Текст книги "Эдди Флинн. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Стив Кавана

сообщить о нарушении

Текущая страница: 104 (всего у книги 135 страниц)

Дверь приоткрылась чуть шире, но Эстер ничего не сказала. Она все еще размышляла. На данный момент этот суд был самым важным событием в ее жизни. Это было последнее, что можно было сделать для ее дочери, и она хотела, чтобы человек, убивший ее, заплатил за это. Хотела знать об этом абсолютно все. Мысли Эстер сейчас были такими же, как у любой скорбящей матери, и Пастор знал это.

– Хорошо, если вы расскажете мне, что сказал окружной прокурор, это будет очень любезно с вашей стороны. Не хотите зайти на минутку?

– Конечно, – сказал Пастор.

Эстер провела его внутрь, на маленькую кухоньку. Встала, прислонившись спиной к стойке, скрестив руки на груди и избегая взгляда Пастора.

– Ну, так что будет завтра? Он изменит свои показания? Я читала об этом в некоторых газетных статьях, посвященных аналогичным делам. Чтобы избежать смертной казни, они признают свою вину, и в суде уже нет необходимости. Лучше уж так. Я просто не знаю, сколько еще мы сможем вынести.

– Такое вполне может произойти. У меня нет сведений о том, что Дюбуа планирует так поступить, но я бы не стал безоговорочно на это ставить. Мистер Корн требует смертной казни. И, как правило, он ее добивается. Что бы вы при этом почувствовали? В смысле, если Дюбуа приговорят к смерти?

Она пожала плечами, покачала головой.

– Даже не знаю… Сначала я хотела, чтобы он умер. Я знаю это. Но я не знаю, к чему приведет его смерть. Не знаю, что я чувствую по этому поводу. Наверное, он и вправду заслуживает смерти, но я не уверена, хочу ли через все это проходить.

– Я знаю, что это тяжело. Судебный процесс будет проходить довольно быстро. Мистер Корн не из тех юристов, которые разводят долгую канитель. Ради родных и близких потерпевших, как вы понимаете. Некоторые юристы растягивают судебные процессы на многие недели. Он же будет работать намного быстрее, дело это не из сложных.

– Я рада.

Взявшись за спинку стула, стоящего за обеденным столом, Пастор спросил:

– Вы не возражаете?

Она покачала головой, он выдвинул его и сел.

– Я уже давно хотел с вами поговорить, Эстер. Я знаю, вы не согласны с некоторыми моими взглядами, но уверяю вас: я ни в коем случае не хочу вас как-то принизить. Я видел слишком много страданий в этом округе. И таким людям, как Фрэнсис, пора уже встать на ноги. Твердо заявить, что мы не потерпим подобного насилия.

Выражение ее лица изменилось. Она покачала головой и, оглядев кухню, наконец нашла пачку «Кэмела» за сахарницей. Оторвала спичку от упаковки, лежащей у плиты, прикурила сигарету, выпустила в потолок облачко дыма, но ничего не сказала.

– Фрэнсис – хороший человек. Черт возьми, вы оба с ним хорошие люди! И я столько раз это видел – когда белые люди не хотят защититься от тех, кто может причинить им вред.

Иронический смех Эстер перешел в кашель, и она прикрыла рот рукой, пока прочищала горло. Затем спросила:

– Вы хотите сказать, что угроза исходит со стороны черных? Я не верю в эту вашу расистскую чушь! Фрэнсису больно, очень больно. Он сейчас неважно соображает, и я не хочу, чтобы вы или ваши приятели наполняли его голову ненавистью. Разве с него не хватит?

– У вас обоих…

– Подождите, подождите минутку… Так вот в чем дело? Вы пришли сюда, чтобы поговорить со мной? Использовать этот судебный процесс по делу об убийстве моей дочери как предлог, чтобы попытаться меня переубедить?

– Дело не в вас. Нам нужен Фрэнсис. Да, это так. Такие люди, как он, важны для нас. Но теперь, стоило вам упомянуть об этом… да, я действительно пришел сюда, чтобы повидаться с вами. Нам нужно, чтобы вы помогли Фрэнсису понять, что он должен быть с нами и быть частью общего дела.

