Текст книги ""Фантастика 2025-116". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Сергей Гладышев

   – Держитесь, воины степи! Видите, лошади её не боятся! Кто повернёт коня, тот не мужчина!

Взоры многих обращались к Милане. Но волхвиня, раненная в голову каменным топором какого-то отчаянного безголовца, с трудом приходила в себя. Склонившийся над ней Сигвульф с тревогой думал о том, что будет, если незнаемые оправятся от испуга и бросятся на скованных колдовским взглядом воинов.

Всеобщее настроение передалось Хилиарху. Стряхнув с себя оцепенение, он хлопнул по плечу Харикла:

   – Держись, алхимик! Видишь, не так эта горгона сильна, как твердят поэты!

Бледный как мел бронзовщик с трудом проговорил:

   – Порошок... Мешочек ещё остался...

Хилиарх быстро взял у него мешочек, протянул молодому дружиннику-нуру:

   – Что приуныл, Гостята? А ну, соколом!

Враз повеселевший юноша понимающе тряхнул русыми кудрями, обернулся соколом, взлетел. Хилиарх с замирающим сердцем следил за ним: выдержит ли взгляд горгоны так близко? Вот сокол полетел куда-то в сторону, потом набрал высоту и, оказавшись над головой богини, обрушил на неё облачко голубовато-зелёной пыли. Люди, цепеневшие под взглядом ведьмы, ясно увидели, как задёргались её волосы-змеи, исказилось от ужаса безжалостное красивое лицо, и чудовище, судорожно взмахивая крыльями, понеслось прочь. Сокол летел следом, посыпая страшную богиню египетским порошком. Воины разразились ликующими криками.

   – Вот додумались, молодцы! – раздался голос Миланы. – Хорошо хоть ветер мой не утих, а то бы просыпалась эта дрянь прямо на нас... Погодите радоваться, сейчас она вернётся. Жаль, солнца не видно. Сигвульф, зажги огонь!

Волхвиня достала из сумы серебряное блюдо с Артемидой и факел. Гот зажёг его. Вскоре горгона и впрямь вернулась. Её лицо, прежде по-змеиному холодное, теперь пылало яростью. Милана, напевая заклятия, направила в её сторону блюдо. Сигвульф держал перед ним факел. Серебристый луч ударил в небо, и вдоль него понеслась прямо на горгону юная богиня верхом на златорогой лани, в короткой тунике, с луком в руках. Перед богиней бежали, приплясывая, два шамана в трёхрогих шапках, потрясая каждый двумя мечами. Полупрозрачные тела богини и её спутников сами состояли из чистого, яркого света. Сияющие стрелы полетели в крылатую ведьму, и та, не выдержав, помчалась прочь. А остановившееся было скопище побежало к Щугору теперь уже без всяких чар. Сарматы и печорцы ринулись следом, истребляя бегущих.

Отважный сокол-нур подлетел к отряду у самой реки.

   – Напоследок хотел ей в рожу вцепиться, а она как глянула! Я – сразу камнем вниз, да в лесу спрятался, а то бы и впрямь... закаменел.

   – Нам всем ещё повезло! – махнула рукой Милана. – Это была из трёх самая молодая. Две другие, баба и старуха, посильнее будут.

Отряд Вишвамитры приближался к Иджид-парме, когда с заснеженного Тельпосиза сорвался ледяной ветер и понёсся, валя деревья и засыпая тайгу снегом. Огромная просека стремительно приближалась к росам, а над нею с рёвом летел, потрясая палицей, косматый седой бог в белом плаще. На земле, вторя богу, торжествующе ревел Яг-морт, хотя ели валились прямо на его воинов. Сердца пермяков дрогнули. Это уже не чудовище вроде коршуна Йомы. Сражаться с богом, грозным богом северного ветра? Им, людям? Ни в каких песнях такого нет. Смертный может богу только молиться или звать на помощь другого бога.

Пермяки поминали Ена, Золотую Бабу, Шунду-Солнце, Грозового Охотника. Только где они все, если осеннее небо обложено серыми облаками, а для гроз уже не время? Но тех, кто сражался у Золотой горы, Владыка Ветров больше не мог устрашить.

   – Летим! – воскликнул Лунг-отыр, обернувшись к пермяцким князьям, и поднял к небу оба клинка.

