Текст книги ""Фантастика 2025-116". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Сергей Гладышев

Наконец наверху застучали конские копыта, и с кручи стали не спеша спускаться окруженные дружинниками и варягами князья Руси. Их красивые лица, обрамленные белокурыми волосами, выглядели одинаково гордо и самоуверенно, словно никто в этом мире не мог сравниться с ними в могуществе и богатстве. На Аскольде был расшитый грифонами алый плащ из дорогой царьградской парчи, Дир щеголял кафтаном китайского шелка с вычурными серебряными застежками. Северные гости не должны были сомневаться в благополучии своих родичей-конунгов.

Вдруг резко хлопнуло полотнище. Улеб Каницарович развернул стяг с золотым соколом. Северяне расступились, и вперед вышел Олег, держа на левой руке Игоря и сжимая в правой варяжский меч.

– Хоскульд! Дир! Не забыли меня? Это я, Хельги Норвежец, чью усадьбу в Согни-фьорде вы сожгли, чью сестру Ефанду обесчестили. Теперь Ефанда – мать Ингвара Рориксона, конунга Гардарики, а я – великий ярл.

Аскольд снисходительно улыбнулся.

– Да, мы тогда были отчаянными молодцами. А теперь мы – конунги Русиланда и можем заплатить тебе любую виру.

– Хотя, по правде сказать, ты всем обязан нам. Если бы мы не разорили твое гнездо, ты бы не пошел в дружину Рорика и не стал братом королевы и ярлом, – рассмеялся Дир.

В словах братьев не было и тени издевки. Сильные сами устанавливают себе законы – вот что вынесли они из викингских походов.

А Олег заговорил уже по-славянски. Слова, годами выношенные в душе, падали, словно удары молота.

– Вы не князья, и не рода княжьего. Это я – княжьего рода. А вот – Рюриков сын!

Серыми молниями сверкнули клинки Вылко и Радо, и два последних Киевича пали мертвыми на белый прибрежный песок. А из ладей уже выскакивали с мечами наголо словене, чудины, варяги… Из киевлян первым опомнился дородный седобородый боярин Житомир.

– Русичи! Отомстим за наших князей! Не пойдем под чухну белоглазую! Смерть Рюрикову ублюдку! Киевская дружина ощетинилась мечами. Вдруг из ее рядов вышел Милонег и стал лицом к своим, широко разведя руки.

– Стойте! На кого мечи подняли? Это же наш Радо. Дир его за правду из дружины выгнал. А вот Творимир, праведнее его в Киеве нет. От кого это Русь защищать – от таких же славян, как сами?

Один за другим дружинники вкладывали мечи в ножны. Житомир обернулся к варягам.

– Сыны Одина! Помните присягу! Но Скегги Задира уже ревел медведем:

– Что?! Умирать за двух дураков, да еще дохлых? Ноги нам пора уносить из этого Киева, пока горожане нас не разорвали!

Горечь и презрение исказили лицо боярина.

– Кончилась Русь! Некому ее оборонить. Не осталось в русичах благородной сарматской крови, одна рабья, славянская. И вера Христова вам на пользу не пошла. Так будьте же рабами язычникам, чухонцам, варягам! Только на это вы и годны!

– Ты бы про свой сарматский род вспомнил, когда чужую веру принимал, – сурово сказал Олег. – А теперь иди прочь от народа, который поносил. Иди в чащи, в трясины и молись там хоть Христу, хоть черту болотному!

Громкий стук копыт заставил всех обернуться в сторону города. Вдоль берега, отчаянно нахлестывая коней, скакали Михаил с Ильясом-сарацином. Владыка, в одной лишь забрызганной грязью рясе, со всклокоченными, разметавшимися волосами, походил на демона, вырвавшегося из ада. Соскочив с коня и увидев трупы князей, он поднял обеими руками панагию и громко возгласил:

– Грешники! Сыны погибели! Сейчас вы узнаете, что значит посягать на данных Христом благоверных князей… Бог явит ныне великое и грозное чудо…

– …Избавит людей от тебя, беса в людском обличье. – Радо шагнул вперед с Творимировой секирой в руке. – Я, боярин Радо Громович из рода Укиль, мщу тебе по правде за род свой.

Увидев священную секиру, Михаил с диким, звериным стоном упал на колени, закрываясь панагией. Сияющее лезвие разнесло икону и обрушилось на голову епископа.

– За Русь! За Болгарию! За всех погубленных тобой!