– Зря вы сюда притащились… Вам никогда не убедить меня в том, что ваша болтовня способна принести добро моей семье!

Эстер еще раз затянулась сигаретой, подняла голову, вытянула шею и выпустила дым уголком рта.

Пастор встал.

– Я пришел сюда, потому что нам нужно, чтобы вы помогли Фрэнсису достичь того, чего мы от него хотим. Я даже и не думал склонить вас на свою сторону. Я знаю, что вас никак не переубедить. Фрэнсиса просто нужно слегка подтолкнуть. Требуется что-то, что довело бы его до крайности, побудило переступить черту. И ваша помощь в этом деле будет поистине неоценимой…

Правый кулак Пастора метнулся вперед, нацеленный в левую сторону шеи Эстер, с громким шлепком угодив в цель. Рот у нее открылся, скрюченные пальцы вцепились в шею, царапая ее, а колени подогнулись. Удар был недостаточно сильным, чтобы сломать ей трахею, но горло у нее свело судорогой, отчего она панически закашлялась, пытаясь отползти от него на коленях и отчаянно силясь втянуть в себя воздух.

Пастор достал из своей сумки пару кожаных перчаток, быстро натянул их, а затем извлек из сумки моток веревки. На конце ее уже была завязана петля. Заступив Эстер за спину, он накинул петлю ей на шею и туго затянул.

Упершись ей левым коленом между лопаток, Пастор заставил ее лечь плашмя и потянул за веревку, полностью перекрыв ей горло. Увидел, как шея у нее становится ярко-пунцовой. Эстер начала издавать какие-то звуки. Это был звук, с которым человек пытается вдохнуть воздух, когда тот не проходит в дыхательное горло. Как будто давилась, пытаясь проглотить что-то.

Ее пальцы суматошно цеплялись за горло, и Пастор, все так же сильно натягивая веревку, стиснул зубы. Он хотел, чтобы эти звуки наконец прекратились. Ему было неприятно их слышать. Чтобы заглушить их, он начал читать «Отче Наш». Эта молитва по-прежнему служила ему утешением. Он произносил ее многие тысячи раз. В том числе еще мальчишкой, в темном и душном ящике на заднем дворе. Обливаясь потом и теряя сознание от жары. От слов этой молитвы ему всегда становилось легче.

К тому времени как он закончил, Эстер перестала сопротивляться. Любые звуки прекратились, все ее тело обмякло. Пастор ослабил хватку на веревке, когда почувствовал что-то мокрое на своем левом колене, упертом в пол. Встал, глянув на пятно на колене, и увидел, что у Эстер опорожнился мочевой пузырь.

Переступив через нее, он взял ее за пояс и повернул на бок. Ухватил за руку. Опустившись на колени, взвалил ее тело себе на плечо и осторожно вышел в прихожую. Пристроив его у подножия лестницы, взял свободный конец веревки и поднялся на второй этаж. Перебросив веревку через перила, а затем накинув петлей на один из столбиков, начал выбирать слабину.

Затем потянул. Это было серьезное испытание, но справился он с ним без труда. Веревка вреза́лась в деревянные перила, оставляя в них светлую борозду, когда он подтягивал ее, перебирая руками, пока Эстер не повисла в трех футах от пола. После этого он закрепил веревку и спустился по лестнице.

Перила над ним поскрипывали, когда тело Эстер слегка раскачивалось из стороны в сторону. Шея у нее ужасно вздулась, лицо и глаза налились кровью. Забрав из кухни свою сумку, Пастор быстро вышел из дома.

Груберу было велено держаться поблизости, когда он забросит Фрэнсиса обратно домой. Быть под рукой, когда приедет полиция, чтобы успокоить Фрэнсиса и проследить за тем, чтобы тот не наделал глупостей – например, не сунул ствол себе в рот.

Зрелище повесившейся жены было именно тем, что сейчас ему требовалось. Последние запреты будут отброшены. Больше ничто не будет его сдерживать. Он станет человеком, которому незачем жить. Человеком, для которого единственным выходом будет присоединиться к своей семье в гробу под землей.

«Отлично», – подумал Пастор.