Следом подняли своё оружие Кудым и Перя, и снова зазвучало на двух языках могучее заклятие. Не видно в небе Светлых богов? Зато есть люди, силой духа подобные богам! А ещё есть племя, и не одно, что вырастило таких людей и поставило их впереди себя, трое лесных князей снова взмыли в небо, навстречу приближавшейся буре.

А на верхушках двух вековых елей сидели два больших златоклювых ворона: Аристей и обернувшийся птицей Або. Между ними, преграждая путь ветру, засветилась золотистая завеса. Ветер нёсся не прямо с севера, а с востока, и многоопытные солнечные шаманы надеялись удержать его вдвоём.

А с севера приближалась на золотых крыльях другая злая сила – горгона, средняя из трёх. Воины уже видели её беспощадный лик, увенчанный клубком змей. Тела и души цепенели от холода и страха. Испуганно всхлипывали молодые амазонки. Ардагунда прикрикнула на них:

   – Не хныкать, девчонки! Мужчины на вас смотрят! А кто побежит – именем богини прокляну... и высеку!

Меланиппа тряхнула чёрными кудряшками:

   – Холодно совсем... Пересвет, сыграй, а мы спляшем!

Негнущимися пальцами гусляр провёл по струнам и почувствовал, как вливается в руки привычная добрая весёлая сила – от прадеда Велеса. Вот он, вырезанный на коробе, под струнами, – луннорогий, на троне, с гуслями в руках, и внимают его игре птицы, олени, львы... Всё громче, уверенней зазвучала венедская плясовая. Соскочили с коней пермяки, амазонки, манжары, заплясали кто во что горазд. Выделывали немыслимые коленца даже оборотни – туры и волки, кто на четырёх ногах, кто на двух. Меланиппа вовсю вертела, взяв за лапы, Волха – Седого Волка. Огромный индиец выбивал ногами дробь перед Ардагундой.

Потом зазвучала воинственная мелодия древнего танца арьев, и воители пошли вприсядку, потрясая мечами, копьями, секирами. Звеня секирой о меч, вихрем носилась с развевающимися золотыми волосами царица амазонок. Оторопело глядели на всё это незнаемые и не смели напасть. Таёжные разбойники и бесы только качали головами. Они-то мнили себя храбрее всех в лесу... И откуда взялись такие люди, что перед самым грозным богом не отступают, на самую страшную богиню и не смотрят, ещё и пляшут в такой час?

Богиня в ярости сжимала медные кулаки. Древний танец, посвящённый Митре-Солнцу, ослаблял смертоносную силу её взгляда. Ни пляшущим воинам, ни воронам-шаманам словно и не было до неё дела! Неизвестно, какие страшные чары обрушила бы она в злобе и досаде на людей, но тут с запада подлетела золотистая утка. В когтях у неё было парфянское серебряное блюдо с царём-всадником. Старая Потось не вмешивалась в схватку мужчин с грозовым коршуном, но теперь настало время женских чар. Ардагунда воздела руки, и они засияли ярким светом. Отражённый блюдом луч света, в котором золотое сияние смешивалось, играя, с серебристым, устремился к горгоне. А вдоль него поскакал всадник на златогривом коне, с грозно поднятым мечом. Рядом с его головой летели, ослепительно сияя, два маленьких светила – солнце и луна. Их некогда вырезал на блюде мудрый Бурморт.

   – Мир-сусне-хум! – в восторге закричали манжары.

   – Шунда! Даждьбог-Хорс! – вторили им пермяки, нуры, амазонки.

Горгона бросила на людей ещё один злобный, леденивший душу взгляд и умчалась на север, гонимая Солнечным Всадником.

А рядом в небе шла ещё более суровая и опасная битва. Золотистая завеса, созданная двумя шаманами, трепетала под натиском ветра. Обрушься на неё сам седовласый бог с палицей – тонкая магическая преграда не выдержала бы. Но вокруг великана вились три могучих воина, казавшиеся рядом с ним не больше годовалых младенцев. Они с трудом уходили от страшных ударов палицы, способной сокрушить земляного быка. Поднятый ею вихрь заставлял их кувыркаться, падать, относил далеко в сторону, но они снова и снова осыпали бога пучками молний. Палица его уже обуглилась и потрескалась, белый плащ и красный кафтан были усеяны обгорелыми дырами. Старый бог всё больше уставал, но нелегко было и его врагам, особенно Лунг-отыру. Воину-шаману приходилось защищать не только себя, но и обоих пермяков от чар Яг-морта и Сизью. Дикий человек колдовал с земли, а ведьма летала в облике совы и науськивала на бойцов своих духов – уродливых остро-, ухих птиц.

