Текст книги "Эдди Флинн. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Стив Кавана

сообщить о нарушении

Текущая страница: 129 (всего у книги 135 страниц)

Я взял конверт, сломал печать и вытащил с полдюжины страниц с детализацией использования мобильных телефонов. Звонки, номера, время и продолжительность разговора – все это было указано в таблицах. Отчеты, касающиеся телефонов Блок, Кейт, Гарри и моего собственного, были сколоты вместе – всего по страничке на каждый. Прокурорские очень быстро подключились к нам, но наверняка не нашли ничего полезного. Вообще-то, я был уверен, что эти записи помогут скорее нам самим.

Поскольку я знал, что они были у Уайта, а он даже не пытался приобщить их к уликам, это означало, что ни в одном из звонков не нашлось ничего компрометирующего. Перечень телефонных звонков Отто занимал всего пять страниц, с указанием номеров входящих и исходящих абонентов. Мне нужно было бы сесть и пробежаться по ним, чтобы прикинуть, что это за люди, но там не было листов с расшифровкой. Уайт был уже на пути к дверям, когда я окликнул его.

– А где расшифровки с прослушки? – спросил я.

– Таковых не имеется.

– Как это так?

– Наш ордер позволял отслеживать все звонки, но нам разрешалось расшифровывать и приобщать к уликам только те, которые можно было отнести к инкриминирующим. Таковых не было. И она никогда не разговаривала со своим адвокатом.

– Я вам не верю, – сказал я.

– Думаете, что если б у меня было что-то на Кэрри Миллер, то я стал бы это придерживать? Да я помахал бы этим у вас перед носом, Флинн! Сожалею, но ничего тут нет. Это была совершенно пустая трата времени.

И он окончательно ушел, вместе со своими помощниками. Было что-то очень неправильное во всей этой картине и в этих звонках. Я чувствовал это, но пока не мог этого увидеть. Я не доверял Уайту, но если б у него и был какой-то туз в рукаве, чтобы разыграть его в нужный момент, он не стал бы тянуть резину.

Я проверил свой телефон, обнаружив два пропущенных звонка от Блок пятнадцать минут назад. Кроме нас с Гарри, в зале суда уже больше никого не осталось. Я перезвонил ей.

– Что там у вас? – спросил я.

– Это не Кейт, – сказала она. – Это какой-то мужчина.

Я закрыл глаза, на миг поднял голову к потолку и безмолвно вознес молитву Господу.

Еще одна жертва Песочного человека… Только вот кто?

Иногда, когда ты смотришь на окружающий мир, абсолютно все в нем кажется тебе каким-то неправильным. Что-то не так, что-то не согласуется, что-то просто выпадает из общей обоймы. Ты чувствуешь, что есть какая-то проблема, но никак не можешь понять, в чем она и как ее разрешить.

Иногда такое решение порождается другой проблемой. Как будто мое подсознание упорно работало над чем-то в течение нескольких дней, а я и не подозревал об этом. И тут последний фрагмент головоломки вдруг – бац! – и встает на место. Словно по волшебству.

– Расскажи мне про этого убитого, – попросил я.

– Его разделали на несколько частей, чтобы уместить в морозилку. Вот, пожалуй, и все, что мы можем сказать. Лица по-прежнему не видно…

– И каких-то частей тела не хватает? – спросил я.

Минутная пауза. Полная тишина на другом конце провода. Затем Блок спросила:

– Откуда ты знаешь?

Мы поговорили еще минут десять. Согласовали план.

– Что происходит? – спросил Гарри.

– Самое время предоставить той репортерше обещанный эксклюзив, – сказал я.

Глава 45

Кейт

Сначала была боль.

А потом темнота.

Голова и шея буквально горели огнем. Такой жуткой боли она еще никогда в жизни не испытывала. Как будто кто-то поднес к ее мозгу ацетиленовую горелку и поджаривал его, пока тот не превратился в горячий розовый комок кипящей живой ткани.