Глава 46

Эдди

Сидя на кровати в «Лисичке», я слушал Блок. Она нам кое-что вкратце рассказала, пока возилась с полицейским сканером, который извлекла из своей дорожной сумки. Кейт тоже слушала и рассматривала фотографии, которые я получил от Фарнсворта. Гарри лежал на кровати, закрыв глаза.

– А это не может быть та дама, с которой ты тогда встречалась, – в смысле, которая организовала всю эту кампанию за невиновность Дариуса Робинсона? – спросил я.

– Джейн? Нет. Она никому не рассказывала о разговоре в кондитерской. Я уже позвонила ей и справилась на этот счет, – сказала Блок.

– Значит, это была та продавщица, Дороти Мейджорс, – подал голос Гарри с кровати.

– Нет, с ней я тоже созванивалась, – возразила Блок.

– Короче говоря, кто-то предупредил Корна, что у нас есть компромат на Ломакса, чтобы развернуть его в свою сторону. Больше в магазине никого не было, так что это могут быть только Дороти или Джейн, – сказал я.

– Я думаю, все-таки дело в письме, – сказала Кейт.

Блок кивнула.

Кейт успела купить в магазине электротоваров на Мейн-стрит принтер, который подключила к своему лэптопу, что позволило Блок распечатать фотографии письма Ломаксу от его покойной жены.

– Я думаю, что такого рода письмо способно всерьез поменять человека, – сказала Кейт. – Только подумайте: Ломакс любит свою жену, она заболевает раком, он долгие годы ухаживает за ней, а потом она кидает в него такую бомбу из могилы… Все сходится.

– Возможно, – отозвался я, быстро проглядывая письмо еще раз. Я знал, что с этим письмом связано что-то важное, хотя пока не понимал, что именно.

– Ладно, допустим, он вдруг резко поменял свои взгляды на жизнь. И объявил окружному прокурору, что собирается его сдать? Признаться во всем и утянуть Корна на дно за собой? Зачем ему было предупреждать об этом?

– Я думаю, Ломакс просто недооценил, насколько далеко тот способен зайти, – сказала Кейт.

Мы еще немного поговорили, а затем примолкли, поскольку Блок наконец отыскала радиочастоту шерифского управления округа Санвилл. Она не стала сообщать о смерти Ломакса, поскольку незаконно вторглась на его территорию и шарилась на месте преступления. Ей не хотелось насторожить своих бывших коллег, но она все равно чувствовала себя виноватой из-за того, что не поставила их в известность. Блок была уверена, что кто-нибудь из управления обязательно заглянет туда, хотя бы даже просто для того, чтобы выразить свои соболезнования, и хотела знать об этом ровно в тот момент, когда это произойдет.

Я сидел на кровати рядом с Гарри, подперев подбородок кулаком и внимательно рассматривая фотографию перстня Райана Хогга, сделанную Кейт. Гарри храпел рядом со мной, а Кейт мерила шагами комнату.

Помимо прослушивания радиоканалов, Блок пыталась прислушиваться к тому, как мы с Кейт вполголоса обсуждаем это фото кольца на руке у Хогга.

– На этой звезде могут быть еще и буквы… В смысле, там явно что-то есть, только я никак не могу это разобрать, – сказал я.

Кейт забрала у меня телефон, повертела его перед глазами и сказала:

– Нам нужен снимок получше. Дай-ка мне глянуть те фото, что ты получил от Фарнсворта.

– Я тоже их еще не видела, – сказала Блок.

Кейт кивнула ей и сказала, что сейчас покажет, а пока что держала фотографии, сделанные на вскрытии Фарнсвортом, и свой телефон перед собой в разных руках, попеременно в них заглядывая.

– Не могу ничего сказать, – наконец произнесла она.

– Дай-ка я гляну, – попросила Блок.

Сначала она внимательно изучила фото кольца Хогга на телефоне, а затем снимки медэксперта. И как только переключила внимание на них, я заметил, как натянулась кожа у нее на лбу.

– Что такое? – встрепенулся я.

– Ты все неправильно понял, Эдди, – сказала Блок. – Углубления в виде букв на лбу у Скайлар Эдвардс – это не «FС». «C» – это только часть символа. На звезду нанесены буквы «F, «O» и «P».