Наконец манжару удалось, пока пермяки отвлекали Владыку Ветров, подлететь к самой его руке и ударить грозовыми клинками в палицу у самой рукояти. Огромная дубина была перерублена. Один её обломок выпал из обожжённой руки бога, второй полетел вниз, переломал несколько елей и вбил в землю полдюжины незнаемых. Великан, яростно воя, принялся отбиваться от троих воителей кулаками. С земли это выглядело вовсе смешно, и росы с пермяками непочтительно хохотали.

В этот миг утка-Потось, далеко отогнав горгону, направила блюдо в сторону бога. Солнечный Всадник летел по серебристо-золотому лучу прямо на седого исполина, и никакой ветер не мог остановить этого полёта. Наперерез всаднику бросилась сова-Сизью. Самые древние, самые тёмные свои чары, сохранённые сотнями поколений лесных ведьм со времён зверобогов, употребила она, чтобы остановить воина Света. Чёрная туча окутала его, но вмиг развеялась под ударом золотого меча. Обгорелый труп колдуньи ударился оземь безобразной смесью человеческих и птичьих костей, обугленного мяса, перьев и волос.

А обессилевший Повелитель Ветров, не выдержав ослепительного света, прикрыл глаза рукой и вдруг развернулся и понёсся во весь дух обратно к Тельпосизу, засыпая снегом тайгу. Вслед ему летел молодецкий свист росов.

Под приветственные крики воинов три князя опустились с неба в сёдла. Вишвамитра взмахнул двуручным мечом, и его конники устремились на полчище Яг-морта. Что теперь была им, увидевшим поражение бога и богини, какая-то лесная и подземная нечисть! А незнаемые, совсем упав духом, бежали, словно испуганное стадо, туда, где река Подчерье выходила из Иджид-пармы. Громко вопя и давя друг друга, рвались они через ущелье на восток. Яг-морт теперь пытался лишь задержать врага, прикрывая бегство своих. В его рёве и вое не было уже ничего человеческого. Махая во все стороны окровавленным стволом, он крушил коней и всадников, думая только о том, чтобы убить напоследок побольше ненавистных ему людей.

Вдруг прямо перед ним оказался Лунг-отыр. Дикий человек взмахнул стволом, стремясь вбить манжара в землю. Но полыхавший грозовым пламенем клинок разнёс дубину в щепки. Яг-морт отлетел назад, вскочил, готовый ринуться на отыра с голыми руками. Но тут несколько копий сразу пригвоздили его к скале. Вопреки обычаям, дружинники-пермяки вмешались в поединок вождей. Слишком ненавистен был людям пармы воплощённый ужас тайги – убийца, насильник и колдун. Человек-зверь руками вцепился в копья, ломая древки. Но меч манжара вонзился ему в горло.

– Эй, не портьте ему больше шкуру! Она принадлежит Лунг-отыру, нашему другу, – сказал Перя.

Труднее всего пришлось главному отряду – дружинам Ардагаста и Зорни-отыра – возле устья Подчерья. На них летела самая старая и сильная из трёх богинь. Волхвы первыми заметили духовным зрением её приближение. Вышата оборотился белым кречетом, Зорни-шаман – рыжим гусем. Вспорхнув на верхушки двух высоких елей, они воздвигли золотистую магическую завесу. Она могла задержать горгону и ослабить силу её взгляда, но ненадолго.

А богиня уже появилась над деревьями. Воины ясно, словно совсем рядом с собой, видели её лицо – морщинистое, полное холодной ехидной злобы. Волосы-змеи были сплошь белые или пепельно-серые. Между торчавшими изо рта выщербленными кабаньими клыками, дразнясь, высовывался язык. Бледно-голубые глаза ледяными иглами впивались в душу, медленно убивали силу и волю к борьбе. «Попались, воины, – словно говорило это злорадное старческое лицо. – Кончились ваши подвиги. Край света искали? Для вас он здесь будет». Тонкая волшебная преграда колебалась, словно под порывами ветра, местами лопалась. Бесполезно было отводить взгляд: лицо горгоны всё равно стояло перед глазами.

