Текст книги "Эдди Флинн. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Стив Кавана

сообщить о нарушении

Текущая страница: 103 (всего у книги 135 страниц)

И с этими словами Ломакс опустил голову, слегка кивнув сам себе. Решение принято. Все это нужно прекратить. Корна требуется остановить. Ради самого себя.

Ради Люси.

Он услышал, как Корн со вздохом поднялся с кресла. Услышал его приближающиеся шаги по деревянному полу, которые остановились прямо перед ним. Увидел свое собственное искаженное лицо, отражающееся в надраенных лакированных туфлях.

– Сожалею, что втянул тебя в это, – произнес Корн.

– Я тоже. Я просто больше не могу во всем этом участвовать, – ответил Ломакс, по-прежнему уставившись в пол и в свое собственное отражение в сверкающих туфлях Корна.

И тут ему показалось, будто он что-то услышал. Вроде как скрипнула половица на крыльце.

– И я сожалею, что так вышло с Люси, и сочувствую твоей утрате. Хотя касательно пары вещей ты прав, – продолжал Корн.

– Да? – отсутствующе отозвался Ломакс, поднимая голову.

Глаза у него широко раскрылись, когда он увидел перед собой дуло «Зиг-Зауэра», который он оставил на кухне, – теперь пистолет был в руке у Корна, направленный ему в голову. В другой руке тот держал конверт с флэшкой. Должно быть, подобрал его со стойки, когда Ломакс повернулся к нему спиной.

– Во-первых, да – я не люблю пачкать руки, но иногда у меня просто нет выбора. А во-вторых, ты и вправду больше не сможешь во всем этом участвовать, – сказал Корн.

Глава 43

Блок

Едва услышав выстрел, она почти мгновенно проделала пару обязательных действий. Первым делом тут же шагнула в сторону, присела на корточки и одновременно крутнулась на правой ноге, упершись спиной в стену дома рядом с дверью. Обеспечив себе прикрытие.

Во-вторых, Мэгги уже находилась у нее в правой руке, дулом к небу, наготове.

Никакой сознательный мыслительный процесс этому не предшествовал, а все эти движения осуществлялись почти независимо друг от друга. Это была смесь инстинкта и результата длительных тренировок. Передвинувшись влево, Блок приподнялась и украдкой заглянула в окно. Там она увидела современную кухню, опять-таки претендующую на старый деревенский стиль, но со стойкой из черного мрамора и кремовыми шкафчиками. Никого не было видно. Рискнув заглянуть в следующее окно, она и увидела гостиную. Ломакс полулежал на диване, откинув голову на мягкую спинку, так что она не могла видеть его лица. Хотя в этом не было необходимости. Ярко-красное пятно на диване говорило само за себя. Ломакс получил пулю в голову.

Опять пригнувшись и присев на корточки, Блок двинулась к входной двери и, уже добравшись до нее, услышала тихое урчание запущенного двигателя. Доносилось оно откуда-то из-за дома. Двигаясь вдоль стены, она слышала, как этот звук меняется с увеличением оборотов мотора и в то же время становится тише по мере того, как машина уезжает все дальше.

Выглянув из-за угла, Блок увидела еще одну грунтовую колею, а на ней, где-то в паре сотен ярдов, – красные габаритные огни, быстро удаляющиеся. В тот же миг она вскинула ствол. С появлением Мэгги ей пришлось освоить особый хват, при котором вторая рука не просто поддерживает оружие снизу, но и тоже крепко обхватывает рукоять. Ноги у нее были расставлены на ширину плеч, колени слегка согнуты, и она немного наклонилась вперед. Руки тоже чуть согнуты. Когда она впервые выстрелила из Мэгги, то держала револьвер чуть ли не на прямых руках, и отдачей ей едва не выбило плечо. Отдача у «пятисотого» более чем серьезная, и единственное, что могла сделать Блок, – это немного самортизировать ее при помощи мышц плеча и предплечья.

Выдохнув, она поймала машину в прицел доминирующим правым глазом.