У Кейт отвисла челюсть.

– Откуда ты это знаешь? – спросил я.

– Потому что теперь я точно знаю, какое кольцо было на пальце у убийцы. Мы все ошибались. Пятиконечная звезда в данном случае не имеет никакого отношения к оккультизму. Она символизирует правоохранительные органы. Звезда – это щит. В БОП нет членских билетов. Вместо этого ее члены носят кольца.

– Что такое БОП? – спросила Кейт.

– Братский орден полиции ^[159], – объяснил я. – Лоббистская группа и общественная организация, представляющая сотрудников полиции по всей стране. Человек, убивший Скайлар Эдвардс, – полицейский.

– Или раньше был полицейским, – добавила Блок. – И это ставит нас перед другой проблемой. Такое кольцо далеко не уникально. В обращении могут быть тысячи экземпляров.

Никто из нас ничего не сказал. Мы надеялись, что кольцо приведет нас к убийце. Но теперь у нас имелись только подозреваемые. Великое множество подозреваемых. Пока мы обдумывали услышанное, никто по-прежнему не проронил ни слова. Однако вскоре тишину нарушил торопливый, встревоженный голос диспетчера, прозвучавший из динамика полицейского сканера Блок:

«Всем свободным экипажам: требуется помощь в связи с вероятным самоубийством…»

Блок кивнула, слушая сообщение. Это был явно вызов по поводу Ломакса. Она хотела знать, как случившееся будет квалифицировано и не возникнут ли какие-либо подозрения в связи со смертью шерифа.

«…по адресу: Пичтри-авеню, четыреста девяносто один…»

Блок нахмурила брови.

– Это не адрес Ломакса. Это…

– Адрес Скайлар Эдвардс, – сказала Кейт.

Блок была уже на полпути к двери, когда я крикнул:

– Подожди! Я тоже с тобой.

* * *

В течение сорока пяти минут мы с Блок наблюдали, как Фрэнсис Эдвардс рыдает на заднем сиденье патрульной машины шерифского управления округа Санвилл. Диспетчер упомянул, что вызов связан с вероятным самоубийством, и не требовалось особых умственных усилий, чтобы предположить, что покончила с собой жена Фрэнсиса. Рядом с ее супругом сидел какой-то полный мужчина в твидовом пиджаке, который обнимал Фрэнсиса за плечи и что-то шептал ему, пытаясь успокоить. Фрэнсис был крупным детиной, и машина так и сотрясалась от его рыданий.

Судебно-медицинский эксперт как раз собирался уходить, когда к дому подъехал «Ягуар», из которого вылез Корн. Он подошел к судмедэксперту, и они о чем-то поговорили на лужайке перед домом.

– Наш выход, – объявил я.

Мы выбрались из своего вместительного «Шевроле» и подошли к Корну, стоявшему рядом с судмедэкспертом, мисс Прайс.

– Не возражаете, если мы заглянем в дом? – спросил я.

Корн повернул ко мне свое длинное тело. В уголках его глаз собрались морщинки от недосыпа.

– Чего вам тут надо, Флинн? – недовольно буркнул он. – Это совершенно отдельное дело. Оно не имеет никакого отношения к вашему клиенту.

– Вот тут вы ошибаетесь. Дюбуа не убивал Скайлар Эдвардс. Это сделал кто-то другой. Весьма подозрительно, что ее мать покончила с собой накануне суда над Дюбуа. А вдруг Эстер Эдвардс не смогла справиться с чувством вины за то, что убила собственную дочь, а затем подставила невиновного человека? – ответил я.

Корн отступил на шаг, морщинки вокруг глаз у него стали еще глубже от гнева.

– Вы же не хотите сказать, будто Эстер Эдвардс убила свою собственную дочь? – вопросил он.

– Это версия защиты, – объяснил я. – А теперь вам лучше впустить нас в дом, чтобы мы могли собрать доказательства для ее подтверждения. Если вы этого не сделаете, мне придется разбудить судью и получить судебный ордер, чтобы я мог войти и взглянуть.

– Это просто возмутительно… – начал было Корн, но не договорил. По выражению его лица я понял, что в голове у него что-то щелкнуло. Гневные морщинки исчезли, и он поджал губы, отчего они превратились в тонкую линию, однако уголки его рта предательски приподнялись в улыбке, которую он отчаянно пытался скрыть.