Недвижным трупом скорчился у ног громовича черный владыка Руси, и кровь смешалась с грязью на его рясе. С отвращением, будто раздавив мерзкую тварь, Радо отошел в сторону. Но тут же над мертвецом встала черная тень и приняла вид человека в черной с серебром хламиде, с бледным лицом, полным презрения ко всему миру.

– Невежественные варвары, вы способны победить мою телесную оболочку, но не мой дух. Не вашему глупому речному богу удержать его в амфоре. Не вам, рабам плоти, справиться с высшими духовными силами, которые вы неспособны познать. Молитесь своим богам-демонам или Христу – скорее они сжалятся над вами, чем тайные силы, которыми я владею. – И ольвийский иерофант зловеще вытянул руку, усаженную перстнями.

И тут, отстранив Радо, вперед вышел Творимир. Расстегнув вышитую сорочку, он двумя руками поднял перед собой маленький золотой оберег.

– Маркиан, сын Зенона! Да не станет ни тебя, ни души твоей!

Оберег вспыхнул ослепительно, будто маленькое солнце. Лицо Маркиана исказилось, призрачное тело задрожало и распалось на темные клочья, а потом и они растаяли без следа.

– В кого мы верили! Кого слушали! Черный Бес Киевом владел!

Дружинники срывали нательные кресты, швыряли оземь.

– Крест святой под ноги бросать – грех, то знак Даждьбога, – остановил их Творимир.

Ильяс воздел руки к небу, затем провел ими по бороде.

– О Аллах милостивый, милосердный, благодарю тебя за то, что избавил меня от рабства у этого проклятого!

– А ведь ты давно мог разоблачить все его темные дела, – сказал по-арабски Творимир. Сарацин надменно взглянул на него.

– Аллаху виднее, какими муками и через кого карать вас, неверных.

– Слуга хозяина стоит, – покачал головой волхв. Олег тем временем отдавал распоряжения:

– Варягам Аскольдовым выдать жалованье за месяц вперед, и чтобы ноги их в Киеве не было! Если кто в городе крикнет сдуру дворы грабить, крещеных или там хазар, – всыпать крикунам плетей. Оврама Мировича – в железа, богатства его опечатать. Пусть знают: я не боюсь ни кагана, ни кагала, ни чернокнижия!

Волхв задумчиво глянул на тело епископа.

– Где же твоя настоящая душа? Пожрал ли ее бес? Или отправил вместо себя в пекло? Тогда ты, верно, увидел там своего Христа.

– Скажи, что за оберегом истребил ты Черного Беса? Или… мне нельзя об этом знать? – несмело спросил Радо.

– Теперь – можно. Это монета Савмака, царя скифских рабов Боспора. На ней – лик Гелиоса-Даждьбога. То – знак тайного Братства Солнца. Из века в век борется оно с Чернобоговыми слугами, чтобы правда Даждьбожья не уходила с земли. Оберег этот силен не сам по себе, но силой Солнца, что проходит через него. Не всякому можно ту силу вызвать и не всегда… Скажи, Радо Громович, готов ли ты стать секирой Даждьбожьей, мечом Перуновым на земле?

– Готов! Род мой такой!

– Иного от тебя и не ждал… Послужи пока что Олегу, а потом – в Болгарию. Владимир Хросате, сын Бориса, втайне предан отеческим богам. Ему верные люди нужны будут… А сейчас отсеки у бесова тела руки с кольцами. Чтобы Перстни Зла уничтожить, не один день волхвовать придется. Да быстрее, пока еще один нечистый туда не вселился да не принялся Русь крестить! А ты, Вылко, руби скорей осину на кол да на дрова.

Кому-то и впрямь не терпелось освоить тело владыки: из рукавов рясы выглядывали когтистые чешуйчатые лапы с перстнями на пальцах, и зловещие искры уже вспыхивали в резных камнях.

Аскольда похоронили здесь же, в Угорском. Дира – в поле у града, там, где полтора века спустя Ярослав поставил церковь святой Ирины. Но никому и никогда не удалось обрести мощи первого епископа и крестителя Руси.