Попасть с такого расстояния в автомобиль для Блок не составило бы труда. Даже из оружия, не рассчитанного на высокую точность стрельбы на дальних дистанциях. Вопрос был только в том, в какую часть машины она попадет. Блок была вполне уверена, что на таком расстоянии сумеет пробить дыру в блоке двигателя и остановить уносящийся прочь автомобиль. Пуля должна была пробить багажник, заднее сиденье, переднее сиденье, приборную панель и попасть в цель. Но случайный порыв ветра или излишнее напряжение пальца на спусковом крючке могли привести к тому, что пуля пробьет багажник, заднее сиденье, переднее сиденье, водителя и приборную панель, прежде чем угодить в двигатель. Блок не знала, кто сидит за рулем. Казалось не особо правильным проделывать в ком-то дыру размером с баскетбольный мяч, предварительно не представившись.

Она позволила Мэгги опуститься вдоль бока.

Потом еще раз присмотрелась, прищурившись. Форма задних фонарей была довольно необычной. И совсем недавно Блок уже видела такие же огни.

На «Ягуаре» Рэндала Корна.

Когда машина скрылась за деревьями, Блок выругалась, а затем вернулась к дому.

Прежде чем предпринять что-либо еще, она порылась в кармане и достала пару латексных перчаток. Натянула их и протерла то место на двери, в которое постучала. Затем попробовала входную дверь. Та была открыта. Если в доме находился кто-то еще, то вряд ли он был готов встретить ее с распростертыми объятиями. «Магнум» опять выскользнул из кобуры у нее на поясе, и она, опустив его стволом в пол, проверила сначала гостиную с кухней, а затем каждую комнату в доме.

Чисто… Чисто.

Блок ни к чему не прикасалась, двигалась медленно и бесшумно. В комнатах царил полный порядок, все было на своих местах. За исключением хозяйской спальни. На подушке лежало письмо. Она прочитала его и положила обратно на кровать. Письмо было от покойной жены Ломакса, Люси. Нечто подобное наверняка должно было поразить ее скорбящего супруга в самое сердце. Блок не была лично знакома ни с Люси, ни с Ломаксом, и хотя считала последнего настоящим подонком, была тронута этим письмом.

Спустившись вниз, Блок немного постояла в дверях гостиной, не спеша оценивая обстановку. Если появится какая-нибудь машина, она сразу ее услышит. Так что стоило рискнуть.

В момент смерти Ломакс сидел на диване. Пистолет лежал рядом с его правой рукой. Рукоятка его располагалась всего в нескольких дюймах от его пальцев. Как будто он просто разжал их и уронил пистолет на подушку рядом с собой. Склонившись над ним, Блок резко втянула воздух из дула. Из пистолета совсем недавно стреляли.

Стоя над Ломаксом, она попробовала заглянуть ему за спину. Кровь и мозговое вещество виднелись не только на стене позади него, но и на диване. Вообще-то большая часть брызг пришлась на основание шеи Ломакса. Входное отверстие темнело в самом центре лба.

Для всех, кому предстояло появиться на месте происшествия, это будет самоубийством. Шериф только что потерял жену и нашел письмо от нее. Нехорошее письмо. Любой опер помножит два на два и квалифицирует это как классический случай суицида. Ломакс будет далеко не первым копом, получившим в итоге пулю из своего собственного ствола. Обычная история. Вот как все это выглядело.

Даже если бы Блок и не знала, что в момент выстрела в доме наверняка был кто-то еще и что этот «кто-то» очень быстро уехал, то все равно сочла бы эту сцену сфабрикованной.

Пуля вошла в тело в области лба и вышла у основания шеи. Внутричерепная баллистика – это вам не бином Ньютона. Пуля обычно летит по строго определенной траектории, если только ее не собьет с пути что-нибудь очень твердое.

Блок взяла Ломакса за плечи и слегка оттянула его тело вперед. Среди темного мозгового вещества на спинке дивана тоже виднелось отверстие, соответствующее выходному отверстию на задней части шеи.

Если Ломакс сам вышиб себе мозги, то, выходит, откинулся на спинку дивана, запрокинул голову, глядя в потолок, приставил пистолет ко лбу и нажал на спусковой крючок.