– Не стоит будить судью, – сказал Корн. – Ладно, идите, вы оба. Я скажу патрульным, что вы можете осмотреть место происшествия.

– Спасибо, – отозвался я, уже направляясь к входной двери. Я слышал, как Корн крикнул помощнику шерифа у входной двери, чтобы он впустил нас и позволил осмотреться, но проследил, чтобы нас кто-нибудь сопровождал.

Когда мы оказались вне пределов слышимости Корна, Блок склонилась к моему уху:

– Ты и вправду собираешься использовать это для защиты?

– Обвинять мать жертвы в ее убийстве – это, пожалуй, худшее, что мы можем сейчас сделать. Особенно если все выглядит так, будто она покончила с собой, поскольку не смогла смириться с потерей своего ребенка. Это оттолкнет присяжных. Вообще-то присяжные просто-таки навсегда возненавидят нас за такое предположение. Это просто ужасная идея. Корн знает об этом. Вот почему он и позволил нам поводить тут носом. Иначе не стал бы. Первое правило судебного процесса – это не мешать своим оппонентам совершать их собственные ошибки, а затем выставлять их на всеобщее обозрение. Корн наверняка считает себя большим ловкачом, не препятствуя нам и дальше развивать подобную теорию.

– А голова у тебя неплохо варит – в смысле, для юриста, – отозвалась Блок.

Помощник шерифа, охранявший дом снаружи, отошел в сторону, когда мы приблизились, и подал знак одному из своих коллег, чтобы тот последовал за нами внутрь и проследил, чтобы мы никак не нарушили обстановку на месте происшествия.

Стоило нам переступить порог, как ужас стал буквально осязаем. Неудивительно, что Фрэнсис Эдвардс буквально сходил с ума на заднем сиденье патрульной машины.

Эстер висела лицом к входной двери. Фотограф, работавший на месте преступления, все еще делал снимки, что объясняло, почему ее до сих пор не срезали с веревки. Судя по лицу покойной, причиной смерти было явно удушение. Глаза вылезли, превратившись в черные бильярдные шары, язык распух и свисал из разинутого рта. Розовый махровый халат распахнулся, открывая шелковую пижаму, тоже розовую. В низу живота и в паху расплывалось темное пятно. Когда мы подошли ближе, я уловил характерный запах. У нее опорожнился мочевой пузырь.

Каких-то иных отметин или следов насилия не было видно. Классическое самоубийство. Только, конечно, это было совсем не так.

Блок многозначительно посмотрела на меня. У нее это всегда хорошо получалось. К счастью для нее, она не любила лишних разговоров, а иногда, как сейчас, когда позади нас маячил патрульный, а впереди – фотограф-криминалист, было разумней не высказывать свои соображения в открытую. Но я все понял по этому ее взгляду.

Она тоже это заметила. Когда кто-то умирает, мочевой пузырь и кишечник в какой-то момент опорожняются, из-за расслабления мышц. В промежности и на животе у Эстер было мокрое пятно мочи, а не темная дорожка, стекающая по ногам. Ковер под ее висящим на веревке телом был практически сухим. Она описалась лежа на животе.

Я посмотрел, как Блок проходит мимо Эстер в гостиную. А сам поднялся наверх, стараясь не касаться перил.

На верхней площадке я повернул направо и осмотрел веревку, перекинутую через перила, несколько раз пропущенную между стойками, протянувшимися вдоль площадки второго этажа, и завязанную толстым двойным узлом. Посмотрев на поручень перил, я сразу сделал стойку. В нем виднелось узкое углубление, прорезанное веревкой. Я посмотрел на тот ее отрезок, длиной дюймов в шесть, который спускался от поручня к толстому узлу. На волокнах остались следы белой краски. Выемку на перилах, хлопья краски и ковер я зафотал на телефон.

Я увидел достаточно. Блок посмотрела на меня снизу вверх, когда я спускался по лестнице. Потом посмотрела опять. На сей раз слегка кивнув.

Мы вышли на улицу, не проронив ни слова.