ЭПИЛОГ

Тихая, ясная зимняя ночь опустилась на город Ростов. Два десятка мужиков пробирались самыми неприметными улочками к владычьему двору. Одни с виду были обычными небогатыми горожанами, других же, сразу видно, в глухом лесу лучше было не встречать, если черт послал богатство не слишком праведное. Трое были при мечах, у других из-за пазухи выглядывали топоры, из-за сапог – ножи, третьи сжимали в руках дубины. Когда впереди показался крепкий дубовый частокол двора, все остановились, сгрудившись в узком темном переулке. Вперед вышел подросток в латаном кожушке, с ножом за поясом, бесшумно подобрался к ограде, подпрыгнул, ухватился за остро заточенные концы толстых бревен и так же неслышно перелез во двор.

В архиерейском доме светилось лишь одно окошко. Парень подкрался к нему и сквозь слюду разглядел сидевших при свече дружинника с окладистой бородой и тщедушного попа. На столе стояли резной деревянный ларец и вместительная корчага, лежали пергаментные свитки. Дружинник, подпирая кулаком голову, вертел в руке деревянный кубок. Поп в раздумье перебирал жидкую бородку. Парень прислушался.

– Вот и все, Мелетий. Приедет владыка, может быть, и завтра волхва мучить будет, потом сожжет, и свитки вместе с ним. И растают в дыму деяния Ардагастовы и Громовичей. А мы что… Не мы будем жечь и мучить – владычьи холопы да чернецы. Мы как тот индиец, что Чернобогов храм стерег, пока там чертей людьми кормили.

– Стерег, покуда не пришел Ардагаст, воин божий…

– Вот он и к нам пришел. Поверишь ли, оглянуться боюсь: вдруг встанет он, златоусый, как сам Перун, и спросит: «Каким богам служишь, русич?»

Поп втянул голову в плечи и поспешно, мелко перекрестился.

– Ты крестишься, а у меня вот и рука не поднимется знамение сотворить. Крест-то святой и язычники чтут. Язычники… А мы что, другим языком говорим? – Дружинник стукнул кубком по столу. – Да если хоть половина, хоть четверть того, что здесь написано, правда, значит, не Богу мы служим – Сатане, Чернобогу! Леонтий – разве пастырь духовный? Истязатель, Диоклетиан-мучитель, что святого Егория терзал!

– Навуходоносор, Даниила в огненную печь ввергший! А мы при нем – будто халдеи бесовские. И кабы только мучил, а то ведь не раз я у него видел книги, греческие и латинские, а в них чудища всякие, да чертежи, да знаки, что и у нас колдуны режут, прости, Господи! – перекрестился снова поп.

– То-то мне, как владыку вспомню, видится то брахман нечестивый с трезубцем, то чернокнижник ольвийский. А вдруг, упаси Господь, не сгинула тогда его окаянная душа, да теперь новое тело нашла?

– Господи Иисусе! Помню… да, помню: говорил Леонтий с немцем заезжим про какие-то семь перстней. Не те ли самые, бесовские? – Поп рухнул на колени, принялся истово креститься. – Святой, крепкий! Святой, бессмертный, помилуй нас! Где вера моя? Перед медведем Велесовым не дрогнула, а от ларца со свитками пошатнулась.

Десятник решительно поднялся, сложил свитки в ларец.

– Пошли! Если не знаем, где добро искать, так хоть злу не дадим совершиться. Он достал ключ и отпер чулан:

– Вставай, волхв.

– Что, вернулся уже Леонтий?

– Нет еще. Вот ты и уходи, пока не поздно. И ларец возьми.

– А вам что будет?

– Да кто на нас думает, на тех, кого все язычники клянут? Скажем: обморочил-де Лютобор чарами. Если и не поверят, подумают, что забыл я по пьяному делу чулан запереть. Ну сотником не сделают, хоть давно уже пора.

– А у меня приход и без того такой, что дальше не сошлешь, – сказал Мелетий.

Паренек тенью скользнул в дальний угол двора, к калитке. Из дома вышли дружинник, поп и черноволосый волхв в белом плаще, с ларцом в руках. Они подошли к калитке и словно бы не удивились, что та уже открыта и из-за нее выглядывают бородатые мужики с мечами и дубинами. У калитки волхв обернулся:

– А я и впрямь мог вас обморочить да уйти, и давно. Только перед светлыми богами больше заслуги просветить людей.

– Да мы и так люди не темные, книжные, – возразил поп.

– Небось все Писание прочли? – лукаво усмехнулся Лютобор.

– Я-то Евангелие только читал, да Псалтырь, да еще про войны – Судей, Царства, – смутился Щепила. – Вот Мелетий,…

– Да я тоже всего не читал. Нет ведь нигде Писания одной книгой, разве у греков…

– Что я говорил? Вера ваша – от невежества. Да как вы стали христианами-то?