Нет.

Все было совсем не так. Ломакс смотрел вверх на направленный на него пистолет, когда кто-то другой нажал на спусковой крючок. Если курок спустил Корн, то, хорошо знакомый с работой местной криминалистической лаборатории, наверняка как следует протер оружие, прежде чем бросить его на диван рядом с Ломаксом.

Блок вернула тело в прежнее положение на диване, отступила назад и направилась к двери. Уже взявшись за ручку, она остановилась.

Письмо так и осталось наверху. Подумав, что оно может пригодиться, Блок развернулась и поднялась наверх, чтобы сфотографировать его на телефон.

Опять спустившись вниз, она осторожно закрыла входную дверь, а затем переключила внимание на хозяйственные постройки – большую, нечто вроде рабочего сарая, и другую, поменьше. Для начала выбрала ту, что по-больше.

Поиски не заняли много времени. Хоть мастерская и была заперта на висячий замок, в ней имелось маленькое окошко. Посветив фонариком, Блок заметила в углу то, что на первый взгляд напоминало гроб с поднятой крышкой. Естественно, это был не гроб. Это был морозильник. И на слое льда на крышке осталось красное пятно.

Именно здесь и был спрятан труп Коди Уоррена. Вероятно, его серый внедорожник тоже стоял здесь.

Любое сочувствие, которое Блок могла испытывать к Ломаксу, быстро улетучилось. Она села в машину, завела мотор и быстро уехала.

Глава 44

Корн

Корн осторожно опустил иглу на пластинку. Из динамиков донеслось знакомое шипение и пощелкивание, а затем – первые такты любимого музыкального произведения Корна – бетховенской сонаты № 32 до минор ^[155] в исполнении Йорга Демуса, играющего на рояле работы мастера Графа, некогда принадлежавщем самому Бетховену. Запись была сделана в 1970 году, во время концерта в Бонне, посвященного двухсотлетию со дня рождения композитора.

Когда Корн впервые услышал это произведение, будучи одиннадцатилетним мальчиком, оно ему не понравилось. Звуки фортепиано были какими-то странными, словно жестяными. И только примерно через год, узнав, что этот инструмент был изготовлен Конрадом Графом специально для Бетховена, он начал слушать эту сонату более внимательно [156]. На этом этапе своей жизни Бетховен почти полностью оглох, и Граф приложил все усилия, чтобы усилить звучание фортепиано, в том числе добавил по одной дополнительной струне на каждую клавишу верхнего регистра. Некоторые части этого произведения требовали чрезвычайно сильных и быстрых ударов по клавишам. Корну нравилось представлять себе, как Бетховен изо всех сил молотит по этим самым клавишам, отчаянно пытаясь услышать тот же звук, который он сам слышал на пластинке, зная, что композитор был жестоко лишен возможности ощутить свой собственный дар.

И именно тогда Корн влюбился в эту сонату. В тех звуках, которые доставляли другим столько радости, он слышал лишь тоску и боль Бетховена. И наслаждался ими.

Именно тогда Корн понял, что он не такой, как все. Это не было целиком и полностью влиянием его отца. И в некотором смысле ему повезло, поскольку он познал себя еще в раннем возрасте. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем страдания.

Телевизора у него не было. Время от времени Корн слушал радио в машине, но не слишком часто. Иногда ему казалось, что он родился не в то время. Он читал свои книги, слушал Бетховена, Малера и Вагнера, и этого ему в основном хватало.

Корн поднялся наверх, в свою спальню. В полутемной комнате горела единственная лампа, едва рассеивавшая темноту. Он снял пиджак и аккуратно повесил его в шкаф. Затем галстук. Рубашку вместе с носками отправил в корзину для грязного белья. Сняв ботинки, в течение пяти минут старательно надраивал их щеткой и суконкой, а затем поставил на отведенное им место в своем огромном встроенном шкафу.

Потом сел на кровать. Глубоко вздохнул. Откинулся на одеяло, свесив ноги с края, и взялся за дело.

