Текст книги "Эдди Флинн. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Стив Кавана

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 135 страниц)

Когда Эми уже второй раз оставалась ночевать у меня в квартире, я вышел из кухни, где готовил ужин, и застал дочку с биографией Гудини в руках. Кристина прекрасно знала о моем прошлом и никогда не позволила бы ей читать что-нибудь подобное – посчитала бы дурным влиянием. О повышенном интересе Эми к Гудини я рассказывать Кристине не стал. Как и не стал рассказывать о том, что научил ее нескольким фокусам с монеткой – пусть одноклассники поахают. В свои десять лет Эми находилась еще в той волшебной поре жизни, когда я оставался для нее наиважнейшим мужчиной на свете. Мой лучший друг, судья Гарри Форд, посоветовал мне ловить момент, потому что через годик-два проку ей от меня будет разве что как от бесплатного автомеханика.

Губы сами собой задрожали. У Эми ведь вся жизнь еще впереди!

Я прокашлялся, крепко потер лицо руками и опять открыл папки.

Кроме следователя и неизбежного Бенни, имелись еще два свидетеля. Первый – девушка, Никки Бланделл, танцовщица ночного клуба, двадцати шести лет. Она лично видела драку между Волчеком и Марио в клубе «Сирокко»[17] на Седьмой Восточной улице за вечер до того, как тот был убит. Мириам не хуже меня знала, что кабацкая драка – далеко не лучший мотив для заказного убийства, но свидетельство все равно сильное, не стоит с ходу списывать его со счетов.

Оставшимся же последним свидетелем был двоюродный брат убитого – Тони Геральдо. И тут меня осенило. Знавал я некого Тони Г., который работал на Джимми «Кепарика» Феллини, моего дружбана детских лет. Карьера Джимми как боксера-любителя закончилась, когда к нему перешел семейный бизнес. И бизнесом этим была организованная преступность. Мы с Тони Г. как-то раз встречались, давным-давно, и как раз у Джимми. Он был у Джимми кем-то вроде инкассатора – собирал бабло за «крышу», долги и все в таком духе. Я не сумел с ходу припомнить, как он выглядел, но если увижу, то по-любому сразу пойму, тот или не тот, – хватит и просто на ботинки ему глянуть. Такие вот криминальные инкассаторы могут часами не вылезать из машины и часами же топтаться где-нибудь в ожидании плательщика. Должность у них материально ответственная, так что молодняка среди них практически не встретишь – не доверят молодняку такое дело. Когда неделю киснешь в машине за наблюдением, потом пару дней гоняешь на своих двоих, собирая улов, и еще денек мочалишь кого-нибудь до полусмерти, то твой собственный внешний вид тебя уже не особо колышет. Главное, чтобы ноге было хорошо. По этой-то причине такие ребятки предпочитают хоть и неказистые, но мягкие, легкие и неснашиваемые ботинки типа «прощай, молодость», в каких обычно столетние деды ходят. Никаких тебе итальянских манерных туфель с острыми носами – эти после первой же разборки хоть на помойку выбрасывай. Древние старички и серьезные мафиози – только они-то и держат на плаву американского производителя удобной и практичной обуви.

Показания Тони затрагивали в основном неприязненные отношения, которые сложились у его кузена Марио с Волчеком. Тони обстоятельно изложил все от и до: как бедовый Марио еще сопляком посидел на малолетке; как потом, когда повзрослел и возмужал, угодил уже в федеральную тюрьму; и как после, поставив на прошлом крест, начал новую жизнь – но только вот сдуру связался с Волчеком, с которым у него сразу начались какие-то бесконечные трения. Припомнил и про стычку в ночном клубе – очевидно, ту самую, свидетелем которой стала Никки Бланделл. Ничего хорошего эти показания Тони Волчеку не сулили. Во-первых, упрочивали личную неприязнь в качестве мотива – типа, все случилось не с бухты-барахты, тянулось уже издавна, ссора в клубе могла стать просто последним толчком. Во-вторых, они полностью «бились» с показаниями Никки Бланделл. Плохо дело.

Еще раз пробежал глазами список свидетелей.