Ощутив какое-то давление на грудь, Кейт осознала, что оно исходит от ее собственного подбородка. Медленно попыталась поднять голову. Мышцы шеи тут же свело от мучительной боли – остававшиеся в напряжении бог знает сколько времени, пока она находилась без сознания, уронив голову на грудь. Надо было перебороть эту боль. Надо было поднять голову. Она попыталась пошевелить руками, чтобы взяться ими за подбородок, но руки были связаны за спиной.

Только тогда Кейт поняла, что сидит на стуле в вертикальном положении. Острые пластиковые стяжки у нее на запястьях были прикреплены и к спинке стула.

Глаза у нее открылись. Она несколько раз моргнула. Вокруг по-прежнему была только темнота. Вообще никакого света.

Попытка сглотнуть обожгла пересохшее саднящее горло. Кейт сделала два быстрых вдоха, стиснула зубы и все-таки подняла голову, выпрямив шею. Ломота в мышцах быстро утихла, когда головная боль решила, что ей не слишком-то нравятся любые движения шеей. Боль была такой сильной, что она вскрикнула, и по губам скатились соленые слезы, обжигая их. Губы так жутко пересохли, как будто запеклись на солнце. И потрескались, так что когда она попыталась облизнуть их, то почувствовала вкус крови.

Кейт всхлипнула, не чувствуя почти ничего, кроме жуткой боли в голове. Потом откинулась на спинку стула, расслабила плечи и сосредоточилась на дыхании. Она знала, что если этого не сделает, то ее стошнит, а потом ею овладеет паника. И от этого будет только хуже.

Боль сменилась смятением. Почему она здесь? Это просто сон?

На смену смятению пришли воспоминания.

Чья-то рука у нее на губах.

Чье-то дыхание на шее.

Жалящий укол иглы.

Песенка. Эта долбаная песенка…

И вот теперь она здесь.

Только вот где это «здесь»?

Размышления помогли.

Ее отец прослужил в полиции Нью-Йорка больше двадцати лет, прежде чем сдать свой значок. Припомнились его истории обо всяких переделках. Так отец их называл – переделки. Как он вжимался в землю за своей патрульной машиной, пока какой-то бандюган превращал ее в швейцарский сыр очередями из «Мак–10»[220], как оттаскивал прыгуна от края крыши десятиэтажного здания, потому что тот только что случайно придушил своего грудного ребенка, когда был под кайфом, как вдруг увидел уткнувшийся в лоб его напарнику ствол дробовика, когда тот постучал не в ту дверь не в том районе…

Переделки.

Отец говорил ей, что зачастую жизнь и смерть зависят от способности не терять головы и принимать правильные решения. Вот ключ к выживанию. Правильные решения. Всегда есть что-то, что можно сделать, чтобы ухудшить или улучшить ситуацию.

Глаза Кейт постепенно привыкли к густой тьме. Дыхание замедлилось. Она обрела способность слышать, обонять и видеть.

Смотреть было не на что. В такой темноте Кейт не могла различить никаких очертаний, кроме того, что, как ей казалось, могло быть потолочной панелью над ней. Насколько высоко над ней, она не могла точно сказать, но та располагалась явно намного ближе к ней, чем должна. Кейт подумала, уж не поставлен ли стул, на котором она сидит, на что-нибудь вроде стола, поскольку казалось, что если она даже немного привстанет, то ударится головой о потолок.

Ее дыхание казалось слишком громким, хотя теперь Кейт держала его под контролем. Она тихонько произнесла «Эй!» и прислушалась. Звук вернулся почти сразу же, и был плотным и приглушенным одновременно. Кейт предположила, что находится в какой-то очень маленькой и узкой комнате с бетонными стенами. Может, в тамбуре на входе в какой-нибудь бункер.

Ее босые ноги поерзали по холодному полу. Определенно бетон. Пол был ровным, твердым и гладким. И на нем было что-то еще, благодаря чему ноги скользили по нему достаточно легко. И это была не пыль.

Это был песок.

На секунду вернулся страх. На этот раз вдвойне. Но Кейт подавила этот порыв, сделала глубокий вдох, взяла свою нервную систему под контроль.

Запах, окружавший ее, был знакомым и сильным.

