Текст книги "Ульрика-вампир. Трилогия"

Автор книги: Натан Лонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 71 (всего у книги 72 страниц)

Глава 34
ВСТРЕЧА

Все обитатели Нульна, носившие форму, бросились на помощь императору: армия Нульна, городская стража, охотники на ведьм, личная охрана графини Эммануэль, рыцари и сеньоры из его свиты – все высыпали из города на северный берег реки, туда, где горели баржи.

Поднявшийся над кипящей рекой – как пар над сточной канавой – густой туман скрыл Ульрику от спешивших спасать императора. Их взгляды притягивало зарево пожара, освещавшее плывущий туман, оно походило на солнце, если смотреть на него сквозь покрытое инеем стекло. Вампир лишь ненадолго задержалась, выбирая из толпы охотника на ведьм, чтобы позаимствовать его снаряжение. Украденное пальто оказалось отличной идеей, и не только потому, что многое прикрывало. Раздеть именно охотника на ведьм Ульрика решила не ради того, чтобы отомстить за проведенное в башне время, а потому что – как она уже убедилась в прошлый раз – длинное пальто и широкополая шляпа служили пропуском, открывающим любые двери.

Она оказалась права. Это выяснилось у ворот Нульна, из которых продолжали вытекать толпы вооруженных людей. Но стражники преграждали путь всякому, пытавшемуся попасть в город.

– Никто не войдет, пока не отменят чрезвычайное положение, – услышала Ульрика слова стражника, адресованные подъехавшему кучеру. – Придется подождать.

– Что за чрезвычайное положение? – спросил тот. – Когда его отменят?

– Не твое дело. Чрезвычайное и точка. Это все, что тебе надо знать.

Ульрика прошествовала мимо них, как будто спешила на задание: низко надвинув шляпу, глядя прямо перед собой, шагая напряженно от яростного нетерпения. Стражник вскинул руку, вроде как собираясь остановить ее, но вместо этого отдал честь. Она не ответила тем же. Настоящий охотник на ведьм точно не стал бы этого делать.

В ламийских туннелях под городом тоже царила суета. Гонцы сновали туда-сюда, толкались у подземного входа в «Чашу Каронны», разнося слухи о судьбе Карла-Франца и новости о панике в городе. Однако, наблюдая за происходящим из теней бокового туннеля, Ульрика заметила, что, несмотря на всю эту сутолоку, между борделем и особняком Гермионы никакого сообщения нет. Значит, Гермиона в заведении, в гуще событий. Но с ней ли Фамке? Ульрика в этом сомневалась. Она, скорее всего, дома, еще оправляется от ожогов.

Ульрика поспешила на север. Пока повсюду царит хаос, а Гермиона занята, у нее есть возможность поговорить с Фамке, и лучшей уже не представится, а если ее нет дома, Ульрика найдет способ увидеться с ней, если даже для этого придется убить Гермиону и всех ее кавалеров-обожателей.

Нижний вход в особняк охранялся вооруженными ламиями. Ульрика прикинула, стоит ли напасть на них, и решила, что не стоит. Попасть внутрь не составит труда. Она ведь в розыске. Они сами втащат ее в дом, если она не пойдет добром. Лучше сохранить силы для того, чтобы потом пробиться наружу, – и, возможно, Фамке придется помочь ей. Ульрика, не скрываясь, двинулась к двери.

Женщины насторожились, когда она не подошла еще и на пятьдесят ярдов, уловив стук ее шагов. Но слух Ульрики был не менее острым, и она услышала, как они перешептываются.

– Охотник на ведьм? Здесь? – спросила та, что пониже, темнокожая тилийка.

– Охотник на ведьм, у которого не бьется сердце, – возразила вторая, платиновая блондинка ростом почти с Ульрику, и повысила голос: – Остановись и не приближайся, вампир! Назови себя и свое дело.

Ульрика сорвала широкополую шляпу и поклонилась, продолжая идти к ним.

– Ульрика Магдова-Страхова, к леди Гермионе по личному делу.

Женщины окаменели, услышав ее имя, и крепче стиснули оружие.

– Предательница, – прошипела блондинка.

– Сильванка, – выплюнула смуглянка.

– Нам приказано убить вас на месте, изменница.

– Тогда я умру, и никто не услышит тайны генерального плана Сильвании, поскольку открою ее я только леди Гермионе.