Расстегнув брюки, Корн спустил их до бедер, после чего остановился. Сел, а затем очень осторожно спустил брюки на пол и вытащил из них ноги.

Знакомый запах сразу ударил в нос.

Вонь просачивалась наружу, даже несмотря на плотную повязку из прозрачного пластика на его правом бедре. Иногда ему казалось, что другие тоже чувствуют этот запах. Хотя не то чтобы Корна волновало, что другие думают на его счет.

Нащупав конец обмотки, он ухватился за него и резко рванул, за чем последовала вспышка боли.

Нет, снимать его таким образом было слишком уж больно. Найдя на прикроватной тумбочке ножницы, Корн разрезал пластиковую обертку, чтобы открыть марлевую повязку. Теперь запах стал очень сильным. Он разрезал бинты, мокрые от крови.

Открывшуюся под бинтами кожаную манжету на бедре требовалась опять замочить в хлорке. Она уже почти расползлась. В сейфе у него лежала новая, но ему не хотелось ею воспользоваться. Пока что. По крайней мере до тех пор, пока не выйдет избавиться от инфекции. Он просунул пальцы под ремень, расстегнул застежку и медленно снял манжету с задней стороны бедра. Это приходилось делать дюйм за дюймом.

Из-за булавок.

Ремень оставил на коже вмятину, потому что был очень плотно затянут. Пять стальных булавок с обратной стороны манжеты засохли в ранах, которые они оставили на передней поверхности бедра. Ему пришлось выдернуть их одну за другой.

Пять дырочек от булавок в его плоти были красными, воспаленными и явно инфицированными. От запаха, исходившего от ноги, его едва не стошнило, да и выглядела она ненамного лучше. Корн достал из прикроватной тумбочки йод и смазал им ранки, прикусывая губу и тяжело дыша при каждом прикосновении ватного тампона. Закончив, залез под душ, обработал ногу еще одним дезинфицирующим средством, а затем принял свою ежедневную дозу антибиотиков. Было непонятно, дают ли они вообще хоть какой-нибудь эффект. Он принимал их так долго, что, наверное, у него уже выработался иммунитет. Вероятно, требовалось увеличить дозу или опять поменять препарат.

Корн жил один. Так было всегда, с того самого дня, как он съехал из отцовского пентхауса в Верхнем Вест-Сайде. Боль была единственным спутником, в котором он нуждался. И она сослужила ему добрую службу. Приводя его в движение, давая ему эту небольшую электрическую встряску каждые несколько минут, напоминая ему, что он еще жив.

Корн поразмыслил о событиях этого вечера. Приехав к Ломаксу, он не ожидал, что ему придется убить его. В прошлом этот человек не раз вынуждал его задуматься. Чтобы развратить его, многого не потребовалось. Просто деньги. То, чего у Корна имелось в избытке, а у многих других вообще не было. Все началось с малого, и, конечно же, Корн постоянно вливал яд в уши Ломакса, напоминая ему об их великой миссии. О правосудии и возмездии для тех, кто пострадал и был убит злом, жирующим в этом мире. Поначалу Ломакс купился на это. Решил, будто является участником священной миссии, задача которой – пошатнуть систему в их пользу. Систему, которая потворствует насильникам и убийцам, предоставляя им бесплатных адвокатов и с самого начала исходя из их невиновности.

Хотя все они виновны.

Корн знал это. И не потребовалось особых усилий, чтобы убедить в этом и Ломакса.

Женушка шерифа, черт бы ее побрал, никогда его не любила, это уж точно. Тем не менее он все-таки сумел дожать Ломакса. Постепенно увеличивая серьезность действий, которые от того требовались, чтобы добиться обвинительного приговора. Присвоение денег от продажи наркотиков, попадающих в карман шерифа, или потеря улик, жизненно важных для защиты, вскоре привели к тому, что Ломакс стал полностью игнорировать свидетелей, способных оправдать обвиняемых, и даже заставлял их умолкнуть. Вскоре он попал в полную зависимость от Корна. Сам полностью разложившийся, Корн заразил этим и Ломакса, и никаким количеством йода и пенициллина эту рану было уже не очистить.