К этому моменту Корн уже уехал. Мы сели в машину, завели мотор и тоже укатили, не успев обменяться и словом.

– На кухонном полу валяется мокрая сигарета, от которой исходит сильный запах мочи, – наконец сообщила Блок.

– Я так и думал, что ты сможешь найти что-нибудь в этом роде. Ковер под телом был абсолютно сухим. Наверху на перилах есть зазубрина в том месте, где веревка довольно глубоко пропилила их, а на веревке, ведущей к узлу, остались следы краски.

Блок кивнула.

– Кто же ее убил? – задумчиво произнес я.

– Тот же человек, который убил ее дочь.

– Что заставляет тебя так думать?

– Требовалась изрядная сила, чтобы так вот вздернуть ее над полом, и еще бо́льшая, чтобы удерживать ее там одной рукой, завязывая узел. Это вполне соотносится с силой, использованной при убийстве Скайлар. Главный вопрос в том, почему он убил Эстер? И почему именно сегодня?

День шестой

Глава 47

Эдди

Было уже два тридцать ночи, а я все еще не спал – путающиеся в голове мысли стремительно сменяли друг друга, а рядом со мной на кровати громко храпел Гарри.

Я вообще очень часто не сплю накануне суда. Я и без того сплю мало, но мысль о том, что утром я войду в зал суда, когда козырять мне особо нечем, а присяжные и весь город настроены против Энди, наполняла меня ужасом, который сковал мне грудь. Я встал, оделся и спустился на один этаж к номеру Патриции и Энди. Прислушавшись у двери, услышал за ней голоса, так что понял, что они не спят, еще перед тем как постучаться.

Патриция впустила меня, а затем опять присела на край кровати рядом с Энди. В углу горела единственная лампа.

Она обняла сына, и он опять стал раскачивался взад-вперед в их фирменном объятии, поглаживая ее руку, которая словно приросла к его плечу.

– Кошмары? – спросил я, усаживаясь на стул напротив них.

Патриция негромко проговорила:

– Он боится, а я все время говорю ему, что бояться нечего. Он этого не делал, и Господь Бог заставит их это понять.

Я не стал говорить ей, что в Алабаме Господь Бог появляется крайне редко, а уж в здешних уголовных судах – тем более.

– Чем больше я думаю об этом деле, тем лучше понимаю, что мы слишком многого не знаем. Расскажи мне поподробней про Скайлар, – попросил я Энди.

– Она и вправду очень по-доброму ко мне относилась. Когда я только начал работать в том баре, то толком не понимал, что надо делать. Не знал, как работает система оформления заказов, как загружать посудомоечную машину или работать с кассой… Она помогала мне. Райану особо не было до меня дела, по правде говоря. Это как раз Скайлар научила меня, как там что делается. Она всегда говорила о том, чем собирается заниматься, когда окончит колледж. Что уже присмотрела работу в Сиэтле в какой-то исследовательской компании. И неважно, в каком бы настроении ни находилась, – всегда улыбалась.

– А что – бывала она и в дурном настроении?

– Редко. Иногда Скайлар ссорилась со своим парнем, Гэри. Я всегда мог сказать, когда они ссорятся, потому что, когда она злилась, набирала текст на своем телефоне сразу двумя большими пальцами.

– Какой телефон был у Скайлар? Его не было среди ее вещей, когда ее нашли.

– Вроде как «Айфон». Розовый, с ее инициалами с задней стороны, выложенными из стразиков.

– Они часто ссорились?

– Просто спорили. Он не какой-то там буйный или что-то в этом роде. В основном они спорили о политике. Понимаете, Гэри – рьяный сторонник нынешнего президента…

– А Скайлар – нет?

– Можно и так сказать. Она видела его таким, какой он есть, и злилась, что Гэри на все это ведется. Меня он явно недолюбливал. В смысле, Гэри. Иногда я мог немного прогуляться со Скайлар, пока не появлялась ее машина. Если за ней заезжал Гэри, то он всегда бросал на меня довольно недобрые взгляды.

– А у Гэри есть какие-нибудь кольца или перстни на руках?

Энди ненадолго задумался, после чего сказал:

– Нет, я так не думаю.

– Как по-твоему, кто мог убить Скайлар?