Ламийки замерли, размышляя.

Ульрика раскинула руки.

– Убейте меня, если должны, но Гермиона не поблагодарит вас. Уверена, ей бы хотелось сделать это самой.

Блондинка повела клинком, указав на пол.

– Бросьте меч и кинжал, отпихните их ногой в сторону и скрестите руки за спиной.

Ульрика послушалась, и тилийка, выступив вперед с тяжелыми железными наручниками, защелкнула их на запястьях Ульрики, пока блондинка держала меч у горла пленницы. Потом они втолкнули ее в пыльный, выложенный кирпичами туннель, за которым обнаружилась крохотная комната охраны, где на узких койках спали два раба.

– Просыпайтесь, – рявкнула блондинка. – Сторожите дверь, пока мы не вернемся.

Пока люди, моргая, очухивались, ламии потащили Ульрику дальше. Туннель закончился винтовой лестницей, ведущей наверх, к двери в погреб особняка Гермионы – темного помещения с арочным потолком, забитого сундуками, бочонками, мебелью и галантереей. Как только они там оказались, Ульрика закричала во весь голос:

– Фамке! Это Ульрика! Я здесь! Идите ко мне!

Тилийка двинула ее по уху, так сильно, что Ульрика упала на кучу мешков с мукой, после чего блондинка рывком подняла ее на ноги и встряхнула.

– Сестру Фамке нельзя беспокоить, предательница. Шагайте тихо, или я заткну вам рот.

– Фамке! Это Ульрика! Я здесь! Иди…

Блондинка ударила ее в живот – и, когда Ульрика задохнулась, сунула ей в рот скомканный носовой платок. Поверх тилийка намотала лоскут, чтобы кляп держался, и они выпихнули пленницу из кладовой в коридор, оканчивавшийся узкой лестницей, с крепкими дверями по обе стороны. Ульрика предположила, что это сейфовые помещения, где раньше хранились изысканная посуда и самые дорогие вина, но теперь кладовые превратились в тюремные камеры, запертые для надежности на толстые железные засовы.

Тилийка отперла одну камеру, отодвинула засов, а блондинка, втолкнув Ульрику в каморку, захлопнула дверь. Когда тяжелая перекладина со стуком встала на место, а ключ повернулся в замке, в крошечном зарешеченном окошке показалось ее лицо.

– Мы доложим леди Гермионе, что вы явились, когда она вернется, – с издевательской вежливостью проговорила она. – Так что отдыхайте до поры.

Когда шаги ламий затихли вдали, Ульрика огляделась. Клетушка представляла собой крохотный голый чулан без окон, прилечь в котором можно разве что на пол: ни койки, ни стула здесь не имелось. Не было и ничего, что можно использовать для побега или в качестве оружия. Если Фамке не услышала Ульрику, она может никогда отсюда не выбраться. Придет Гермиона, допросит ее – и убьет. И на этом все кончится.

Что же, она, по крайней мере, может подготовиться к моменту, когда за ней придут. Сперва, выпустив клыки, Ульрика разжевала кляп и выплюнула лохмотья носового платка. Потом легла на спину, поджала ноги, просунула скованные запястья под зад и медленно, дюйм за дюймом, переместила руки вперед. Цепь наручников была толстой и прочной, созданной специально, чтобы удерживать существ чудовищной силы, и в обычном состоянии она вряд ли смогла бы порвать ее, но кровь Отилии еще бежала по венам, и Ульрика решила, что справится.

Она принялась вращать левым запястьем, чтобы короткая цепь скрутилась и звенья плотно прижались друг к другу. Когда это случилось, Ульрика не остановилась.

Цепь заскрипела, края наручников больно впились в плоть, но с той болью, которую причиняли ей жгучие серебряные кандалы, эта сравниться не могла, и Ульрика просто пренебрегла ею. Несколько долгих минут она терпела давление, трясясь от напряжения и скрежеща зубами, но потом одно из звеньев с резким хлопком лопнуло – цепь порвалась.

Ульрика охнула от облегчения и несколько секунд массировала запястья, потом запустила когти под обруч браслета, но прежде, чем она успела сорвать его, в коридоре послышались шаги. Приближались два сердечных огня. Кто это? Почему к ней идут живые? Кто они? Ну, да кто бы ни были, эти живые станут мертвыми. Она прикончит их, едва они откроют дверь, и побежит искать Фамке. Ульрика наступила на разорванное звено, пряча его, потом завела руки за спину, как будто они все еще скованы.