Он вспоминал о том, как убил Ломакса, и это казалось странным, что он не испытал абсолютно никакого волнения, когда выстрелил ему в голову. Корн подумал о своем отце – Николасе Корне. Компания Корна «Капитал и инвестиции» начала торговать на фондовом рынке еще в шестидесятых, а к восьмидесятым годам его отец был уже до неприличия богат. Он был умен и знал, как играть на бирже, но главный секрет его успеха заключался в его безжалостности. Николас Корн был готов на то, на что не решились бы даже самые отъявленные волки с Уолл-стрит.

Невозможно стать миллиардером, не причинив никому зла. Только не в том мире, бал в котором правят финансы. А врагов у Николаса хватало. Корн припомнил, как на Рождество, когда ему было шестнадцать, он сидел в кабинете своего отца и пил со стариком свой первый в жизни стакан скотча. В тот день его отец пребывал в необычайно хорошем настроении. Рождество он терпеть не мог и даже не позволял украшать дом. Праздничные дни никогда не были радостными в их доме – с тех пор, как умерла мать Корна, когда ему было десять лет. Так что этот вечер был особенным. Корн помнил, как спиртное обожгло горло, как пахла сигара его отца, когда он усадил молодого человека за стол и рассказал ему, почему находится в таком прекрасном расположении духа. К празднику это не имело никакого отношения.

Месяц назад главный соперник его отца был полностью разорен. Этот человек перешел дорогу Корну-старшему, а тот никогда такого не забывал. Отцу Корна представилась возможность купить компанию, в которую его соперник вложил значительную долю своего состояния. Хорошую крепкую компанию, занимающуюся розничной торговлей. Тогда, во время торгового бума начала восьмидесятых, прямо-таки процветавшую. Корн-старший перекупил ее поставщиков, одного за другим, тем самым лишив эту торговую сеть товара. Курс ее акций резко обвалился, и Корн купил эту компанию, пообещав спасти ее. На следующий же день он полностью закрыл ее. Это обошлось ему почти в сто миллионов долларов, но он мог легко позволить себе потерять такие деньги.

Соперник был уничтожен. Остальные его вложения внезапно стали выглядеть не особо привлекательно, и его коллеги-инвесторы отчетливо увидели нарисованную Корном мишень у него на спине.

– И где же сейчас этот человек? – спросил Рэндал. – Строит козни, замышляя поквитаться?

– Вряд ли, – ответил его отец. – На прошлой неделе он потерял свой дом. В тот же день от него ушла жена, забрав с собой детей. Я слышал, что сегодня утром он выбросился с крыши бывшего своего здания. Того, которое я купил в прошлом месяце. Он – всего лишь пятно на тротуаре, сынок.

Рэндал не знал, что сказать, но тут вдруг что-то почувствовал. Какую-то искорку в животе. Приятное возбуждение.

– Видишь ли, сынок, любой тупой ублюдок способен нажать на спусковой крючок. Если ты хочешь убить своего врага, тебе нужно использовать свой мозг. Свою хитрость. Нет ничего упоительней, чем полностью уничтожить человека. Наблюдать, как он распадается на части. Смотреть, как его богатство, его достоинство, его личность постепенно исчезают, растворяются без следа. Это власть, сынок. Это настоящая власть. Вот почему я хочу, чтобы ты работал на меня. Когда-нибудь ты сможешь возглавить дело. Управлять компанией вместо меня. Знаешь, в тебе это есть. В твоем маленьком сердечке живет убийца.

Рэндал прекрасно помнил этот разговор. Помнил, как чокался с отцом, как тот смеялся над тем, что его соперник покончил с собой в канун Рождества, но вовсе не это вызывало у Корна приятные воспоминания. И дело было не в той близости с отцом, которая была для него непривычной. Они никогда не испытывали особой привязанности друг к другу, да и никогда такого не будет. Нет, это было что-то совсем другое.

Еще в том юном возрасте Корн понял, чем хочет заниматься всю оставшуюся жизнь. Деньги его не интересовали, а финансовые вопросы наводили на него скуку. Он не хотел отчитываться ни перед другими акционерами, ни перед инвесторами, ни, не дай бог, иметь дело хоть с какими-то клиентами.

