать, будто не знала, что ее муж – убийца?

Блок наступила каблуком мне на ботинок и сильно надавила.

– Всё в порядке, Блок, – успокоил я ее, после чего повернулся к Лейку. – Послушайте, сожалею, но не могу вам ничего сказать.

– Я понимаю. Выходит, она и вправду его подозревала… Вы не против, если я поговорю с ней?

– Еще как против! Вы допрашиваете мою клиентку, потом делитесь этой информацией с ФБР и становитесь новым свидетелем обвинения? Нет уж, спасибо!

– Ничего подобного не будет.

– Зачем вы хотите с ней поговорить?

Разговор прервался, когда подошла Халина с тремя тарелками: моими блинчиками с беконом, жареным сыром с яйцами и чоризо для Блок и маффином для Лейка. Блок достала из кармана куртки упаковку антибактериальных салфеток, распечатала ее и тщательно протерла свои столовые приборы, не сводя при этом глаз с Лейка. Тот снял с маффина бумажную обертку и теперь препарировал его на тарелке. Присматриваясь. Принюхиваясь. Удовлетворенный, он положил кусочек в рот.

Просушив нож и вилку обычной салфеткой, Блок вонзила их в яичницу. Лейк поймал на себе ее пристальный взгляд.

– Вы странный, – сказала она ему.

– По крайней мере, я не провожу дезинфекцию своих столовых приборов, – парировал он. – Во всяком случае, послушайте: все, что Кэрри Миллер может мне сказать, останется строго конфиденциальным. Я обещаю не делиться этим с Бюро.

– Типа, как честное скаутское под салютом?

– Зря вы так… Я даю вам слово, что ничем с ними не поделюсь, – обиделся Лейк.

– Даже если вы принесете мне должным образом заверенный аффидевит^[192] с подобным обещанием, я все равно пошлю вас подальше. И вы так и не ответили на мой вопрос: почему вы вообще хотите поговорить с Кэрри?

– Потому что я читал дело Песочного человека. Я просмотрел все эти материалы – неофициально, поговорил на этот счет с Дилейни. Я знаю, что произошло. Но не знаю Дэниела Миллера. Ваша клиентка была замужем за ним почти год, и у нее есть того рода информация, которая мне требуется, если я собираюсь его поймать.

– Извините, я не могу.

Лейк потер щетину на подбородке и положил в рот еще кусочек маффина.

– Знаете, в ваших же интересах, чтобы я поймал этого парня, – заметил он.

– Прямо сейчас Дилейни должна была быть жива. Я хочу заполучить этого сукина сына не меньше вашего, но, полагаю, вы говорите о чем-то другом, – сказал я.

– Против Кэрри Миллер возбуждено дело, но она не та, кто им нужен. Они собираются утверждать, будто она была сообщницей, но на самом-то деле она в данном случае лишь вспомогательное орудие. Им нужно главное событие. Если я поймаю его, вы сможете заключить сделку. Ее прежний адвокат, Пельтье, полагался на сделку. Мои люди в суде сказали, что он постоянно просил встречи с окружным прокурором. Кэрри Миллер обладает гораздо большей ценностью как свидетель обвинения против своего мужа, чем как соответчик, но эта ее ценность реализуется только в том случае, если Песочный человек окажется под стражей.

Он был прав. Если б Песочный человек предстал перед судом, отношение окружного прокурора к Кэрри Миллер в одночасье изменилось бы. СМИ оказывали на город огромное давление, от имени родственников жертв требуя результата. Привлечение к суду Кэрри Миллер помогло немного ослабить это давление, но власти пошли бы на всё, только чтобы прижать к стенке самого Дэниела. Даже если бы для этого пришлось заключить досудебную сделку с Кэрри, чтобы она дала показания против своего мужа.