Однако никто из воинов не окаменел. Ведь это всё были испытанные бойцы, прошедшие битвы за Золотую гору и Гляден-гору. И всё же, если бы не магическая завеса, взгляд змееволосой ведьмы мог бы разом обратить в камень весь отряд. Это знали немногие, и среди них Корт-Айка. Чтобы выманить росов за завесу, он бросил на них всё скопище, а потом велел ему отходить. Царь и отыр всё же сумели остановить воинов. Лишь трое молодых отчаянных дружинников – аргиппей и два манжара – в горячке боя пересекли мерцающую преграду. И тут же лошади их испуганно заржали, почувствовав на спинах тяжесть каменных статуй.

Тем временем Лютица достала из сумы хорезмийское серебряное блюдо с Анахитой, пропела заклинание, призывая богиню. Нужен был ещё свет, и непременно солнечный: только он мог одолеть силу старшей горгоны. Но солнце было скрыто за облаками, и заменить его могло лишь пламя Колаксаевой Чаши. Она сейчас была в сумке у пояса Ардагаста. Волхвиня подняла голову и вдруг увидела, что возле знамени росов, где обычно стоял Зореславич, идёт отчаянная схватка, самого же царя не видно, а его «небесный» конь – без всадника.

Пока Лютица волхвовала, какой-то ловкий пёсиголовец метнул дубинку и попал прямо в висок Ардагасту. Царь свалился с коня, и тут же целая свора нечисти бросилась к нему. Натиск её был таков, что возле Зореславича остались лишь Ларишка да знаменосец – дрегович Всеслав с кушаном Хоршедом. Царица яростно рубилась, снося кривой махайрой головы и руки, и не знала, защищает ли она мужа или же его мёртвое тело. Ей на помощь пробивался, сверкая позолоченным шлемом, Зорни-отыр.

Поняв всё, волхвиня повесила на шею суму с блюдом, обернулась львицей и в два прыжка достигла места схватки. Подземные душегубы дрогнули, а иные пустились бежать. Ведь перед ними предстала не просто львица, а серо-жёлтый зверь – самка из породы Великого Льва, древнего зверобога, слишком хорошо знакомого незнаемым в нижнем мире. А Лютица, громогласно ревя, уже вовсю рвала в куски пекельных уродов, крушила могучими лапами их кости. Вскоре вокруг Ардагаста не осталось ни одного живого врага.

Царица и волхвиня склонились над Зореславичем. Его шлем был погнут, золотые волосы залиты кровью. Всё же царь остался жив, хотя и без сознания. Но ведь солнечное пламя могло вспыхнуть в Огненной Чаше лишь в руках Солнце-Царя, избранника богов! Даже Вышата, хранитель Чаши, не мог вызвать этого пламени. Скрытую в нём силу Огненной Правды нельзя было ни умолить, ни задобрить жертвами, ни подчинить чарами. Она служила лишь достойному. Лютица наскоро зализала рану царя, прорычала лечебный заговор. Потом достала лапой Колаксаеву Чашу и, хотя рядом стояли воины-мужчины, указала на неё Ларишке. Тохарка, вполголоса призвав Мать Богов, робко протянула руки к Чаше, подняла её. И тогда из священного сосуда, скованного самим Сварогом, ударило вверх чистое золотое пламя. Лютица, присев на задние лапы, подняла передними блюдо. Яркий золотой луч ударил туда, где трещина уже почти разделила пополам мерцающую завесу. Разрыв исчез, и луч ударил дальше – прямо в лицо страшной старухе. А по лучу неслась верхом на льве богиня с четырьмя руками. В нижних руках она держала скипетр и чашу, в верхних – сияющие диски солнца и луны.

Богиня жизни и света мчалась на бой с богиней смерти. И та не приняла боя. В лучах света горгона заметалась, как сова, забила крыльями, потом развернулась и понеслась прочь. Светлая богиня победоносно скакала следом, и два потока света – золотой и серебряный – били из её рук.