Следак, конечно, может создать некоторые сложности – подкопаться в его показаниях практически не к чему. Но и опасных моментов тоже не сильно-то много. Вон тетку-патрульную, которая арестовывала Малютку-Бенни на месте преступления, вообще не вызвали, потому что ее показания ничем не указывали на виновность Волчека.

С девчонкой из клуба как-нибудь разберусь.

А вот родственничек убитого – это реально проблема. Мириам наверняка делает на него главную ставку. Есть у нее с ним что-то, что я еще не обнаружил.

Плюс последний свидетель, звезда процесса – свидетель Икс. Кликуху ему дали разве что за тем, чтобы пресса не разнюхала, кто он теперь такой по документам. Волчек-то в курсе, кто его сдал, – не важно, под новой фамилией или под старой.

Тони Геральдо и Малютка-Бенни оба топили Волчека. А на па́ру – тем более. Впрочем, не все так плохо: есть у меня и чем обвинителя озадачить, и чем Волчеку голову занять, чтобы он по моему поводу не дергался.

Если Тони Г. и есть Тони Геральдо, тогда искомый рычаг воздействия у меня в руках.

Я сел на стуле чуть боком. Артурас с Волчеком по-прежнему о чем-то шептались. Нарочно поерзал, поскрипел стулом. Волчек, обернувшись на меня, закрыл дверь между приемной и кабинетом. Не хотел, чтобы я подслушивал. А я по-любому ни черта не слышал – мне просто было надо, чтобы он решил, будто я подслушиваю, и закрыл дверь. Тогда можно наблюдать за ними, самому оставаясь невидимкой.

Под ручкой старинного вида двери с дубовыми панелями зияла замочная скважина. Я сразу прильнул к ней – черт, ключ оставили! Торчащий в скважине ключ сильно сужал обзор, но все-таки я кое-как различил Волчека, который что-то говорил Виктору. Потом тот повернулся, обнял Артураса и вышел. Артурас сел и завел разговор с Волчеком, по-русски. Так, вроде меня наконец-то оставили в покое. Склоняясь перед скважиной, опять почувствовал, как детали бомбы режут спину. А я уже почти и забыл, что на мне это адское устройство!

Полез во внутренний карман, вытащил бумажник, который свистнул у здоровяка в лимузине прямо перед тем, как тот меня вырубил. Внутри раскрывающихся кожаных корок лежали шестьсот долларов россыпью – стодолларовыми банкнотами, и два бронзовых зажима с тысячей долларов в каждом, тоже сотками. А среди кредиток на имя «Грегор Обловскон» затесалось нечто, что сразу родило у меня в голове целую бурю вопросов – визитная карточка с наспех нацарапанным на обратной стороне телефонным номером. Номер был написан синими чернилами. Судя по всему, мобильный. Имени-фамилии на визитке не значилось, но больше всего меня обеспокоили напечатанные на ней адрес и название организации. Название я мог даже не читать, поскольку адрес – «26, Федерал-плаза, 23 этаж, Нью-Йорк» – был мне очень хорошо знаком. Это на Бродвее, к югу от Кэнел-стрит и к северу от Сити-холла, и сидит там Федеральное бюро расследований.

Теперь я знал, что нельзя доверять ровным счетом никому – ни копам, ни тем более федералам.

Часы на руке запикали – восемь вечера. Часы Эми сейчас тоже дают такой же сигнал. Наше время. Но нельзя сейчас отвлекаться на думы про нее. Надо оставаться таким, каким заставил себя стать сейчас – бдительным, сосредоточенным, злым. Если начну сходить с ума от беспокойства за Эми, ничем ей тогда не помогу.

Пять часов на то, чтобы отловить Гарри, пока тот не приступил к выполнению своих служебных обязанностей. Был лишь один способ добраться до его кабинета незаметно для русских. И одна только мысль об этом приводила меня в ужас.

Глава 22

Услыхав за дверью шаги, я быстро затолкал бумажник обратно в карман, плюхнулся на стул, наугад открыл первую попавшуюся папку и углубился в нее с головой.

Дверь открылась, и передо мной возник Артурас. Швырнул в угол дивана бутыль с водой.