– Ну как? От роду православные мы: отец мой был попом, и дед. Прадеда мальчонкой крестили при Владимире.

– А мой пращур крестился еще при Игоре.

– А до него, что, пращуров не было? Или бог знать не велит? Бог, что темноту любит, зовется Чернобог. Потому и ненавистно ему Братство Солнца.

– В нем, поди, одни язычники? – спросил Щепила.

– Там не допытываются, молишься ты одному богу, или трем, или тридцати трем. Лишь бы среди них Разрушителя не было. Иное спрашивают. Веруете ли, что есть Свет, Добро, Правда? Что миром правит не Тьма, не Кривда, не Ложь?

– Веруем! – тихо, но твердо сказали десятник и поп.

– Веруем! – отозвались мужики из-за калитки.

– Это и есть Белбог и Чернобог, Бог и Сатана. Веруете ли, что есть Солнце и Гром на небе, а сила их – в душах праведных?

– Веруем!

– Значит, можем еще встретиться по-хорошему. До свиданья, воин! До свиданья, священник! Да помогут вам светлые боги!

* * *

Среди бескрайнего заснеженного леса, на холме, под сенью вековых дубов, стояли три деревянных бога: Мать-Макошь с турьим рогом в руках, златоусый Перун с мечом и Даждьбог в венце золотых лучей. Вокруг ограды святилища и внутри ее лежали тела дружинников и крестьян. Кровь алела на истоптанном снегу. Привалившись спиной к каменному жертвеннику, сидел худой узколицый человек в изорванной и окровавленной шелковой рясе. Сурово смотрели на него резные лики богов, и так же суровы были взгляды вооруженных топорами, рогатинами и луками лесовиков. Две рогатины упирались ему в грудь. Золотой, с каменьями, наперсный крест был погнут и иссечен, эмалевая панагия сорвалась с цепочки. Но в глазах епископа ростовского не было и тени христианского всепрощения – лишь неукротимая злоба и ненависть.

– Какие муки для меня приготовили, идолослужители? Усердствуйте, старайтесь: я за них обрету рай, а вы – ад.

Лесовики расступились, давая дорогу черноволосому волхву в белом плаще, с мечом в руке.

– Лютобор? Мне донесли, что ты схвачен. Чарами освободился, сын погибели?

– Чарами. Такими, какими ты не владеешь и владеть не будешь. И книга хорезмийская уже у нас. Не найти вам, чернокнижникам, дороги на Восток к проклятым местам, не набраться там злой силы.

– Зато до семи перстней вам теперь не добраться.

– Перстни Зла уничтожил Творимир, а те, за которыми ты охотился, – поддельные, им и двух веков нет. Есть и в них злая сила, да не та.

– Кончились твои чародейства, бесов жрец! – зашумели лесовики. – Суди его, святой человек! Лютобор достал старинный бронзовый нож.

– Кто ловит зверя в чужом лесу – платит серебром. А кто ловит души человеческие насильем и обманом – платит жизнью. Ты будешь принесен в жертву светлым богам. И не надейся после смерти по земле бродить и слушать, как тебе, священномученику, молиться будут. Я твою черную душу в самое пекло проведу, ни с какими заклятиями по дороге не сбежишь.

– Это вы еще можете. Только Русь вам уже не раскрестить. Опоздали! Православная теперь святая Русь.

– У вашей веры есть начало, будет и конец. А наша пребудет, пока светит Солнце, гремит Гром и пылает Огонь-Сварожич, покуда есть святая Русь.

Дмитрий Дудко
Ардагаст, царь росов

Глава 1
БИТВА ЗА АРКАИМ

Тёплый летний ветерок гнал чуть заметные волны по седому ковыльному морю. Однообразие равнины нарушали лишь вздымавшиеся то тут, то там курганы да зеленевшая осокой и камышом долина обмелевшей от жары речки. Не было видно ни сёл, ни стойбищ. Без пастуха шёл к водопою табун диких коней-тарпанов – рыжих, со стоячими тёмными гривами. Следом двигалось стадо горбоносых сайгаков. Казалось, нет в мире ничего, кроме этой белой равнины и ярко-голубого свода над ней, и сам мир – лишь круглая голубая юрта повелителя мира, которого скифы зовут Отец, тохары – Мудрый Владыка, гунны – Небо-царь.