Нет, он хотел власти. Просто и ясно.

Власти, которая была в глазах у его отца в ту ночь.

Власти над жизнью и смертью.

Потребовалось какое-то время, чтобы ужиться с этим желанием, хотя оно казалось ему совершенно естественным. Корн перестал бороться с ним, когда поступил на юридический факультет. Уже тогда он знал, что станет прокурором, а затем и окружным прокурором – в первую очередь обвинителем. Но ему требовалось сменить место жительства: в Нью-Йорке подобное занятие не было бы связано со смертной казнью [157].

Предстояло найти какой-нибудь небольшой округ, дослужиться там до окружного прокурора и обрести искомую власть. Ради которой Корн и жил. Ради того химического, эмоционального и даже сексуального кайфа, который приходит, когда смотришь, как человек дергается на электрическом стуле, и понимаешь, что это ты отправил его туда. И что у тебя хватает власти и умения для того, чтобы проделать это еще раз. И еще. И еще…

Потом Корн открыл свой лэптоп, вставил флэшку и просмотрел хранящуюся на ней видеозапись. А когда опять закрыл его, то ощутил острое возбуждение. Дюбуа был невиновен. Мысль о том, что его осудят и что он будет наблюдать за его казнью, стала намного приятнее. Если запись с флэшки когда-нибудь выплывет наружу, это погубит его, а для Дюбуа станет пропуском на свободу. Корн не мог этого допустить. Он мог бы прямо сейчас спуститься вниз, достать из ящика с инструментами молоток и растолочь эту штуковину в порошок.

Однако Корн понимал, что разумней всего придержать эту флэшку при себе. Теперь он знал, кто убил Скайлар Эдвардс, и это давало ему рычаг воздействия. Пастор и раньше был своего рода союзником. А теперь он мог стать оружием Корна, если правильно все разыграть.

Корн выключил лампу в спальне и лег на все ту же кровать. Он так и не поел, да есть ему и не хотелось. Надо было поспать. Утром должен был начаться суд над Дюбуа.

Едва он начал засыпать, как зазвонил его сотовый телефон. Корн потянулся за ним.

– Том, уже поздно. В чем дело? – спросил он. Звонил его помощник, Вингфилд. Вероятно, с известием о самоубийстве Ломакса.

– Я приглядывал за Флинном, как вы и просили. Короче говоря, есть кое-какие достижения.

– И какие же?

– Я проследил за ним до одного мясного ресторана, стараясь не попадаться на глаза, а там произошло нечто невероятное. Вошла одна из присяжных, подсела к Флинну, и они разговорились.

– Присяжных по делу Дюбуа? – встрепенулся Корн, садясь.

– Вот именно. Сэнди Бойетт. Я проследил за ней до ее квартиры после этой встречи и убедился, что это была именно она.

– Думаешь, он пытался подкупить ее? Ты не видел, чтобы они чем-нибудь обменивались? Какими-нибудь пакетами? Свертками?

– Нет, они просто разговаривали.

– Это очень важно, Том! Мне нужно, чтобы ты хорошенько подумал. Как он встретился с ней в этом ресторане? Они появились там примерно в одно и то же время?

– Он уже был там, ужинал с тем старым судьей и своей помощницей, Брукс. Они ушли, а Флинн остался. А потом вошла эта присяжная и направилась прямиком к его столику.

– Он подозвал ее к себе?

– Нет, насколько я помню.

– Она просто подошла и села напротив него?

– Угу, и они сразу же начали о чем-то переговариваться. Похоже, Флинн ожидал ее появления.

– О чем они говорили?

– Я не мог подобраться достаточно близко, чтобы хоть что-то расслышать. Но разговаривали они минут двадцать. А потом он ушел.

– Этого недостаточно, – сказал Корн. – На данный момент все, что у нас есть, это то, что Флинн о чем-то разговаривал с этой присяжной в общественном ресторане, – чего, конечно, ему делать не следовало, но этого недостаточно для того, чтобы обвинить его в попытке оказать влияние на жюри. Нам нужно что-то более серьезное. Гораздо более серьезное.