– Олек ушел ночевать домой, так что я вас тут запираю. Нам с Виктором надо немного отдохнуть. Можете тоже поспать. Если только попробуете смыться…

– А куда мне идти? – возразил я. – Можно хотя бы снять пиджак?

– Нельзя. Но все равно постарайтесь выспаться. На рассвете загляну вас проведать.

– Ну пожалуйста! – не отставал я.

Встал, ухватил его за локоть, заглядывая в глаза с самым умоляющим видом. Едва Артурас попробовал вырвать руку и попятился, как я быстро повернулся, как бы оступился и неловко поддел его коленкой. Пока он падал, моя правая рука успела мгновенно нырнуть ему в пальто – уже второй «щипок» за день. Он с руганью шлепнулся за задницу. Подобрав ноги, пружиной прыгнул на меня. Продолжая цепляться за его руку, я рывком поставил его на ноги.

– Господи… Прости, чувак. Я не нарочно, – сказал я. Сокрушенно поднял руки, показывая Артурасу открытые ладони с растопыренными пальцами – типа, нету в них ничего.

Угу, как бы не так – трофей был зажат в сгибе запястья между рукой и тыльной стороной ладони. Фокус не из простых, но за годы я насобачился проделывать такое совершенно непринужденно. Таким манером я мог незаметно для окружающих прилепить к руке серебряный доллар и при этом еще и сыграть кон-другой в покер.

Сделал вид, будто смертельно испуган – тогда как на самом деле все мои члены сковало не от страха, а от ярости. Артурас притворился, будто хочет достать меня правым крюком. Я трусливо прикрылся и отпрянул – надеюсь, что не переиграл. Он усмехнулся и прикрыл дверь. Из-за нее донесся гулкий хохот Виктора.

– Ссыкун! – довольным тоном констатировал тот.

Я услышал, как в замке поворачивается ключ. Несколько секунд выждал, потом резким движением согнутого запястья отправил маленький черный пультик к потолку, поймал в ладонь. Интересно, скоро ли Артурас заметит, что тот куда-то девался? Спокойней было держать пульт при себе. Не хватало еще, чтобы Артурас нажал на кнопку, если б случайно открыл дверь и обнаружил, что меня за ней нет. Я собирался повидаться с Гарри, и бомбу надо было захватить с собой, потому что если кто и знал, как ее обезвредить, так только верховный судья и бывший капитан вооруженных сил Соединенных Штатов Гарри Форд.

Глава 23

Но прежде чем что-либо предпринимать, следовало убедиться, что в ближайшее время мои няньки меня не хватятся и не бросятся на поиски. Волчек, слава богу, давно свалил. После негромкого разговора за стенкой дверь в холл скрипнула, и к лифту протопали тяжелые шаги. Дверь опять закрыли. Я услышал лязг ключей, а сквозь замочную скважину увидел, как Виктор укладывается на кушетку и закрывает глаза. Артурас только что ушел.

Виктор остался один.

Внимательно понаблюдал за ним – чуть ли не целый час. Было хорошо слышно, как он тяжело сопит, лежа на кушетке. Глаза у него были закрыты, а руки сложены на животе. Если не считать маленькой настольной лампы, единственным источником освещения в моем обиталище был светящийся рекламный щит на противоположной стороне улицы, который каждые несколько секунд размеренно посылал в окно красные, синие и белые всполохи, рисуя на стенах тени причудливо искаженных тварей.

Показалось, что Виктор опять захрапел, на сей раз громче.

Вертя в пальцах фэбээровскую визитку, я вдруг припомнил сказанное Волчеком утром, в лимузине.

«Бенни сейчас в фэбээровской крытке. Упакован так, что ни подкатишь, ни просто не найдешь. Защита свидетелей и все такое. Даже при моих контактах ничего не вышло».

Теперь упоминание о «контактах» обретало конкретный смысл.

У Волчека был свой прикормленный федерал, агент-оборотень. И какого бы ранга этот агент ни был, вычислить местонахождение Бенни оказалось ему не по плечу. Если эта бандитская группировка ухитрилась подкупить федерального агента, то уж обычные-то нью-йоркские копы ей точно по карману – бери хоть оптом, хоть в розницу.