Утопая в ковыле до самых подпруг, до блестящих серебряными и бронзовыми бляхами сбруйных ремней, вслед за табуном диких коней неспешно двигались к реке два десятка всадников на стройных породистых конях, в облегающих шерстяных кафтанах, штанах и остроконечных башлыках. Все были при мечах, коротких акинаках[40]40
  Акинак – короткий (40—60 см) скифский меч.


[Закрыть] и луках, а многие ещё и с копьями. У сёдел позвякивали снятые из-за жары доспехи. Впереди ехал голубоглазый юноша с золотистыми волосами до плеч и щёгольски закрученными тонкими усами. На его коротком красном плаще, скреплённом позолоченной застёжкой, была вышита золотом тамга-трезубец[41]41
  Тамга – знак собственности (тавро), родовая эмблема.


[Закрыть]. Рукоять и ножны длинного меча были аккуратно обшиты кожей. Рыжего коня ферганских кровей вместо чепрака покрывала тигровая шкура. Распахнув синий кафтан и подставив загорелую грудь ветерку, юноша беззаботно напевал сарматскую песню, раздольную и тягучую, как сама степь.

Молодого предводителя отряда сопровождали воин богатырского сложения с очень смуглой кожей и густыми чёрными усами и красивая молодая женщина, круглолицая и узкоглазая, с распущенными по плечам пышными чёрными волосами. Воин был вооружён индийским двуручным мечом-кхандой, женщина – небольшим луком и кривым греческим мечом-махайрой.

   – Послушай, Ардагаст, – обратилась женщина к предводителю. – Мы, кажется, ехали на запад, в твою землю? А забрались на север, к самому Уралу.

   – Разве плохо? – усмехнулся тот. – Там, на юге, все пески да верблюжья колючка. А здесь хорошо – как у нас на Днепре!

   – Да? – сощурила она раскосые глаза. – А по-моему, ты просто любишь шататься по чужой степи и лезть в чужие свары. Мы были дружинниками великого царя кушан, а стали какими-то бродягами.

   – Ну, нет! Эта степь нам не чужая. Скажи, Ларишка, откуда пришли твои предки – тохары?

   – Они жили на Золотом Алтае и в степи к югу от него, до самой Гоби.

   – А твои предки, Вишвамитра? – обернулся Ардагаст к смуглому воину.

   – Мы, арьи, жили на севере, у высоких Рипейских гор, где ночь длится полгода.

   – Может быть, это и есть Урал? Говорят, дальше к северу он гораздо выше и тянется до страны, где зимой солнце не восходит... Ну а племя моей матери – росы – пришло на Днепр с востока, из-за Ра-реки[42]42
  Ра (Рас, Рос) – Волга.


[Закрыть]. Значит, вся эта степь – наша! – Он широко взмахнул рукой. – Вся, от Дуная, который стерегут легионы Веспасиана, до стены, за которой прячется Сын Неба Мин-Ди! Она так велика, а её люди так храбры, что никто не может её покорить. Дарий Персидский пытался, да еле ноги унёс от великого Быстрого Оленя, царя сколотов-пахарей, а он – предок моего отца.

   – И мы здесь – не бродяги и не разбойники, а воины Солнца! – гордо произнёс Вишвамитра. – Разве мы обнажали мечи ради одной лишь добычи?

   – Всё-таки пусто тут как-то, – вздохнула Ларишка. – За целый день не увидишь ни города, ни сёла, ни даже кочевья. Я смеялась над кушанами, которые не видели степи, а сама была в ней только раз, когда ездила с отцом за Яксарт[43]43
  Яксарт – Сырдарья.


[Закрыть].

   – Было бы о чём жалеть! – махнул рукой индиец. – Города! Я имел там всё, что можно купить за деньги, пока однажды не проиграл в кости своё достояние и себя самого.

Ардагаст взглянул из-под ладони на возвышавшийся над рекой холм.

   – А вот города тут были. Там, на холме, городище.

Из-за холма вдруг явственно донеслись крики, ржание коней, звон железа. Раздался свист – жуткий, пронзительный, врывающийся в душу. Ларишка вздрогнула, стиснула рукоять махайры:

   – Так свистят стрелы гуннов!

   – Дружина! Надеть всем панцири и кольчуги! – скомандовал Ардагаст. – Посмотрим, кто тут воюет и с кем. Кому в степи места мало...