С Ардагастом остались Вышата и несколько дружинников. А отряд повёл в бой Зорни-отыр. В позолоченном шлеме, с темно-рыжей косой, на золотисто-рыжем коне, он был страшен пекельной орде, как сам Мир-сусне-хум. Рядом с увенчанным медным гусем знаменем манжар трепетал красный с золотой тамгой стяг росов. Под ним скакала Ларишка с махайрой в руке, а рядом бежала Лютица-львица. Огненная Чаша и серебряное блюдо были в сумке у царицы – на случай, если вернётся горгона. Сердце тохарки рвалось к раненому мужу, но царица знала: сейчас место её – в бою.

Отряд Сигвульфа, нещадно избивая орду, гнал её до ущелья, где Щугор выходил из пармы. Здесь их нашёл сокол-нур с приказом царя – от ущелья идти на юг, к главным силам. Дружина остановилась передохнуть. Кое-кто из сарматов принялся снимать с трупов незнаемых грубые украшения из золота и самоцветов. Сигвульф, заметив это, проучил плетью забывших обет, а царевичи добавили. Печорцы обета не давали, а потому усердно грабили, надеясь потом обменять добычу у пермяков на железо.

Все были довольны победой. Лишь Хилиарх мрачно смотрел на поле боя. Щугор в ущелье был запружен трупами, и вода в нём покраснела от крови. Тела уродливых подземных выходцев устилали лес. Многие были изрублены, заколоты, пронзены стрелами, затоптаны конями. Едва ли не больше было утонувших, задавивших или затоптавших друг друга во время бегства. Всюду кровь, вывороченные внутренности, торчащие из ран переломанные кости. Раненых добивали печорцы. Росомахи подбирались к мёртвым и умирающим, и волки скликали своих на пир.

Хилиарх поднял тяжёлый взгляд на бронзовщика:

   – Скажи, Харикл: есть ли бог, клятву именем которого ты не посмеешь нарушить?

   – Да. Элагабал, бог солнца. У нас в Эмесе его почитают превыше всех богов.

   – Так вот, поклянись Элагабалом, что никогда не употребишь этого зелья против людей. Оружие, которое лишает людей разума, а воинов превращает в мясников, – это оружие демонов и злых богов, и только с ними можно им сражаться. Иначе мы можем обезлюдить мир.

Харикл согласно кивнул. Ему, мирному ремесленнику, претила бойня. Даже учинённая во имя Солнца и для спасения целого края.

Остатки полчищ Корт-Айки столпились у выхода Подчерья из ущелий Иджид-пармы, гонимые отрядами Зорни-отыра и Вишвамитры. Но Железного Старика не могло укротить даже поражение богов. Набрав в колдовскую деревянную чашу воды, он призвал Морского Старика, отца рек и источников. Внезапно Подчерье превратилось в бурный многоводный поток, разлившийся по тайге. Из земли забили десятки, сотни ключей. Вскоре вода дошла лошадям до брюха. Земля же под их копытами стремительно превращалась в трясину. Со склонов пармы незнаемые довольно хохотали, уцелевшие разбойники кричали росам и манжарам: «Утонете, как крысы, в своих панцирях!»

Но водяные чары кузнеца столкнулись с солнечными и земляными чарами трёх шаманов и двух волхвинь. Стало жарко, будто в далёких южных пустынях. Вода быстро исчезла, обратившись в пар, земля высохла. Корт-Айка колдовал снова и снова, призывал других хозяев влаги – Мать Облаков, Отца Ледяных Гор. Новые потоки воды обрушивались на росов, но тут же испарялись, уходили в землю. Кузнец знал ещё немало опасных чар, но какая-то усталость всё больше овладевала им. Устало не выносливое тело – душа. Что он делал половину жизни? Убивал, грабил, колдовал, лишь бы доказать свою силу всем, и прежде всего – самому себе. Вот и стал врагом всем людям. А дальше – всё то же? Мир велик, и незнаемые весь его готовы опустошить. Только, видно, есть предел всякой злой силе. Вот он его и нашёл... А ведь когда-то, на Днепре, его не боялись, а уважали.

Тем временем пермяки и амазонки поднялись на парму и с юга ударили на незнаемых. И всё скопище, не выдержав, бросилось наутёк. Многие бежали через парму, ещё больше – через ущелье, и в нём возникла такая же свалка, как на Щугоре. Кузнец, оставив чары, обречённо отбивался мечом и обитой железом палицей. Железный Старик не мог одного – сдаться.