Опять заглянув в замочную скважину, я убедился, что Виктор все так же беспробудно дрыхнет на кушетке. Непохоже, что Артурас сегодня вернется – сам сказал, что появится не раньше рассвета. Я надел пальто.

На часах 21.10.

Пора сваливать.

Осторожно подкрался к сдвижному окну. Когда стал открывать задвижку нижней рамы, стекло замутилось паром от моего дыхания. Ухватился за раму обеими руками, чуть присел, надавил вверх.

Стекло не сдвинулось.

Даже на дюйм.

Проверил – все замки и задвижки отперты. Попробовал еще. Даже не шевелится. Света не хватало, так что просто ощупал раму по периметру. Пальцы не нашли ни единой щели. Судя по всему, раму наглухо закрасили еще лет двадцать назад, и с тех пор никто ни разу не удосужился ее поднять. Охлопал себя по бокам, но знакомого позвякивания ключей не услышал – ключом можно было бы отодрать краску. Тщательно проверил карманы и понял, что ключи пропали. Не понял, то ли я просто их где-то посеял, то ли связку забрал Артурас; но строить предположения не было времени. Вытащил авторучку, стал шкрябать по краю рамы острым кончиком колпачка. По ходу дела тот весь покрылся липкими ошметками, вязкая высохшая краска длинными хрупкими лентами сыпалась на подоконник.

Влез на широкий подоконник с ногами, ухватился за раму, напружился, как штангист. Наделал шуму, но ничего не поделаешь. Оставшаяся краска затрещала, лопаясь в щелях, и с хриплым облегченным стоном нижний край рамы наконец оторвался от горизонтального выступа на подоконнике. В открытое окно хлынула какофония уличного движения, обрывков музыки и того не поддающегося определению гула, который во всякое время стоит над Нью-Йорком. Дождь перестал. Ночной суд уже молотил на полную катушку, и прямо под собой я узрел длинную вереницу такси, заворачивающую за угол к главному входу. По понедельникам у таксистов затишье, но возле ночного суда всегда полно седоков. Кому приспичило внести залог после девяти вечера, тому без такси никак, тут уж без вариантов.

Чуть прикрыл окно, чтобы шум был потише. Не хватало еще, чтобы Виктор услышал. Присел на корточки, сместился на четыре шажка вбок и стал осторожно протискиваться на наружный карниз, вжимая голову в грудь, чтобы не стукнуться макушкой о верх проема. Едва башка высунулась за край окна, как глаза зажмурились по своему собственному хотению. Заставил их опять открыться – и тут же об этом пожалел. Стоял я – а вернее, кое-как балансировал на коленях – на ширине в каких-то три фута, в девятнадцати этажах над землей. Густой зеленый мох вперемешку с окаменевшими птичьими лепешками, которыми была густо уделана каменная кладка, наполняли воздух застарелой затхлой вонью. Черт, скользко… Справа от меня – тупик. Выступ лифтовой шахты, обойти нереально. Остается только влево. Надо как-то спуститься на один этаж, отыскать нужное окно и просто надеяться, что Гарри остался человеком привычки.

Опять зажмурившись, я мысленно представил себе план здания, пытаясь сообразить, как попасть к искомому месту снаружи. Здание суда стояло отдельно от других, с южной и западной сторон к нему примыкал небольшой скверик. Я – на восточной его стороне. Прямо подо мной пролегала Литтл-Портленд-стрит, выходившая на Чеймберс-стрит и к главному входу, расположенному на северной стороне здания. Кабинет Гарри располагался на этой же стороне, восточной, но только этажом ниже, – и была еще одна проблема, едва ли не самая серьезная. На этой стороне имелось еще кое-что, перекрывавшее мне дорогу – кое-что футов тридцати в высоту, не меньше. Своей верхней третью это препятствие залезало на мой этаж. Голова, руки, меч – обойти их будет нелегко, но не так чтобы совсем уж нереально.

Прежде чем направиться к цели, придется как-то слезть вниз прямо по этой молчаливой серой даме.