Мимо остановившихся в нерешительности сайгаков и диких коней отряд подъехал к реке, обогнул городище. Под обрывом, среди камышей и осоки, сражались две сотни всадников. Сарматы в доспехах и коротких плащах, прижатые к обрыву, отбивались от низкорослых людей, у которых из-под кольчуг выбивались полотняные рубахи, а из-под шлемов – длинные чёрные косы. Над косоплетами колыхался бунчук[44]44
  Бунчук – знамя кочевников в виде одного или нескольких конских хвостов на древке.


[Закрыть], увенчанный медвежьей головой. Порыв ветра развернул над сарматами знамя – красное, с золотым трезубцем.

   – Тамга росов! Моего племени! – Меч серой молнией взвился над головой Ардагаста. – Дружина, за мной!

Не оборачиваясь, он погнал коня вперёд. Следом устремилась вся его небольшая, но испытанная дружина. Сердца воинов с косами дрогнули, когда спереди и сзади одновременно раздался грозный сарматский клич «Мара!» – «Смерть!». А кушанские копья с длинными наконечниками уже вышибали врагов из сёдел, пробивая кольчуги. Тяжёлый двуручный меч индийца крушил шлемы и панцири. Предводитель гуннов, до того спокойно стрелявший из лука в сарматов, обернулся и послал в Ардагаста стрелу. Пущенная из мощного лука стрела могла пробить панцирь, но была на лету сбита мечом тохарки. Выстрелить снова вражеский вождь не успел. Длинный меч Ардагаста разрубил его лук, потом плашмя ударил по остроконечному шлему, и его владелец рухнул с коня, не успев обнажить меч.

Потеряв вождя, нападавшие с испуганными криками погнали коней на север, за реку. Самых нерасторопных настигли стрелы и арканы противников. Победители собрались у высокого кургана к северу от городища. Предводитель сарматов – крепкий старик с пышной белой бородой, из-под которой выглядывала золотая гривна[45]45
  Гривна – металлический обруч, шейное украшение.


[Закрыть], – приветственно поднял руку:

   – Я – Распараган, царь восточных росов. Кто ты, отважный воин? Ты одет по-кушански, но на тебе сарматский плащ с тамгой нашего племени.

Юноша с достоинством выпрямился в седле:

   – Я – Ардагаст, сын Саумарон, царевны западных росов, и Зореслава, потомка великих царей сколотов-пахарей. А это моя жена Ларишка, дочь чаганианского князя.

   – Кем же тебе приходится славный Сауасп-Черноконный, царь западных росов, победитель скифов и венедов[46]46
  Венеды – западные славяне.


[Закрыть]? И где сейчас живут наши западные родичи?

На поясе царя блестели золотом и бирюзой две застёжки в виде тигра с грифом, вцепившихся в быка и друг в друга. Ардагасту вспомнилось: чернобородый всадник на чёрном коне в серебряной сбруе презрительно глядит на него, семилетнего, и цедит сквозь крепкие белые зубы: «Раб, тебе никогда не быть ни царём, ни князем. Живи среди рабов, кровь которых в твоих жилах». На плаще у чернобородого – точно такие же застёжки. С ним дружинники в доспехах. А за спиной у Зореславича – только угрюмые венеды в белых сорочках, с рогатинами и топорами, да ещё дремучий лес. Ардагаст вскинул голову, отгоняя воспоминания, и смело взглянул в глаза Распарагану.

   – Западные росы живут на землях по Днепру, Роси и Тясмину, которые завоевал Сауасп, брат моей матери. Он лучший полководец великого царя Фарзоя. Но даже из сарматов многие ненавидят моего дядю за жестокость, алчность и подлость.

   – Если ты гнушаешься таким родичем, – нахмурился Распараган, – то твой отец, верно, не меньше чем царь?

   – Я не могу гнушаться родом своей матери, хоть дядя и позорит его. А царей у венедов нет. Мой дед Властимир был великим старейшиной племени полян.

Царь восточных росов вдруг прищурил глаза и хитро усмехнулся в белую бороду:

   – Слыхал я о каком-то Ардагасте, дружиннике, что принёс Куджуле Кадфизу, князю кушан, солнечный амулет Атарфарна, великого мага, и тем помог Куджуле одолеть людей-змей.

   – Вот после этого Куджула и стал великим царём, а Ардагаст – моим мужем, – задорно откликнулась Ларишка.

   – А ещё я слыхал, как этот Ардагаст помог Виме, сыну Куджулы, в одну ночь похитить в Индии двух невест-царевен, а потом одолел грека Стратона, владевшего оружием богов, – продолжил Распараган.