Смазка… Моторное масло… Металлический привкус во рту – наверное, от инструментов.

Пахло как в гараже, что совершенно не вязалось с неясными очертаниями окружающей обстановки. Кейт начала дрожать. На ней по-прежнему была ночная рубашка, и теперь она чувствовала, как холодный воздух покусывает кожу. Вызванные им легкие подрагивания разожгли огонь у нее в голове. Холод, страх и дрожь резко вернули к жизни притупившуюся было боль. Как будто кто-то заменил ее мозг чугунным шаром, которым крушат сносимые здания, и от малейших движений он бился о череп, отскакивая от кости и пытаясь вырваться наружу.

Вместе с болью пришла тошнота. Кейт закрыла глаза, стараясь сохранять неподвижность.

И ясность мысли.

Она была жива. Хотя и не знала почему. Песочный человек не брал никого в заложники, не оставлял своих жертв в живых. Причин могло быть две.

Она была выкупом. Тем, при помощи чего можно было как-то повлиять на копов или на Эдди. Поводом для торга. Это казалось наиболее вероятным объяснением.

Была и другая причина. О которой ей не хотелось думать. Но эта мысль все равно пришла и осталась с ней. Как этот запах. Который так и витал вокруг, постоянно.

Он похитил ее, чтобы не спеша убить.

Кейт тут же решила, что ей нужно бежать. Она никого не слышала, никого не видела. Песочного человека не было в этой странной комнате. У нее было время. Правда, совершенно непонятно, сколько именно.

Ей нужно было подумать.

Ей нужно было составить план.

Ей нужно было сбежать отсюда.

Судя по ощущениям, сидела она на деревянном кухонном стуле. Он заскрипел, когда Кейт откинулась на спинку, как обычно и скрипит старый расшатанный деревянный стул. Ее руки были заведены за спину, запястья скованы кабельными стяжками. Большим и указательным пальцами Кейт нащупала еще одну стяжку, прямо между запястьями, и та, судя по всему, была прикреплена к чему-то под сиденьем стула – наверное, к поперечине между задними ножками.

Оттолкнувшись правой ногой, она перенесла весь свой вес на левую, оторвала обе правые ножки стула от бетона, подняла их повыше, а затем, как раз в тот момент, когда ей показалось, что она может завалиться набок, резко качнулась вправо. Ножки с правой стороны стула с треском опустились на пол, и Кейт тут же оттолкнулась другой ногой, пока уже левая пара ножек не оказалась в воздухе, а затем перенесла весь свой вес в эту сторону.

От такого раскачивания ножки стула скрипели и трещали, и вдобавок она напрягала руки, позволяя кабельной стяжке впиваться в плоть.

На то, чтобы высвободить поперечину под сиденьем, не потребовалось много времени, поскольку грозили отвалиться уже сами задние ножки вместе со спинкой, выломав винты, удерживающие их на месте.

Кейт потянула, подергала и почувствовала, как кабельная стяжка соскальзывает с деревянной планки.

Это потребовало от нее больших усилий, и она сильно запыхалась, но невольно улыбнулась, когда наконец сумела выпрямиться, освободившись от этого чертова стула. Стоило выпрямиться, как сразу же заболели мышцы спины. Кейт постаралась максимально расслабиться, после чего выгнулась, потянувшись стянутыми за спиной руками вниз, вдоль задней поверхности бедер. Наклонилась и села на пол, а затем вытянула руки вперед и одну за другой просунула между ними ноги.

Теперь руки, все еще связанные, оказались перед ней. И она смогла встать.

От этих усилий Кейт даже прошиб пот, и, если не считать ног, ей больше не было холодно. И зубы у нее перестали стучать.

Зубы…

Она поднесла запястья к лицу, наклонила голову и кое-как сумела дотянуться нижними передними зубами до края кабельной стяжки.

Вгрызлась в нее.

Пластик больно впился в нижнюю губу, и теперь Кейт уже чувствовала вкус крови, двигая челюстью взад-вперед, – слезы так и струились у нее по лицу, жаля порез на губе, запястья были ободраны и кровоточили, все ее тело сотрясала дрожь.