В замке повернулся ключ, засов отодвинули, и дверь распахнулась. Ульрика приготовилась прыгнуть, но люди остались снаружи, а в камеру ступила фигура в черном саване, без огня в сердце – и без лица.

Ульрика встревоженно попятилась.

– Кто вы? Что вам надо? Я буду говорить только с леди Гермионой.

Фигура остановилась посреди каморки, пристально глядя на пленницу. Теперь Ульрика видела, что каждый дюйм тела под саваном забинтован черной льняной тканью. Перевязаны были даже когтистые пальцы, а лицо скрывалось под длинной черной вуалью.

– Не узнаете меня, сестра? Не помните свою милую спутницу?

Голос – как шелест сгоревшей бумаги, сухой, надломленный, едва слышный. И все равно Ульрика узнала его – по мягкости, по отработанному произношению, маскирующему трущобный акцент.

– Фамке! Спасибо богам! Вы меня услышали! – Ульрика шагнула вперед, протянув руки, чтобы обнять подругу, но Фамке отпрянула.

– Нет! – проскрипела она. – Не смейте касаться меня!

Ульрика застыла в ужасе от того, что собиралась сделать.

– Ваши раны… они… не исцелились?

Кажется, Фамке содрогнулась под саваном.

– Зачем вы вернулись? Что хотите сказать леди Гермионе?

– Ничего. Это только уловка. Я пришла повидаться с вами, сказать, что исполнила клятву. Я убила всех, кто сжигал вас: всех шлюх, всех охотников на ведьм, капитана Шенка, его начальника и, куда важнее, тех, кто стоял за всем этим, кукловодов, дергавших остальных за ниточки, – госпожу Отилию и ее нового хозяина, графа Григора фон Мессингхофа. Знаю, это слабое утешение, но все они мертвы. Вы отмщены.

Фамке долго молча смотрела на нее. Черная вуаль не выдавала эмоций.

– Не все мертвы, – прошептала она наконец. – И я не отмщена.

Ульрика нахмурилась, смутившись.

– Что вы имеете в виду? Кого я упустила?

Фамке подняла забинтованную руку и указала на Ульрику:

– Себя.

Ульрика отступила, охваченная ужасом.

– То есть? Я вас не сжигала. Вы же знаете. Я пыталась спасти вас.

– Вы привели меня к огню, – сказала Фамке своим кошмарным шипящим голосом. – Если бы вы не забрали меня от сестер в мир людей, я бы не сгорела. Вы соблазнили меня. Вы убили меня ложью.

Внутренности Ульрики завязались ледяным узлом. Навалилась паника.

– Но… но вы ушли по своей воле. Вы не хотели возвращаться.

– Только потому, что вы наполнили меня фальшивыми мечтами, – прорычала Фамке. – Дали понять, что это грандиозное приключение. Поведали, что свобода стоит любой цены! – Она подцепила когтями край вуали. – Но этого она не стоит!

Резким рывком Фамке сорвала вуаль, и Ульрика отшатнулась. Раны подруги не исцелились. На самом деле они вроде даже стали хуже. Волос вампир лишилась – за исключением нескольких серых прядей, голова превратилась в почерневший череп, между лоскутами обугленной плоти виднелись потрескавшиеся кости. Лишенные век глаза остались мутно-белесыми, губы сгорели дотла, обнажив вечную ухмылку пожелтевших от жара клыков. Кожа на шее свисала рваными черными лентами, под которыми блестело сырое красное мясо.

– Хотите полюбоваться на остальное?

Ульрика вздрогнула.

– Нет! Нет, сестра. Я… – Она открыла рот, чтобы выразить сочувствие, но слова не пришли. Да и что тут можно сказать? Любых слов было бы недостаточно. – Я не понимаю, – выдавила она наконец. – Неужели леди Гермиона не давала вам крови? Почему вы не исцелились?

Фамке пожала плечами, и хлопья кожи посыпались с шеи на пол.

– Все госпожи испробовали свою магию и свою кровь. Мне говорили, одни сестры меньше подвержены влиянию солнца, другие – больше. Я из последних. – Она подняла вуаль и принялась заново драпировать кошмарную голову. – И боль все такая же, как в утро, когда я горела. Я не могу ни сесть, ни лечь, ни прислониться к чему-нибудь. Агония слишком сильна. Так что я стою. Госпожа говорит, так будет вечно.