– Вы расскажете об этом судье? Вы сможете добиться отстранения этой присяжной от участия в процессе и чтобы Флинну влетело от коллегии адвокатов?

– Нет. Этого явно мало. Мы могли бы надолго упрятать Флинна за решетку вместе с этой женщиной, но нам нужны доказательства того, что деньги перешли из рук в руки. У тебя есть хотя бы фотография, на которой они вместе?

– Конечно же, есть. Если речь идет о подкупе – на что это очень похоже, – то я могу получить ордер на проверку ее банковских счетов.

– Флинн для этого слишком умен, – сказал Корн. – Это будут только наличные. И ничего, что способно привести к нему. Впрочем, если мы найдем эти наличные, то этого может быть достаточно, поскольку эта Сэнди не сможет объяснить, где она их взяла. Да, этого может быть достаточно. Тебе нужно и дальше следить за Флинном. Не спускай с него глаз. Ему придется как-то передать ей деньги…

Он примолк.

– Вы все еще здесь? – спросил Том через тридцать секунд.

– Да, здесь. Я думаю. Для вердикта «невиновен», после чего Флинн сможет получить пересмотр дела, нужны как минимум два члена жюри. Можно пока особо не спешить – непосредственного риска для процесса нет, если у него будет только один присяжный. Да и нет никакой гарантии, что он сразу же расплатится с ней. Флинн может дождаться вынесения вердикта – даже выждать несколько месяцев, – а затем заплатить ей. Было бы наиболее разумно поступить именно таким образом.

Корн не стал добавлять, что он сам именно так и поступил бы.

– А станет она так долго ждать? Думаете, она настолько ему доверяет?

– Так безопасней для них обоих. И я полагаю, что, если он ей не заплатит, она всегда может пойти в полицию и сдать его. Я помню ее анкету: терять ей куда меньше, чем Флинну.

– Так как поступим?

– Ты по-прежнему наблюдаешь за Флинном. Остальное предоставь мне. Максимум через пару дней он вновь окажется в окружной тюрьме – и никогда уже оттуда не выйдет. Там много плохих людей. Заключенные регулярно режут друг друга…

Глава 45

Пастор

Постукивая перстнем по рулю, Пастор наблюдал, как профессор Грубер выводит Фрэнсиса Эдвардса из его дома. Грубер отпер свою машину, припаркованную у входа, оба сели в нее и укатили. Они собирались встретиться с кое-какими своими единомышленниками. В частности, с тем, которого звали Брайан Денвир. Обычно Пастор не общался с публикой вроде Денвира, но ей тоже можно было найти свое применение. Это простые люди, у которых, может, и заметно недоставало ума, зато страхов было в избытке. Вчера Брайан с подачи Пастора организовал акцию протеста напротив здания суда. Брайан был не только легко внушаем, но еще и дружил с Гэри Страудом, столь же бесхитростным и заурядным молодым человеком, который встречался со Скайлар Эдвардс. Страхом Брайана перед любыми переменами, а в первую очередь перед чернокожим сообществом и иммигрантами, и объяснялся его нездоровый интерес к огнестрельному оружию.

Расизм вооружил американцев почище любых усилий НСА ^[158].

А вот Пастор ничего не боялся и иногда смеялся про себя, когда думал о таких людях, как Брайан, которые не могли выйти на улицу, чтобы купить пончик, без пистолета за поясом – а иногда и без винтовки, висящей у них на плече.

Маленькие люди. Простые люди. Люди, которым можно внушить достаточно ненависти и страха, чтобы они нажали на спусковой крючок. К его большому разочарованию, из Фрэнсиса оказалось не так-то легко вылепить задуманную фигуру, как предполагал Пастор. С утра они уже успели поговорить. Фрэнсис в панике позвонил ему.

– Меня рвало все утро, – выпалил он.

– Съели что-нибудь не то? – спросил Пастор.