– По правде говоря, я до сих пор в шоке. Я не знаю никого, кто мог бы с ней так поступить. Она была милейшим человеком, у меня это просто в голове не укладывается.

– Энди, я понимаю, что тебе страшно. Мне нужно, чтобы ты был храбрым. Возможно, на каком-то этапе тебе придется сказать присяжным, что ты не убивал Скайлар и что тебя заставили подписать это признание.

Я открыл скоросшиватель на странице с признанием Энди.

– Они сказали, что все будет в порядке, если я его подпишу. А если я этого не сделаю, то моей маме придется плохо. А мне еще хуже. Я был все еще не в себе, наверное. Ломакс бил меня дубинкой – ударил по голове, и я, видать, вырубился. А когда очнулся, они стали молотить меня, чтобы выбить это признание, и я… Я просто почти ничего не соображал. Я не хотел это подписывать. Я знал, что нельзя этого делать, но был слишком напуган.

Энди говорил тихо. Тон его был ровным и полным убежденности. Его большие глаза ярко блестели в полумраке комнаты. И эти глаза были полны страха.

Я хотел сказать ему, что все будет хорошо. Что Гарри, Кейт и я обязательно выиграем это дело. Что этот кошмар скоро закончится и он сможет вернуться к своим книгам, поступить в колледж, встречаться с девушками, усердно учиться, чтобы его мать гордилась им, и жить богатой и насыщенной жизнью, которую он заслуживает.

Но я так и не смог. Надежда есть всегда. Однако прямо сейчас, за восемь часов до начала судебного процесса, я не мог подарить ему никакого утешения и душевного спокойствия. Во всяком случае, эти понятия не особо сочетались с системой, которая изначально была настроена против него: и копы, и окружной прокурор, и предвзятый судья, и предвзято настроенные присяжные. Какую-то часть этих проблем я вполне мог решить.

Но только не все.

Только не в этот раз.

Глава 48

Эдди

К зданию суда мы подъехали около половины девятого утра. Протестующих снаружи не было. Я предположил, что у парней с AР-15 и флагами Конфедерации принято продирать глаза не раньше полудня. Энди, Патриция, Гарри и Кейт вошли в зал суда, чтобы занять свои места.

Я остался ждать в коридоре, засунув руки в карманы и меряя шагами плиточный пол.

Сегодня Корну предстояло представить дело присяжным, а мне – выступить с ответным заявлением. Накануне я накидал несколько идей для этой речи, но все они были не слишком-то хороши. Я без устали расхаживал по пустому коридору взад и вперед, и мои шаги эхом отдавались от каменных плит пола. Иногда движение помогало мне думать.

Но только не нынешним утром.

Пока что оставалось полагаться на то, что Блок все-таки обнаружит какое-нибудь золотое зерно. Запись с камеры наблюдения на заправочной станции так пока нигде и не выплыла, и оставалась надежда ее отыскать. Блок не отказалась от этой идеи. Просто кивнула и сказала, что посмотрит, не получится ли ее найти.

Я не стал спрашивать, где она собирается искать.

Было ясно только одно: к тому моменту, когда мне потребуется что-нибудь весомое, чтобы подкрепить свою вступительную речь перед присяжными, не будет найдено ни шиша.

Чтобы добиться обвинительного приговора, Корну требовалось, чтобы вердикт «виновен» вынесли десять из двенадцати присяжных. В Нью-Йорке для этого необходимо единогласное решение. В течение всей моей предыдущей карьеры мне надо было склонить на свою сторону всего одного из присяжных. А теперь сразу двух, и если я облажаюсь, то мой клиент умрет мучительной смертью.

Обычно у меня есть какая-то идея. Своя версия по делу, которую я могу изложить присяжным в самом начале судебного разбирательства. Вступительное заявление не должно содержать аргументов – только указания на то, какие доказательства будут представлены жюри. У меня еще не было собственной версии по этому делу. По крайней мере, законченной. Ни в коем разе. Расхаживая взад и вперед перед входом в судебный зал, я так особо и не придумал, что скажу присяжным.

Скайлар Эдвардс убил кто-то еще, но мы понятия не имели, кто именно.