Очень медленно, цепляясь обеими руками за выступы оконной арки, я кое-как утвердился на ногах – и тут же опять чуть не плюхнулся обратно на колени. Всякий раз на высоте со мной такая фигня: не важно, на пяти я или на всех пятидесяти футах над землей – хуже всего, когда прямо над головой потолок. Даже когда просто стою на балконе, хоть всего в десяти футах от земли, а в поле зрения попадает верхний балкон, то сразу подсаживаюсь на измену. Дайте мне чистое бездонное небо над головой, и я в полном порядке. Никогда не мог понять, почему.

Когда я встал в арке, голова оказалась в считаных дюймах от верхнего края гранитной ниши – вот меня и прихватило. Думал, свалюсь на фиг. Вцепился в стену, ломая ногти и судорожно хватая воздух ртом. Пронизывающий холод ничуть не помогал, тем более что ветер яростно пытался сорвать с меня пальто. Каждый вдох давался с усилием. Звуки автомобильных гудков и моторов, шипение пневматических тормозов автобусов и хлопанье дверей такси неотвязно напоминали о том, что в девятнадцати этажах подо мной по-прежнему кипит жизнь, которая для меня сейчас как никогда более недостижима.

Несколько раз резко вдохнул-выдохнул, словно выдувая из себя страх и муть, рискнул сделать первый шажок. Мозг при этом буквально зашелся в крике – типа, куда прешь, мудак? Мне было на это совершенно плевать. Я крепко утвердил перед мысленным взором образ Эми – мой образ моей Эми, опять ощутил под рукой ее пушистые волосенки, когда она, надув щеки, тушила все эти свечи на деньрожденном торте перед тем, как мы торжественно нацепили на руки свои новые часы. За пределами ниши карниз сужался – там уже фута два с половиной. Словно зачарованный, я следил, как правая ступня выдвигается вперед, находит опору – в ожидании, пока к ней подтянется левая.

В жизни не пробовал держаться за что-то своей собственной физиономией! Подволакивая в сторону цели левую ступню, я обнял стену, плотно прилепившись к ней щекой и цепляясь трясущимися пальцами за малейшие выемки в кладке. Еще шажок.

Минут через десять я стоял уже футах в пяти от Дамы.

Дама была знакомая. Многие тоже сразу узнают ее по фигуре. Закутанная в тогу тетка с повязкой на глазах, меч в одной руке, весы в другой. Обе руки вытянуты параллельно полу – типа, баланс между милостью и возмездием. А повязка якобы символизирует ее беспристрастность – слепоту к расе, цвету кожи или вероисповеданию.

Угу. Держи карман шире.

Эта Дама больше известна как Фемида – внебрачная дочка всяких древнегреческих и древнеримских богинь правосудия. Хотя она далеко не всегда с повязкой. У той Дамы, что венчает купол Олд-Бэйли в Лондоне, к примеру, никакой повязки нету. Ученые люди утверждают, что повязка – это излишество, фигура, мол, женская и, следовательно, и без того должна быть непредвзятой. К судье Пайк бы их в зубы…

Нога, почти не отрываясь от загаженного птицами карниза, опять скользнула вперед, но на сей раз едва-едва. Тормозило меня конкретно. Брови сами собой напряженно насупились, и я ощутил в голове и груди знакомое горячее покалывание. Давай сюда, злость! Давай сюда, свеженький адреналин! На этой адреналиновой волне сделал еще два шажка, потянулся к рукояти меча. Черт, не достать! Дальше двигаться некуда – карниз кончился. Все во мне, и в голове, и в теле, буквально визжало – держись за стену! – но надо было во что бы то ни стало ухватиться за этот чертов меч, ради Эми. Правая нога приняла весь мой вес, другую я занес, кое-как удерживая равновесие.

И тут откуда-то из-под меня послышался глухой треск. Вес резко сместился куда-то вперед, и в тот самый момент, когда опора ушла из-под ног, я прыгнул.

Глава 24

Правая рука судорожно ухватилась за меч, левая скользнула поверх каменной ручищи, и я с размаху забросил обе ноги в гранитные складки тоги, отчаянно заскреб подошвами, пытаясь найти точку опоры.

– Все хорошо, все у тебя хорошо, – твердил как заведенный.