Вдруг на скале над ущельем появилась одинокая всадница на чёрном коне. Пышные чёрные волосы раскинулись по красному плащу. Амазонки первыми воздели руки, приветствуя её, следом – и остальные росы. Её почитали под именем Мораны, Артимласы, Анахиты. Ларишка же звала Анахитой и Ладу – Мать Мира, и её дочь-воительницу. Лишь манжары и пермяки не знали богини войны и смерти, хотя и не путали росскую богиню со злой Йомой-Ягой. Всадница подняла меч. Росы и их союзники замерли, готовые по её зову обрушиться на любого врага. Но голос богини был спокоен и чист:

   – Воины Солнца! Прекратите бой. Пусть они уйдут навсегда туда, откуда пришли. Они незнаемые, но всё же люди. Им нелегко жилось там, под землёй, среди неведомых вам зверей и чудовищ. Тебе же, кузнец Громобой, там не место. Если ты выучишь их ковать железо, они натворят ещё больше зла. Ты рождён в этом мире, и пусть тебя судят его люди.

Всадница указала мечом на восток, и незнаемые потянулись туда, шагая по трупам своих сородичей, запрудившим Подчерье. Кузнец мысленно позвал жену, сыновей, Яг-морта. Никто не откликнулся. Значит, все уже у Чернобога. Нет, отозвался самый младший. Слабый, магкотелый. Правда, усердный и способный к тонкому литью. «Уходи, сынок! Только не с этими. И не живи так, как я». – «А как жить?» – донёсся мысленный голос сына. «Не ведаю. К людям иди, к тем, кто нас не знает».

Кузнец спешился, привалился спиной к скале, сжимая меч и палицу, красные от крови. Воины окружили его тесным полукольцом. Всеслав-дрегович покачал годовой:

   – Эй, Громобой! У нас про тебя песни поют: как поднял ты людей на злого хозяина Чёртова леса. И будто куёшь ты теперь у Сварога на небе. Но ещё вернёшься...

Седовласый кузнец встрепенулся, глаза его засветились надеждой.

   – А если и впрямь вернусь? Я ведь ковать с тех пор ещё лучше стал, здесь любой вам скажет...

   – Вернуться? – зловеще оскалился Кудым-Медведь. – Попробуй пройди туда через пермяцкие земли, Корт-Айка!

   – Так попробуйте здесь убить Железного Старика!

Пермяки разом бросились на ненавистного разбойника. Перя с Кудымом выбили у него из рук оружие. Но ни мечи, ни копья, ни палицы даже не ранили его, всякий раз натыкаясь на незримую преграду. Кузнец горько рассмеялся:

   – Заклятие неуязвимости. Сам составил. – Взгляд его померк, голова опустилась. – Устал я. От жизни устал... Чтобы снять заклятие, нужно мой шаманский пояс разрубить.

Кудым взмахнул мечом, но клинок снова уткнулся в колдовскую преграду. Корт-Айка осклабился зло и тоскливо. Даже вечная игра со смертью перестала его радовать. Ударил мечом Лунг-отыр. Молния вспыхнула вдоль лезвия, и колдовской пояс, увешанный амулетами, распался. Манжар вонзил клинок в сердце кузнеца. Тот, словно не чувствуя боли, облегчённо вздохнул и осел наземь. Отыр наклонился, сгрёб в кулак его длинные седые волосы, привычно и умело провёл акинаком вокруг головы и с торжествующим видом поднял окровавленный скальп.

Перя задумчиво шёл по тайге, усеянной трупами. Вдруг его взгляд привлекла молодая женщина. Её красивое сильное тело было прикрыто лишь длинными волосами да ещё шерстью, густо покрывавшей его ниже пупка. Женщина, пытавшаяся выбраться из-под мёртвой лошади, с испугом взглянула на непобедимого вождя пермяков. Оружия у неё не было. Перя одной рукой приподнял за ногу конский труп. Женщина выбралась из-под него, удивлённым взглядом окинула могучего воина с кудрявой бородой, не торопившегося ни убивать, ни насиловать её, потом со всех ног бросилась в чащу.

– На лешачку твою, верно, похожа? – спросил подошедший Кудым.

Перя ничего не ответил. Свою первую жену он отнял у побеждённого им лешего. Привёл в отцовский дом, не давал обижать, терпел насмешки родичей. А потом сам убил, когда оказалось, что лешачка и среди людей сохранила повадки нечисти. Любила, например, человеческое мясо.