   – Клянусь Кришной, всё это правда. В ту ночь я, кшатрий[47]47
  Кшатрии – одно из двух высших сословий в Древней Индии, образовавшееся из военно-племенной аристократии.


[Закрыть] Вишвамитра, рядом с Ардагастом сражался с демонами, а в битве со Стратоном нёс знамя Солнца, – сказал индиец.

   – Теперь вижу: в тебе кровь росов – «сияющих, как Солнце», если ты совершил такие подвиги во славу его, – довольно улыбнулся восточный рос западному.

   – С кем же ты сражался сегодня, отец? – почтительно спросил Ардагаст.

   – С самыми мерзкими трусами и ворами, какие только есть в лесу и степи. С востока пришли гунны, и манжары[48]48
  Манжары – предки манси и мадьяр (венгров), составлявшие в начале н.э. один народ.


[Закрыть], тупые лесные медведи, обнаглели до того, что вместе с ними стали грабить наши кочевья и захватывать скот даже к западу от Урала. Ты сейчас поймал Бурибая, брата вождя гуннов. А мои люди – Хурьянга, двоюродного брата манжарского князя Лунг-отыра[49]49
  Отыр – богатырь, витязь, князь (угор.).


[Закрыть].

Бурибай и Хурьянг походили друг на друга: низенькие, скуластые, узкоглазые. Только у гунна со стриженой головы свисали не одна, а две косы, и одет он был гораздо роскошнее: в шёлковый кафтан и расшитые драконами шёлковые шаровары невероятной ширины. Но глядели оба на победителей смело, даже вызывающе.

   – Да, – важно кивнул Бурибай, – мой брат Бейбарс – второй в державе гуннов после Сына Бога, рождённого Небом и Землёй, поставленного Солнцем и Луной. Брат даст за меня большой выкуп, а Сын Бога будет рад принять тебя, отыр Ардагаст, в число своей служилой знати. Клянусь Тенгри-ханом, ты достигнешь ещё большего, если будешь другом мне и Бейбарсу.

Росич, удивлённый наглостью гунна, ничего не ответил. А тот, не смущаясь, обратился к Ларишке:

   – Ты дочь тохарского князя, женщина-джигит? Малые тохары на реке Тарим с радостью служат нам: иго Сына Бога легче ига Сына Неба и его чиновников...

   – Ардагаст, муж мой, не подаришь ли ты мне этого пленника с его выкупом? – ласкающей пантерой промурлыкала тохарка.

Ардагаст молча кивнул, зная: в такие моменты супруге лучше не перечить. Горящий взгляд Ларишки впился в самодовольно-важное лицо гунна.

   – Какой выкуп ты дашь мне, гуннский шакал, за наш Золотой Алтай? За разграбленные курганы моих предков?

Молнией мелькнул кривой меч, и черноволосая голова с двумя косами полетела в ковыль.

   – Ответ врагу, достойный царицы! – довольно разгладил бороду Распараган. – Не буду и я брать выкупа с этой лесной росомахи Хурьянга – кроме его жизни. После захода солнца я принесу его в жертву Саухурону, Чёрному Солнцу. А сейчас вы все мои гости! Не будем гоняться за трусами – загоним лучше вон то стадо сайгаков. И дрофы здесь в камышах такие – до самого Тобола лучших не найдёшь. А вечером устроим славный пир!

И охота, и пир действительно вышли на славу. Добытые своей рукой жирная сайгачатина и нежное мясо дроф казались вкуснее всех индийских яств, поданных во дворце смуглыми полуобнажёнными рабынями. Был тут и лошадиный сыр, и овечий, и сладкое хорезмийское вино. Лихо плясали под звуки бубна сытые воины. А царь росов неторопливо рассказывал:

   – Эта земля древняя и славная. Только мы, сарматы, знаем это. То городище над рекой – остатки Синташты, великого города арьев. К западу отсюда, у самых гор, лежат развалины священного города Аркаима. А в этом кургане погребён Кришнасурья, непобедимый воин. Мы зовём его Саухурон – Чёрное Солнце. Он был самый великий из царей арьев, но и самый грешный. После него беды обрушились на эту землю: суровая зима, затем – потоп от растаявших глубоких снегов. Одни арьи ушли на юг, другие – наши предки – остались. Но городов с тех пор тут не было.