Руки дико тряслись. Глянув через плечо, увидел за спиной у Дамы широкую нишу, уходящую на нижний этаж. Можно было либо сначала залезть статуе на руку, либо попробовать спрыгнуть прямо так, спиной вперед. Уперся, наконец, ногами, понадежней перехватился левой рукой, готовый в случае чего принять на нее весь свой вес. Невзирая на все свои природные инстинкты, заставил себя выбросить ноги перед собой и, когда все тело качнулось назад, в крайней точке размаха отпустил руки.

Приземлился на карнизе ниши на восемнадцатом этаже. Первым приветствием там мне было неистовое хлопанье множества крыльев и оглушительное карканье, так что пришлось опять спешно обнять статую и уткнуться носом в ее гранитные складки – пока городские вороны, возмущенные моим бесцеремонным вторжением в их тихий уголок, малость не угомонились.

Приливы адреналина никогда не доставляли мне особых хлопот. Я давно уже научился, как их использовать. Когда стоишь в зале, полном сотен людей, и все глаза устремлены на тебя, то испытываешь мощный выброс адреналина. А если не испытываешь, то ты не живой человек, а кукла. Все как в замедленной съемке. Секундная пауза становится трехминутным кошмаром, когда эта дрянь плавает у тебя в крови. Так и задумано. Затянувшееся мгновение дает тебе время решить: драться или бежать. Адреналин ускоряет реакцию и полностью рушит привычное ощущение пространства и времени. Каждый орган чувств напряжен до предела, каждая реакция отточена до бритвенной остроты.

Волевым усилием переключил свой организм на несколько передач вверх, сбросил обороты. Дал мотору немного остыть, поднял взгляд на только что проделанный до статуи путь. Та часть карниза, с которой я прыгал, практически полностью отсутствовала. Кирпич весь осыпался. Я глянул вниз на улицу. Никто не лежал там, глядя на меня пустыми глазами, никто не бегал вокруг, мерзко сквернословя и грозя мне кулаком. Обломки усыпали тротуар, но никто не пострадал. Слава богу, я в Нью-Йорке, а настоящие нью-йоркцы никогда не смотрят вверх. Откинулся на холодные кирпичи, поднял взгляд на спину Дамы. Она была частью игры. Адвокатов частенько спрашивают, как они могут кого-то защищать, если заранее знают, что по тому тюрьма плачет. Мне и самому много раз задавали этот вопрос, и я всегда давал на него один и тот же ответ: а мы таких и не защищаем. Исповедуем с подзащитными примерно тот же принцип, что и американские вооруженные силы относительно геев в своем личном составе: нет вопроса – нет ответа[18]. Никогда не представлял в суде тех, про кого знал, что они виновны, – по той простой причине, что никогда не спрашивал своих клиентов, действительно ли они совершили те преступления, в которых их обвиняют. Не спрашивал, потому что почти наверняка в ответ мне вывалили бы всю правду-матушку. А правде не место в суде. Важно не то, как было на самом деле, а что обвинение способно доказать. Беседуя с клиентами, на которых завели уголовное дело, я просто перечислял им, что у копов или прокурора на них есть, и спрашивал, что они по этому поводу думают. А дальше уж их собственный спектакль. Признаешь, что копы совершенно правы? Валяй, иди в сознанку, скидка за чистосердечное выйдет. Хочешь продолжить пляски с бубнами? Ладно, соглашусь, что ты был не при делах, попробуем тебя вытащить. Но все отлично понимали: если они скажут мне, что виновны в содеянном, но все равно хотят выиграть дело, то я просто умою руки. Таковы уж правила игры.

Нет вопроса – нет ответа.

Одиннадцать месяцев назад я понял, что на кону в таких играх могут оказаться человеческие жизни, и принял твердое решение ни за что на свете в них больше не играть.

Сердце немного угомонилось, и я перевел взгляд на маршрут, который еще только предстояло преодолеть, – на другой карниз, столь же узенький и сопливый на вид.

Звуки города все еще окружали меня со всех сторон, и в тот момент слуха вдруг коснулось что-то очень знакомое. Осмотрел улицу внизу – только редкие машины шмыгают туда-сюда. Народу практически никого. Придвинулся ближе к выступающему наружу карнизу, осторожно понажимал на него ногой, прикладывая все больший и больший вес. Вроде держит. Ступил – и тут же услышал это опять: ритмичное пощелкивание ударных, голос. И то, и другое было таким же родным, как мои собственные имя и фамилия. Команда – «Роллинг стоунз». Песня – Satisfaction. Играло где-то вдали и почти неслышно, но ошибки быть не могло.