Внезапно рядом с лицом Пери просвистел и вонзился в дерево кремнёвый нож. Пермяк оглянулся, схватился за меч. Под елью скорчился израненный безголовец. Ноги его были перебиты, одна рука отрублена и наскоро перетянута жгутом. Плюясь кровью, он выкрикнул несколько слов и затих навсегда. Слова те были злой, грязной бранью, понятной всем пермякам. А ещё было среди них слово «арья».

   – Это – наши родичи. И мы могли бы сейчас быть такими, если бы ваши предки не покорились арьям, – тихо сказал Кудым.

   – Сарматы – потомки арьев. Что же мы, зря защищаем племя от сарматов? – почесал бороду в раздумье Перя. – А тех за что арьи загнали под землю?

   – Верно, было за что, если арьев вёл сам Солнечный Всадник, что бережёт справедливость в этом мире. Наши предки научились от арьев сеять хлеб, разводить скотину, узнали Огненную Правду. А сарматы... Был бы среди их царей хоть один такой, как Ардагаст! А то ведь только и умеют что грабить да хлебать вино и кумыс после набегов...

   – Да хоть бы арьи и зря обидели предков этих незнаемых! Что же, за это всем людям мстить? Забыли небось, какие арьи из себя были. Одну только злобу сберегли.

   – Свобода – великое благо. Но стоит ли ради неё терять человеческий облик? – проговорил с ветки Аристей.

У расщелины в скале над бурным Щугором сидела с унылым лицом простоволосая крючконосая старуха в тёмной одежде. Рядом на камне устроилась девушка с распущенными светлыми волосами, в белом коротком кафтане и штанах, заправленных в сапожки, с луком и колчаном через плечо. Беззаботно посмеиваясь, девушка подтачивала стрелы точилом в серебряной оковке.

   – Хороши родичи, – ворчала старая женщина. – Набросились скопом на старуху: и сестрица моя Лада, и дядя твой Даждьбог, ещё и ты, Девана.

   – Я? – Девушка подняла на неё невинный взгляд. – Я же не богиня войны, как ты, тётушка. Моё дело – охота, леса, зверушки... И вообще никто из нас тебя тут не трогал – ни старую, ни молодую, ни зрелую. Это же были наши образы из света. Ведь ты, тётушка, света не любишь, даже лунного.

   – Образы? По-твоему, я, старая ведьма, морока распознать не могу?

   – Ну, мы ведь в своих образах всегда хоть немножко, а воплощаемся. Если, например, тебя, тётя, на доске нарисуют, чтобы молиться. Или – плеваться...

   – Всё смеётесь, молодые... А того не понимаете, что сейчас позволили смертным над богиней глумиться. Это уж не вы, они мне мешок какой-то дряни на голову высыпали. А среди них два грека есть. Раззвонят по всему югу, как одолели ужасную Артемиду-Гекату, Диану трёхликую... тебя то есть, – ехидно прищурилась старуха.

   – Ну уж нет! Диана, Артемида – это я. А Геката, владычица теней – ты. Вот и забери себе всякую нечисть ночную. А у нас с прадедом Велесом люди ночью света просят. Недаром твои ведьмы норовят месяц с неба украсть, чтобы их злым чарам не мешал... И как ты додумалась незнаемых выпустить? Ладно, сейчас осень, солнца не видно, а летом, даже весной они были бы как слепые котята.

   – До весны привыкли бы к свету...

   – И натворили бы до весны такого... А потом бы их всё равно разбили. Ну кто с такими, что всех людей ненавидят, надолго соединится?

   – Ну и пусть бы разбили. Лишь бы нагнали они на смертных страху божьего. Надолго. На века! – хитро подмигнула старуха.

   – Не божьего, а Чернобожьего. Это вы с дядюшкой ничего хорошего людям даром не делаете, только злое.

Вот вам и нужно их в страхе держать. – Девушка встала, спрятала стрелы, свистнула ждавших под скалой троих собак. – Побегу я на север. Пригоню хоть оленей тундренным печорцам. Незнаемые всю дичь по Усе перебили и распугали.

   – Нашла для кого стараться! – фыркнула старуха. – Печорцы тебе не молятся и не знают о тебе.