– Вы прекрасно знаете, что дело не в этом. Я все никак не могу выбросить это из головы. Вы убили того адвоката, и мы отнесли ту женщину в машину. Женщину, которую вы тоже убили…

Пастор прервал его:

– Вы имеете в виду продажного адвоката и его подручную, которые пытались освободить человека, убившего вашу дочь?

Фрэнсис на некоторое время примолк, а Пастор слушал, затаив дыхание.

– Это не означает, что я должен…

– Еще как означает! Неужели вы ничему не научились за последние пару месяцев? Это война, Фрэнсис. Вы должны выбрать верную сторону. Речь не может идти о законе и порядке, когда система настроена против нас. Мы должны бороться со всем этим. Отстаивать свою позицию. Ваша дочь стала потерей в этой войне, и если это не заставит вас драться, то уж я не знаю, что тогда заставит. Хотя, вообще-то, у вас особо нет выбора. В ту самую минуту, когда вы увидели, как я убиваю того адвоката, когда схватили Бетти Магуайр за ноги и помогли мне затащить ее в машину, вы уже записались в наши ряды. Вы стали солдатом. Это не преступление, когда действуешь во имя справедливости. Мы строим здесь нечто лучшее…

Пастор беседовал с ним в течение часа. Успокаивал его, но также недвусмысленно дал Фрэнсису понять, что теперь тот соучастник. И если расскажет обо всем властям, то попадет в тюрьму, а кто тогда будет заботиться об Эстер, пока он будет сидеть за решеткой? Пастор не думал, что после их разговора Фрэнсис станет рассказывать кому-то о той ночи.

Но при этом он был совершенно уверен, что без серьезного давления Фрэнсис не сможет выполнить возложенную на него задачу.

До расплаты оставалось всего два дня.

Вот почему Пастор находился сейчас возле дома Фрэнсиса. Он знал, что единственным человеком, который способен привести Фрэнсиса в чувство, убедить его целиком и полностью осознать и принять свое предназначение, была его жена Эстер. Пастор посмотрел из своего автомобиля на дом Фрэнсиса. В окне гостиной горел свет. Он решил выждать еще несколько минут, прежде чем войти внутрь. Пастор не хотел, чтобы все выглядело так, будто он выманил Фрэнсиса из дому, чтобы поговорить с ней наедине. Это могло у вызвать Эстер определенные подозрения. И он не был с ней в хороших отношениях. Он знал, что она почувствовала в нем что-то темное. У некоторых людей был такой дар.

Пастор подхватил свою сумку, выбрался из машины и, перекинув ремень через плечо, направился к дому. Когда по дому разнеслась мелодичная трель дверного звонка, он увидел, как дернулись шторы в гостиной. Входная дверь приоткрылась, всего на несколько дюймов, и из-за нее выглянула Эстер. На ней был розовый махровый халат и розовые домашние тапочки.

– Его здесь нет, – сразу объявила она.

– О, а я думал подхватить его, – сказал Пастор.

– Нет, это уже сделал ваш друг.

Пастор хлопнул себя тыльной стороной ладони по лбу, улыбнулся и сказал:

– Совсем я сегодня замотался… Простите, что побеспокоил. Как вы сами-то?

– Утром состоится суд над убийцей моей дочери. Как, по-вашему, я сейчас себя чувствую?

Теплая улыбка на лице у Пастора тут же сменилась мрачным выражением, и он сказал:

– Да, я знаю. Не могу даже представить, каково вам сейчас приходится. Сегодня днем я общался с окружным прокурором по поводу этого суда…

Это последнее заявление заставило Эстер отступить на шаг, и она вновь оглядела Пастора с ног до головы. Она знала, что у него наверняка близкие отношения с окружным прокурором, учитывая его работу. Это было очевидно. И все же, как видно, это до сих пор не приходило ей в голову.

– Если хотите, могу по-быстрому ввести вас в курс дела прямо сейчас. Иногда такие события выглядят не столь пугающе, когда вы знаете процедуру и представляете, что там будет происходить изо дня в день. Я могу встретиться с Фрэнсисом и чуть позже. Мне не трудно, – сказал он.