Я знал эту песню, знал команду, знал владельца пластинки, что крутилась сейчас на проигрывателе. Музыка дала мне тот финальный толчок, в котором я столь отчаянно нуждался. Хватаясь за бок здания, я двинулся дальше по карнизу – и двигался уже без остановки. По мере моего продвижения гитара Кита Ричардса звучала все четче и четче. Совсем скоро я различил приветливый мягкий свет за окном футах в пяти о себя.

Шаркающие шажки сами собой ускорились.

Добравшись до окна, я опять присел на корточки и попробовал его открыть. Заперто. Сцена за окном была почти по-домашнему уютной. Проигрыватель в углу сладкоголосой сиреной, заманивающей странников, горланил мою любимую песню. В теплом столбе света настольной лампы незыблемо стояла бутылка виски, рассыпая, в свою очередь, яркие золотые зайчики по доскам паркета. За письменным столом, уткнув подбородок в грудь, прикорнул пожилой чернокожий мужчина в красном пуловере – то ли спит, то ли бухой, то ли и то, и другое вместе. Его седые волосы стояли торчком – словно антенны, улавливающие колебания басовых струн и передающие творимое ими волшебство прямиком в мозг.

Я постучал в стекло.

Ноль эмоций.

Постучал еще раз, посильней.

Ну явно хорошо поддал, дрыхнет без задних ног!

Постучал в третий раз – да так, что окно чуть не провалилось внутрь, и его честь верховный судья Гарри Форд наконец соизволил продрать глаза. Нервно повел головой по сторонам, потом опять уронил ее на грудь. Я продолжал колотить в стекло, и на сей раз он вроде как вычислил, откуда весь этот непонятный тарарам. Глянул прямо на меня, разинул рот. Я услышал приглушенное «Ах!», и ноги уважаемого судьи вдруг взлетели к потолку, а сам он загремел на спину на пол вместе с креслом. Сердито вскочил с перекошенным от злости лицом. Решил, видать, что я тоже на кочерге и вздумал над ним приколоться. Окно рывком открылось.

– Надо было вызвать копов или просто спихнуть тебя на хрен отсюда, сукин ты сын!

Настроение мое моментально переменилось, поскольку предстояло серьезное объяснение. Веселье, вызванное его пьяным замешательством, моментально испарилось, я вновь ощутил всю тяжесть ситуации и пластиковой взрывчатки у себя на спине.

– Гарри, у меня беда. Большая беда. Они захватили Эми.

– Кто захватил Эми?

– Русские бандюки.

Глава 25

Я задвинул раму, отсекая поток леденящего воздуха с улицы. Вокал Мика Джаггера тоже оборвался на полуслове – Гарри сдернул иголку с проигрывателя. Отворачиваясь от окна, чтобы посмотреть на Гарри, я все еще ощущал адреналиновый подъем. Его злость, похоже, быстро улетучилась, уступив место тревожной озабоченности.

– Надо выпить, – сказали мы хором.

Он плеснул на три пальца в грязный стакан, протянул мне. Стакан был мой. Не шел в дело с того самого дня, как я был здесь в последний раз – за вечер до того, как залег в клинику. Пошло хорошо, за грудиной сразу растеклось мягкое умиротворяющее тепло. Это было просто надо, сказал я себе. На те же грабли опять наступать не буду, это чисто нервишки подправить. Свой стакан Гарри нашел под столом. Налил от души, взял обеими руками, глотнул. Поставил обратно на колесики свое древнее крутящееся кресло, с привычным вздохом уселся.

– Что вообще творится, Эдди?

Еще глоток бурбона, и я ему все выложил. Все, что произошло за день с того момента, как в туалете закусочной «У Теда» Артурас приставил мне к спине пистолет.

Гарри просто слушал. Не перебивал – он в таких делах человек опытный. Сначала получи всю историю целиком, а всякие подробности и потом можно выспросить.

Когда я закончил, он посмотрел на меня, как на идиота.