   – Зато знают росы. Они на север идут, а печорцы – им друзья.

Зашло солнце, и тьма опустилась на лес, заваленный трупами людей и нелюдей. У костра на берегу Подчерья под раскидистой елью собрались волхвы и волхвини. Здесь же были Сигвульф и оба грека. Старая Потось пристраивала на огонь котёл, чтобы сварить пельменей. Аристей, восседая на ветке ели, говорил:

   – Вы видите, сколь не правы считающие солнечный свет благим, а лунный – злым. Ведь только соединив эти два света, мы смогли одолеть трёхликую богиню.

   – Однако оборотни опаснее всего в полнолуние. Тогда сила луны заставляет их превращаться в зверей и идти убивать, – сказал Сигвульф.

   – У вас, немцев, может быть и так, – возразил Волх. – А я сам волколак и знаю: оборотить человека или самому оборотиться можно в любой день, если только знаешь как. Это ваши вервольфы, как попадутся, врут: не мог-де не убивать, час такой пришёл.

   – Какое там полнолуние! – поддержала мужа Милана. – Злые ведьмы опаснее всего, когда луны вовсе нет. А в полнолуние любое дело лучше делать, это все знают.

   – В Египте считают, наоборот, что солнце – это злой Сет, а луна – благой Озирис, – заметил Хилиарх.

Аристей возмущённо взмахнул крыльями:

   – Это мнение не египетских жрецов, а александрийских греков-недоучек. Назвать Солнце злом для египтянина – величайшее кощунство. Сет – это жара, засуха, бездолье, это гибель. А Озирис – это влага и жизнь.

   – Чтобы наслать засуху, ведуны призывают не Даждьбога, а Змея, что всю воду выпивает. Урожай не от солнца пропадает, а от того, что ни облаков, ни дождей, – сказала Лютица.

   – Свет един, и един огонь, – заговорил Вышата, протянув руки к пламени костра. – В солнце, луне и звёздах, в очаге, на жертвеннике и в этом костре. Жрецы арьев учили: Митра – бог не только солнца, но и луны, и звёзд. Раньше солнца восходит он над Золотой горой, когда небо на востоке начинает светлеть. Он никогда не спит, и мириадом очей всё видит даже ночью.

   – Да, Мир-сусне-хум мир объезжает и днём, и ночью, всё видит, никакое зло от него не укроется, – кивнул Зорни-шаман.

   – Огонь един в солнце и в молнии, – продолжал Вышата, достав священную секиру. – На этой секире – знаки Солнца и Молнии, и она поразит любого злого духа. Метать молнии могут и Даждьбог, и Ярила.

   – Мир един. Возникает он из огня и вновь исходит в огонь. Так учил Гераклит из Эфеса, – вдохновенно произнёс Хилиарх.

   – Этому его учили персидские маги, а их – жрецы арьев. Я же это знал ещё в Экзампее, от жрецов Солнца, – тихо заметил Вышата.

Этот обычный костёр из трескучих еловых веток с закипающим на нём котелком сплачивал их всех, как святыня жрецов. Сейчас они ещё больше чувствовали себя воинами одной святой рати, не дающей Тьме поглотить земной мир. Воцарившееся было благоговейное молчание нарушила Потось. Высыпая пельмени в котелок, она небрежно произнесла:

   – Мы всё это знали и без вас, мужчин. Всякий свет и огонь – от Золотой Бабы, Матери Мира. Она – во всём.

   – Да, – кивнула Лютица. – Лада, Великая Богиня – во всех трёх мирах. Мировой Дуб, что растёт от преисподней до неба, был прежде всех времён. Она – душа этого дуба.

   – Сын её Род – тоже во всех трёх мирах, – возразил Вышата. – Он – огонь, свет и жизнь. Его одного из богов зовут просто Богом.

   – Единство мира – в Боге. В этом согласны Платон, стоики и иудейские мудрецы, – вставил Харикл. В философии бронзовщик кое-что смыслил.

   – Мир един, и его единство – в добром, а не злом начале. И нет в нём места, где со злом нельзя бороться, где добрые боги не властны, – сказал Аристей.

   – А кто не верит – пусть станет у нас на пути, – произнёс Лунг-отыр, воинственно тряхнув чёрной косой. Пламя костра отсвечивало в серебряных драконах на его панцире.