Игнорируйте данные криминалистической экспертизы, доказывающие, что под ногтями у жертвы обнаружены частички кожи Энди, и соответствующие царапины у него на спине… Игнорируйте показания очевидцев о том, что Скайлар и Энди ссорились в вечер ее исчезновения… Игнорируйте признание Энди, сделанное шерифу, и второе признание, сделанное сокамернику…

Выходило слишком уж много всего, чтобы призывать присяжных все это игнорировать.

Нет, это полностью исключалось. Даже при абсолютно непредвзятом и беспристрастном жюри было бы достаточно сложно преуменьшить значение любой из этих улик.

Мне требовалось что-то еще. Что-то серьезное, что могло бы как следует встряхнуть двенадцать душ за барьером трибуны для присяжных.

Пока я расхаживал взад-вперед, в зал суда позади меня безостановочно вливалась людская толпа. Теперь в коридоре было тихо. Я бросил взгляд на часы.

Почти пора.

Дело не давало мне абсолютно ничего.

Я решил, что лучше всего сосредоточиться на чем-то совсем другом вместо всех этих убийственных улик против Энди.

Я собирался крикнуть «Пожар!» в переполненном театре.

Иногда лучший способ разобраться с компрометирующими доказательствами – это вообще не разбираться с ними.

* * *

Когда присяжные расселись по своим местам, а публика в зале наконец угомонилась, Корн встал, чтобы произнести свое вступительное слово. За столом защиты было полно народу, но так и должно было быть. Гарри и Кейт расположились по бокам от Энди. Я устроился рядом с Кейт. Патриция сидела в первом ряду галереи, прямо за Энди. Чуть наклонившись, она могла бы запросто дотронуться до него. Пока этот суд не останется позади, ему явно не раз понадобится ощутить ее руку у себя на плече.

Корн медленно поднялся на ноги и дождался, пока шепотки в толпе не сменятся почтительной тишиной.

Хорошее начало. Нацеленное на то, чтобы показать, кто тут хозяин. Это был его дом. А мы – теми, кто вторгся в него без спросу.

– Дамы и господа присяжные, прежде всего я хочу поблагодарить вас за служение этому округу и родным Скайлар Эдвардс. Смотрите: вон они там, в первом ряду, прямо за моим помощником, мистером Вингфилдом, – произнес он, величественным взмахом руки указывая на то место на галерее позади стола обвинения, на котором сидел мужчина лет пятидесяти с рыжими волосами и опухшим лицом, уже мокрым от слез. Фрэнсис Эдвардс. В зале не оставалось ни единого свободного места, кроме первого ряда галереи позади стола защиты, где сидела Патриция. И еще одного пустого сиденья – рядом с Фрэнсисом.

– Скайлар Эдвардс была зверски убита обвиняемым по этому делу, мистером Дюбуа. Один ее добрый друг собирался сделать ей предложение в ту ночь, когда она была убита. Однако обвиняемый, Энди Дюбуа, жестоко разлучил ее с друзьями и близкими. Отец Скайлар, Фрэнсис, находится здесь, чтобы наблюдать за тем, как свершится правосудие над человеком, который избил и задушил его дочь до смерти, а после закопал ее тело. Ничто из происходящего в этом зале суда не будет способно смягчить его горе. Он будет носить его в своей душе до самого конца своих дней. Как вы, наверное, обратили внимание, матери Скайлар здесь нет. Она так и не сумела смириться с потерей своего ребенка и, как это ни печально, покончила с собой менее суток назад.

Некоторые присяжные кивнули, наверняка уже зная об этом. Городок-то маленький, в конце концов… У других вырвались громкие вздохи.

– Фрэнсис пришел сюда сегодня ради своей жены – и своей дочери. Вы, господа присяжные, способны помочь ему с еще бо́льшим достоинством и благородством нести это горе, признав Энди Дюбуа виновным в убийстве Скайлар Эдвардс. Это будет правосудием. Тем щитом, что помогает семьям пострадавших от рук преступников нести свое бремя. Однако не мне даровано вручить ему этот щит. Я не могу воздать ему правосудие. Поверьте, я сделал бы все на свете, только чтобы дать ему хоть минутку душевного покоя. Но я не могу. Это не в моей власти.