– Господи, а тут-то ты что забыл? Звони копам!

Схватил телефон, нажал девятку для выхода в город. Я прижал рычаг рукой.

– Нельзя мне копов. У тех говнюков целый фэбээровец прикормлен, так что и свои копы наверняка имеются, это уж как бог свят. Если позвоню, то как знать, что не нарвусь на одного из их людей?

– Но я знаю нормальных… могу Филу Джефферсону звякнуть, к примеру.

– Мы сейчас говорим о жизни моей дочери. Я не хочу играть в орлянку – честный коп выпадет или нечестный. И мне плевать, кто там у него в дружках, пусть даже и ты. Система не работает – сам прекрасно это знаешь. И у меня никаких доказательств. Бомба-то на мне. Даже если я вдруг наткнусь на честного копа, то арестуют, скорее всего, меня, а не русских. И даже если копы или ФБР мне поверят – в чем я сильно сомневаюсь, – у Волчека уйдет ровно секунда, чтобы позвонить своим, и мою дочь убьют. Сегодня я еще раз убедился в одном: не следует пренебрегать собственными инстинктами. А интуиция подсказывает мне, что придется разруливать всю эту поганку самому – по крайней мере, на данный момент.

Гарри положил трубку. Взгляд его заметался по кабинету, и я заметил, что кожа у него на лице словно натянулась; грудь быстро вздымалась и опадала.

– Эми в порядке?

– Они ей грузят, будто они частные охранники, работают на меня – типа, я получал какие-то угрозы и теперь решил залечь на дно. Думаю, что поначалу она купилась. Но когда я говорил с ней, у меня сложилось твердое убеждение, что больше она всей этой брехне ни на грош не верит. Эми все знает, Гарри. Знает, что ее похитили. Надо мне ее как-то вытащить.

Гарри прикончил стакан, поморщился. Растопыренные деревянные ножки древнего кресла скрипнули, когда он вновь потянулся за бутылкой.

– Ну а что Кристина?

– Она уверена, что Эми на Лонг-Айленде, на трехдневной экскурсии. Насколько мне известно, она пока ни сном ни духом. Но сам же знаешь Кристину. Не хочу, чтобы она раскисла и стала звонить копам. Так что ничего ей рассказывать не собираюсь.

– Тебе придется позвонить в полицию.

– Если я позвоню в полицию, они убьют Эми. Говорю же тебе, в полицию мне нельзя, они подкупили даже федерала. А если они такое сумели, то копов могут купить хоть целый райотдел.

– А как ты узнал, что у них есть свой федерал?

– Говорю же, нашел визитку в бумажнике. А бумажник подрезал у одного из них тогда, в лимузине. Визитка фэбээровская. Вроде настоящая. На обратной стороне – телефонный номер.

– Ты свистнул бумажник?!

– Только не говори мне, будто это так тебя удивляет! Вроде ты в курсе, чем я раньше промышлял.

– Просто гадаю, насколько тут подходит прошедшее время…

Гарри сокрушенно повесил голову и вздохнул. А ведь он наверняка прав – ничуть не сменил я былую сущность. Как был мошенником, так и остался, только развожу теперь не страховые компании, а присяжных в суде…

Я выпил еще, потянул шею и спину. Пляски на карнизе сказались на шейном отделе позвоночника не лучшим образом – опять все признаки хронического спазма. Алкоголь в помощь, но главное – не увлекаться.

– Фамилия там есть на визитке?

– Нету.

– С равным успехом и тот русский может быть и нашим, и вашим… Может, эта визитка у него, чтобы стучать в ФБР.

– Исключено. Тот парень явно не стукач. Такой реально бандитской рожи в жизни не видел. Плечищи – во! Уделал меня, будто куклу… Нет. Да и какой ему смысл таскать с собой визитку, если он стукач? Это же надо быть полным дебилом – глядите, братва, вот сюда я стучу, а вот тут и номерочек записан! Хорош информатор!.. Не, не думаю. Он даже и не пытался заныкать ее поглубже. Номер на карточке – того, кто на них работает. Кого-то из ФБР, скорее всего. Не вижу иной причины, почему этот телефон записали на фэбээровской визитке, но готов выслушать любые другие предположения.