Наконец стяжка лопнула.

Когда пластиковая лента упала на пол, Кейт инстинктивно проследила за ней невидящим взглядом, и вот тут-то и приметила тонкую полоску света на полу. Свет исходил не от пола – он падал откуда-то сверху. Подняв глаза, она увидела небольшую щель в потолке. Поначалу Кейт никак не могла понять, в какого рода помещении оказалась. Явно в узком, в этом она была уверена – может, разве что всего футов пяти в ширину и десяти в длину. Потолок был низким, как она и подозревала. Очень низким. Кейт была невысокой, но могла легко дотянуться до него. Она очень удивилась, когда потолок под костяшками пальцев отозвался глухим металлическим отзвоном.

Похоже, что крышей здесь служила огромная стальная пластина. Упершись в нее ладонями, Кейт попыталась приподнять ее. Та даже не сдвинулась с места. Она переместилась вперед, в самый конец этой узенькой комнатушки, где остановилась под тоненькой щелью – достаточной ширины, только чтобы просунуть бумажное полотенце, не более. Кейт не сумела запустить в нее даже кончики пальцев. Она еще раз попыталась сдвинуть стальную пластину, но та была слишком тяжелой.

Теперь Кейт поняла, где находится.

Запах машинного масла, песок на полу, форма и размеры помещения… Ощупав узкую торцевую стену, она обнаружила, что бетон уступил место дереву, хотя и не полностью. Словно в бетоне был вырезан проем, который после заделали старым твердым деревом.

Она находилась в смотровой яме.

Это место, где бы оно ни находилось, наверняка представляло собой старый гараж – судя по всему, некогда предназначенный для какой-то крупной техники вроде автобусов, грузовиков или седельных тягачей. Деревянная часть стены на самом деле служила перегородкой. Если ее убрать, за ней откроются ведущие из ямы бетонные ступени. Вероятно, это было специально сделано, чтобы закрывать ступени, когда яма не использовалась. Когда же она использовалась, люди могли спуститься в яму, а сверху на нее заезжал автобус или грузовик, оказываясь на удобной для работы под ним высоте – в те времена, когда еще не было достаточно мощных гидравлических подъемников, чтобы поднимать такие большие и тяжелые машины.

Теперь эта смотровая яма была закрыта толстым стальным листом. Если получится каким-то образом сдвинуть его, то можно будет выбраться отсюда.

Тут она услышала сверху какое-то негромкое царапанье, клацанье. А затем то, что производило этот шум, издало другой звук. Кейт услышала воркование и хлопанье голубиных крыльев.

Всего лишь птица…

Всего лишь чертова птица!

Кейт ненадолго прервалась, чтобы немного подумать. Нужно было как можно скорее убираться отсюда ко всем чертям.

Только она совершенно не представляла, как это сделать.

Глава 46

Выдержка из дневника Кэрри Миллер

5 июня

Был только один человек, которому, как мне казалось, я могу доверять.

Мои родители давно умерли. У меня нет ни братьев, ни сестер. С тех пор как мы с Дэниелом стали встречаться, я все реже и реже вижу своих подружек. Он всегда поощрял меня навещать их – устраивать «девичнички», как он это называл, но они типа как сами собой сошли на нет. Клэр, Ванесса, Сюзанна – все они по-прежнему в Нью-Йорке. Все в тех же дерьмовых квартирках. На тех же дерьмовых работах. Когда я подъезжала к тротуару на «Тесле», то видела, как у них сжимаются сердца. Когда расплачивалась за ужин или оплачивала счет в баре, то замечала, как это их гложет. Они никогда ничего не говорили, но это таилось в уголках их вымученных улыбок и в натянутых словах благодарности. Между нами выросла стена. Деньги не изменили меня, но все же они многое изменили. Вскоре мне перестали звонить. Я не хотела, чтобы они чувствовали себя неловко, и попыталась поговорить об этом, особенно с Клэр. Она сказала, что это не имеет значения, что на самом деле она очень рада за меня. Но я видела, что это не так. И ощущалось это совсем по-другому.