   – Кришнасурья... – задумчиво произнёс кшатрий. – Господь Кришна, которого я почитаю, есть Солнце. На земле он родился и царствовал у нас, в Индии. Но у Господа было много воплощений...

   – Я знаю одно: лежащий в этом кургане достоин поклонения. Приносящим ему жертвы он дарует мужество и победы, но только потомкам арьев, – сказал Распараган. – Иногда он выходит из кургана. Следом восстают из могил его дружинники, и тогда горе тем, кто встанет на их пути!

Стемнело, и сарматы стали полукругом у подножия кургана. Два воина подвели Хурьянга под руки к большому бронзовому котлу. Почему-то Ардагасту стало жаль пленника, словно тот был ему роднёй. Низенький чернявый воин был совсем не похож на высоких русоволосых венедов и в то же время напоминал их: то ли холщовой рубахой, то ли молчаливым спокойствием перед лицом смерти. И совсем уж не нравились Зореславичу слова царя росов насчёт «тупых лесных медведей».

Распараган воздел руки к кургану:

   – О Саухурон, великий воин! Я жертвую тебе пятерых коней и Хурьянга, самого знатного из пленённых мною манжаров. Если тебе угодна жертва, о Солнечный Царь, даруй мне победу над его братом Лунг-отыром. Да удастся мне сжечь его городок, пленить его женщин и детей, разграбить его святилище, где приносят в жертву сарматов, и тогда я принесу тебе и Солнцу ещё большую жертву: людей и скот, меха и серебро!

Воины повалили арканами пятерых коней и задушили их удавками. Потом не без труда поставили на колени манжара. Распараган обнажил акинак. Хурьянг выкрикнул – сначала на своём языке, потом по-сарматски:

   – Мир-сусне-хум, За Людьми Смотрящий Человек, Солнечный Всадник, ты всё видишь – спаси моё племя, отомсти за мою смерть!

   – Михр-Солнце – наш бог, он помогает росам, – хищно осклабился Распараган и перерезал горло пленнику. Затем собрал его кровь в котёл, отсёк голову и правую руку, положил их на склон кургана и вылил туда же кровь.

Вдруг кровь закипела, взметнулась красным пламенем, и насыпь расселась. Показалась бревенчатая стена, потом и она распалась, и стала видна небольшая комната, залитая странным красноватым светом. У стены стояла лёгкая боевая колесница. Запряжённые в неё кони – два вороных и два красных – неподвижно лежали на полу. С деревянного ложа поднялся высокий, сильный воин, одетый, подобно сарматам, в кафтан, штаны и высокий башлык. Свисавшая из-под башлыка длинная прядь волос отливала золотом. На красной коже кафтана выделялись два чёрных креста с загнутыми в одну сторону, посолонь[50]50
  Посолонь – по ходу солнца, т.е. по часовой стрелке.


[Закрыть], концами – знак Ночного Солнца. В руке у воина был бронзовый топор, у пояса – бронзовый кинжал и кожаный колчан, за плечом – большой лук. На шее блестела золотая гривна.

Сарматы разом опустились на колени и простёрли руки к кургану. Вишвамитра выступил вперёд, сложив ладони, и произнёс на санскрите:

   – Приветствую тебя, о, великий царь арьев!

   – Ты знаешь речь моего племени? – удивлённо вскинул брови Кришнасурья. – Где же оно теперь?

   – Мы, арьи, живём далеко на юге, за Индом. Наша речь изменилась, но к богам мы обращаемся только на древнем священном языке. Я – кшатрий Вишвамитра, почитатель Солнца – Господа Кришны. Скажи, о, владыка, не его ли ты воплощение?

   – Я тоже почитаю Солнце – Чёрное Солнце, Кришну Сурью, которое каждую ночь следует под землёй от заката к восходу. Не его ли зовёшь ты Кришной?

   – Господь Кришна – не только Солнце, но и весь мир и все боги. Но в земной жизни он был великим наставником людей. Он учил кшатриев воевать не ради земных богатств, власти и славы, а ради истины и добра, то есть ради Кришны. В этом дхарма – долг воина.

   – Странное учение! Неужели с ним согласится хоть один царь, хоть один воин? Разить врагов, угонять их скот, сжигать селения – вот радость и слава воина! Быть богатым скотом и оружием, властвовать над сильным племенем и неприступным городом – вот счастье воина! Растоптать чужое племя колёсами своих колесниц и тем возвеличить своё племя – вот долг воина!