У Дэниела не было своего постоянного круга общения. По большому-то счету. Мы с ним ходили на кинопремьеры, благотворительные балы, коктейльные вечеринки и праздничные ужины, которые принято именовать великосветскими, – на такого рода мероприятия, в такого рода места и с такого рода людьми, о которых раньше я могла лишь мечтать или которых видела только по телевизору. Однако никого из них мы не могли бы назвать друзьями. Люди ходят на такие мероприятия, чтобы «засветиться» там и вести пустопорожние разговоры с людьми, которых они считают влиятельными.

Мне не к кому было обратиться по этому поводу. Тем более что и друзей у меня не осталось.

Так что я позвонила человеку, который, как я знала, умеет хранить секреты. Человеку, который сказал мне, что я могу связаться с ним абсолютно в любой момент. Человеку, который просто не мог не хранить любые секреты, потому что это его работа.

Фирма Отто выглядела словно какая-нибудь элитная художественная галерея. Мебель в приемной была старинной и очень красивой. Мне не пришлось долго ждать, прежде чем секретарша провела меня в его кабинет. Дубовые панели на стенах, антикварные книжные шкафы, по всей комнате старинные настольные лампы с зелеными абажурами – из тех, что именуют «банковскими», а на письменном столе – чудесная шкатулка из орехового дерева, наполненная прекрасными сигарами.

Поначалу Отто опасался разговаривать со мной в отсутствие Дэнни. Сказал что-то про возможный конфликт интересов, поскольку Дэнни был его клиентом. Я сказала, что очень важно и ему тоже знать такое о Дэнни. Сказала, что просто должна была кому-то обо всем рассказать, что больше не могу держать это в себе.

Может, дело было в том, как дрогнул у меня голос, стоило мне только заговорить. Может, сказался мой умоляющий тон. Может, выражение моего лица. Как бы там ни было, Отто сбросил свою личину неприступного хранителя закона, протянул через стол обе руки и взял меня за пальцы.

Он спросил у меня, не бьет ли меня Дэнни. Отто наверняка наслышался подобных историй от своих клиентов – вел достаточно дел, чтобы почти сразу распознавать секреты, старательно хранимые людьми.

Я рассказала ему. Я рассказала ему все. Про поздние возвращения. Про того копа, который приходил к нам домой. Про то, как Дэнни солгал ему, а потом заставил солгать и меня. Про фургон, о существовании которого я даже не подозревала. Про душ, принимаемый посреди ночи. Про сережки, которые он мне подарил, и про виденную мной фотографию, на которой Маргарет Шарп была в точно таких же сережках. Про два кольца, золотое и серебряное, после которых Дэнни впервые на моей памяти лично затеял стирку, да еще и в три часа ночи.

После этого рот у Отто приоткрылся, но никаких слов не последовало. Я видела, как у него на лице, словно на крутящихся барабанах игрового автомата, мелькают возможные ответы, и пока он не был уверен, что сказать или как это сказать, челюсть у него оставалась отвисшей. Когда вращение этих барабанов замедлилось, Отто облизнул губы.

Я видела, что мои слова задели его, сильно задели. Оказались серьезным ударом. Но так и не улеглись в голове. Пока что. Потому что он сказал, что не верит, что Дэнни может быть убийцей. Я ответила ему, что месяц назад я бы тоже в это не поверила, но есть слишком уж много всего такого, на что никак не закроешь глаза. Я сказала ему, что, наверное, живу с убийцей.

Достала этот самый дневник, показала его Отто и назвала даты, когда Дэнни дарил мне драгоценности, после того как отсутствовал всю ночь, – это всякий раз бывало на следующий день после того, как Песочный человек убивал еще кого-нибудь. Это заставило Отто опять надолго умолкнуть.

Потом он спросил, не хочу ли я обратиться в полицию и все это рассказать. Я спросила у него, что он сам по этому поводу думает, – я ведь пришла к нему за советом. Отто сказал, что не знает, что делать, прежде всего из-за моего брачного контракта. Частью его является пункт о взаимном уважении – по сути, если я ложно обвиню своего мужа в чем-либо, то потеряю свое право на долю в так называемом «совместно нажитом имуществе».

Я сказала Отто, что мне страшно и я не знаю, что делать. Что я не могу заснуть, не могу думать ни о чем другом. Что это сводит меня с ума.

Он встал и обошел вокруг стола. Положил руки мне на плечи и постарался утешить, что-то тихо шепча и нежно поглаживая меня по рукам. У стены позади него стояло старинное кресло из красного дерева – он выдвинул его, поставил рядом с моим и сел. Попытался успокоить меня. Я чувствовала себя полной дурой. Испуганной и эгоистичной дурой. Я достала из кармана салфетку и вытерла слезы. Сказала, что сейчас смотрю на своего мужа и спрашиваю себя, не он ли убил всех этих людей, но не знаю ответа. Просто не знаю. Я больше не могу так жить.

Помню, как смотрела при этом в лицо Отто. Бедняжка… Он привык иметь дело с благовоспитанными богатыми людьми, единственной проблемой которых было лишь нежелание отдавать так много собственных денег налоговой службе. Все это было ему совсем ни к чему. Ему совершенно не требовалось, чтобы какая-то истеричная дурочка приходила в этот кабинет и заливала слезами его письменный стол. Вид у него был искренне обеспокоенный. И я могла сказать, что он действительно хотел помочь. Хотя и не знал, как со мной обращаться.

Отто сказал, что у него есть один частный детектив, который тайно всем этим займется. И если что-нибудь раскопает, он лично поедет со мной в полицию. Отто был заметно встревожен, когда я сказала ему, что солгала полиции. Он постоянно возвращался к этому, спрашивал, почему я так поступила. Я просто сказала ему, что не понимала, к чему все это было, и что в тот момент не подозревала Дэнни даже в нарушении правил парковки, не говоря уже о том, что он серийный убийца.

Отто встал и подошел к стальному канцелярскому шкафу в углу. Это такая массивная, прочная, несгораемая штуковина, которая весит, наверное, целую тонну. Вероятно, в этом шкафу хранились всякие свидетельства о собственности и прочие оригиналы важных документов. Он снял ключ с цепочки, висевшей у него на жилете, отпер шкаф и выдвинул второй ящик сверху. И достал из него то, что я приняла за ярко-желтый игрушечный пистолет.

Отто сказал, что терпеть не может оружия, но страховщики настояли, чтобы у него имелись какие-то средства личной защиты, поэтому он обзавелся вот этим. Это был «Тейзер»^[221]. Он сказал, что хотел бы, чтобы эта штука была у меня под рукой, – и что, наверное, с нею я буду чувствовать себя поуверенней. А еще сказал, что и сам будет чувствовать себя поуверенней, если она будет у меня. Я взяла «Тейзер», почувствовала его вес. Он оказался на удивление тяжелым.

Я поблагодарила Отто, и он сказал, что свяжется со мной. Я вышла из его кабинета, радуясь, что решилась на такой шаг. По крайней мере, хоть кто-то еще теперь знал. По крайней мере, если со мной что-нибудь случится, Отто будет знать, что я сказала правду.

Кто-то будет знать.

Глава 47

Кейт

Она сидела на полу в темноте, пытаясь перевести дыхание. Неважно, что было холодно, что она была в одной ночной рубашке. Без обуви, даже без носков. Ноги у нее так онемели от ледяного пола, что Кейт их больше не чувствовала.

И все же по всему ее телу струился пот.

В течение вот уже нескольких часов она пыталась сдвинуть стальную пластину, закрывавшую яму. Та не сдвинулась ни на дюйм. Поднять ее из центра ямы было невозможно, потому что для этого пришлось бы взять на себя бо́льшую часть ее веса. Вместо этого Кейт сместилась насколько более можно вперед, упершись спиной в стену, и попыталась оторвать от бетона лишь один из концов стального листа. В руках явно не хватала силы.

Тогда она попробовала выпрямить руки, согнуть колени и оттолкнуться ногами. Тоже без толку, а запястья сводило такой болью, как будто они вот-вот сломаются. Вроде ничего не помогало. Ни длительные упорные надавливания, ни короткие и резкие толчки ногами. Когда предплечье пронзила острая боль, она едва подавила вскрик и рухнула на пол.

Когда умерла мама, Кейт впала в уныние. Настолько пала духом, как никогда прежде. Учебу на юрфаке ей оплачивали родители, и в то время она еще не знала, что ее мама скрывала от дочери свой страшный диагноз – рак. Мать не хотела, чтобы Кейт потратила эти годы на беспокойство, грусть и мучения, которые начались ближе к концу. А еще не хотела, чтобы Кейт узнала об уже сделанном ею выборе. Страховка всех ее медицинских счетов не покрывала, а семейных сбережений хватало либо на то, чтобы оплачивать учебу Кейт, либо на дорогущий медикаментозный курс лечения, способный продлить жизнь матери. Мать решила, что выбирать тут нечего. Она уже прожила свою жизнь, и теперь этой жизнью была Кейт. Отец понимал и поддерживал это ее решение. И каждый день в адвокатской карьере Кейт был тем днем, когда она возвращала этот долг своей матери. Каждое выигранное ею дело, каждое утро, когда она надевала свой деловой костюм, каждый телефонный звонок отцу – всякий раз этот долг вроде должен был становиться меньше, чувство вины должно было хоть немного ослабнуть.

Но этого так никогда и не произошло.

Ни разу.

И вот теперь какой-то монстр поймал ее и заточил в эту яму…

И что – вот ради этого ее мать и пожертвовала теми годами? А ведь они могли быть хорошими годами. Лучшими годами. Потому что, когда время дорого, на счету каждый миг, каждая улыбка, каждое объятие и каждый поцелуй.

Кейт вытерла лицо, провела обеими руками по мокрым от пота волосам. Стиснула зубы и, невзирая на боль в ногах, руках и спине, все-таки встала.

Если так и не вышло приподнять эту пластину по центру или с одной из сторон, можно было попробовать подлезть под нее в одном из углов. Подхватив стул, она переставила его в правый угол ямы – почти квадратное сиденье более или менее надежно вписалось в него, упершись в стенки.

На сей раз Кейт забралась на стул; присела, согнув ноги в коленях. А когда начала выпрямляться, то поняла, что голова коснулась стального листа гораздо раньше – ноги по-прежнему оставались согнутыми. Уткнув подбородок в грудь, она прижалась лопатками к поверхности пластины, равномерно распределив по ней плечи, и уперлась руками в колени.

Сделала три глубоких вдоха.

Прошептала молитву своей маме.

И навалилась на пластину, толкая ее вверх.

Та совсем чуть-чуть приподнялась.

Кейт уронила ее обратно. Набрала в легкие побольше воздуха. Тяжеленный стальной лист сдвинулся, но едва заметно. Требовалось что-то еще. Что-то, что помогло бы не только приподнять его, но и сдвинуть в сторону. Она ухватилась за толстую изогнутую деревянную планку, служившую спинкой стула, и принялась выламывать ее.

Да, она все-таки выберется отсюда!

И тут Кейт замерла.

Где-то неподалеку открылась, а затем с грохотом захлопнулась металлическая дверь. Она услышала шаги по полу.

Он двигался прямо к ней.

Глава 48

Песочный человек

Песочный человек отпер пятифунтовый висячий замок на толстой тридцатифунтовой стальной цепи, запиравшей двойные двери старого автобусного парка на Кони-Айленде. До того как в 1955 году здесь появились автобусные маршруты, пассажиров по линии Кони-Айленд-авеню перевозили трамваи. Трамвайные вагоны требовали регулярного ремонта и технического обслуживания. Автобусы, которым они уступили место, тоже в этом нуждались – может, даже и в большей степени, чем трамваи.

По мере совершенствования автобусов режим и методы технического обслуживания тоже совершенствовались. Этот автобусный парк на Кони-Айленде не входил в состав муниципальной транспортной сети, а некогда принадлежал одной частной фирме. Песочный человек приобрел его через подставную компанию под предлогом покупки земли под застройку. Только вот эта компания не стала осваивать купленную землю. Просто сидела на ней, дожидаясь очередного роста цен на недвижимость. И пока те люди ждали, это место находилось в его единоличном распоряжении. Уединенное и обособленное, где никого не волновало, какие звуки оттуда доносятся, кто входит туда и что оттуда выносят. В этой части района не было ни жилых домов, ни прохожих, лишь промышленные здания и склады. После пяти часов вечера на улицах не попадалось ни легковых машин, ни грузовиков – до пяти утра следующего дня.

Он вошел внутрь, закрыл за собой дверь. Пространство ремзоны бывшего депо позволяло обслуживать сразу четыре автобуса. Отсюда четыре смотровые ямы. Первая, прямо впереди и слева от него, была закрыта массивной стальной пластиной. На которой, прямо по центру, стояла железная тележка для инструментов – для дополнительного веса. Депо построили в 1880-х годах, и тогда древесина была все еще дешевле стали. Крышу поддерживали огромные деревянные балки, перекрещивающиеся друг с другом. Некоторые из них обвалились – просто рассыпались в труху. В основном с правой стороны помещения, возле двухстворчатых дверей на противоположном конце. Хотя дерево не сгнило. Это постарались насекомые. Точильщики, иначе еще именуемые «караульными смерти», местами почти полностью разрушили крышу. Он мог видеть их, особенно ночью, похожих на маленькие черные капли дождя, стекающие по старому дубу. Их тут были тысячи.

Приблизившись к закрытой яме, Песочный человек постучал по стальному листу носком ботинка. Прислушался.

Он слышал ее там, внизу. Ее дыхание, учащенное от страха. И что-то еще. Какое-то движение, вроде как шаги.

Она освободилась от стула. Он ожидал этого.

Из сумки он достал бутылку воды, сэндвич с пастра́ми и несколько шоколадных батончиков. Она, должно быть, уже проголодалась. И наверняка измучилась от жажды.

Песочный человек углубил голос. Понизив его на октаву. Это помогало, когда он работал. Люди реагировали на командный тон.

– Сейчас я дам тебе немного еды и воды. Если ты попытаешься выбраться, я сделаю тебе больно. Ты понимаешь, Кейт?

После короткой паузы он услышал ее голос, гулким эхом донесшийся до него, искаженный тесными бетонными стенами и сталью, окружавшими яму:

– Да.

Между краем ямы и железным листом он специально оставил небольшой зазор – совсем крошечный, может, всего в одну восьмую дюйма. Вполне достаточный, чтобы пропускать воздух, но не настолько широкий, чтобы даже просунуть в него мизинец. Первым делом требовалось передвинуть тележку. Песочный человек встал на пластину и с некоторым усилием перекатил тяжелую железную тележку на бетонный пол. Стоило стронуть ее с места – что далось не без некоторого труда, – как двигалась она уже достаточно легко. Вращение каждого из четырех ее ржавых колес сопровождалось своей собственной симфонией надсадных поскрипываний и повизгиваний.

На полу лежал длинный стальной лом с крюком на конце. Песочный человек поднял его, просунул плоским концом в зазор и принялся подковыривать им край пластины. Как только образовалась щель достаточной ширины, он просунул лом еще глубже, а затем потянул его на себя, используя как рычаг. Железный лист заскрипел и заскрежетал по бетону, сдвинувшись на несколько дюймов.

Прислонив стальной прут к одной из колонн, поддерживающих крышу, Песочный человек бросил в темный проем пластиковую бутылку с водой, сэндвич и шоколадные батончики. Кейт ему не было видно. Наверное, она пряталась в противоположном углу. Впрочем, не стоило искушать ее мыслями о побеге. Он опять подхватил лом, перевернул его крюком вниз и, немного повозившись, подцепил им проушину, приваренную в углублении пластины. Теперь уже было достаточно просто попятиться назад, сначала сдернув пластину с места, а затем подтащив ее дальше, пока она опять не закрыла яму.