Ульрика зажала рот ладонью, чтобы приглушить всхлип.

– Ох, Фамке. Как же вы выносите все это?

Фамке повернула к ней прикрытое вуалью лицо.

– Просто я уверена, что жизнь после смерти будет еще хуже.

Ульрика снова всхлипнула. Фамке долго молча смотрела на нее, потом двинулась к двери.

– Я собиралась убить вас за то, что вы сделали, – сказала она. – Но месть не исцелит мою кожу. Я оставлю вас госпоже Гермионе. Пускай позабавится. Удачи, сестра.

Ульрика шагнула за ней, протягивая руки.

– Фамке! Фамке, подождите! Я это так не оставлю. Я…

У двери Фамке оглянулась.

– Не зовите меня этим именем, – прошелестела она. – Фамке мертва. Я – Сушь.

Ульрика, не двигаясь, смотрела вслед Фамке, шагнувшей за дверь и исчезнувшей из вида в каменном коридоре. Не пошевелилась она, и когда слуги с грохотом захлопнули дверь, но когда заскрипел засов, вампир стряхнула оцепенение, ринулась вперед и пинком вышибла створку.

Дверь распахнулась, кавалеры-обожатели от неожиданного толчка попадали на пол, засов отлетел в сторону. Ульрика выскочила из камеры, вырвала у ближайшего человека меч и шагнула к Фамке, обернувшейся на шум.

– Пойдемте со мной, – сказала Ульрика, протянув руку. – Пойдемте со мной, и я найду способ вылечить вас. Я заглажу свою вину. Я…

Шаги в кладовой помешали ей закончить. В коридоре показалась Гермиона с двумя ламиями и толпой кавалеров-обожателей.

– Значит, это правда, – сказала она, встретив взгляд Ульрики. – Предательница вернулась. Убейте ее!

Глава 35
МОСТ И ДОРОГА

Блондинка и тилийка ринулись на Ульрику первыми, за ними толпились кавалеры. Ульрика отбила атаку ламий, прорвалась к людям, увернулась от бестолково полосующих воздух мечей, схватила за запястье одного щеголя и швырнула его на клинки его же товарищей.

Позади них Гермиона шевелила пальцами, творя заклинание. Ульрика выругалась. Это гораздо опаснее бойцов. Ее чары могут запереть Ульрику в доме. Значит, ее надо остановить.

Ламии наступали снова, на этот раз осторожнее, но Ульрика не стала их ждать. Она метнулась к Гермионе, парировав выпад смуглой тилийки, но блокировать удар блондинки не успела. Меч ламии рассек предплечье Ульрики до самой кости, но она, не обращая внимания на боль, прыгнула на Гермиону. Та увернулась, так быстро, что Ульрика даже не уловила движения, и меч ее лишь врезался в стену.

Когти Гермионы полоснули Ульрику по груди, левая рука железной хваткой стиснула руку с мечом. Ульрика зарычала и неуклюже, но сильно ударила противницу свободной рукой. Железный браслет наручников угодил в висок Гермионы – и она упала на пол, точно сброшенное платье.

– Госпожа! – воскликнула, поспешив к ней, Фамке.

Кавалеры-обожатели кинулись на помощь Гермионе, а Ульрика, парировав очередной выпад тилийки, проткнула темнокожую ламию насквозь. Блондинка ударила, когда Ульрика еще не вытащила клинок из тела противницы. Ульрика толкнула тилийку на блондинку, а потом ударила вампира ногой в лицо. Две охранницы упали, и теперь между Ульрикой и выходом осталась только Фамке.

Ульрика шагнула вперед. Блондинка уже поднималась. Вскоре придет в себя и тилийка.

– Отойдите. Я просто хочу уйти.

Фамке еще секунду стояла на месте, потом, дрожа, посторонилась.

– Никогда не возвращайтесь, – прошептала она. – Никогда.

Ульрика шагнула в открытую дверь – и оглянулась на пороге.

– Простите, – сказала она. – Не могу этого обещать.

Блондинка и тилийка двинулись к двери. Ульрика бросила последний взгляд на черную вуаль, скрывавшую лицо Фамке, развернулась и побежала к лестнице в подземный туннель.

Даже ускользнув от ламий и добравшись до улиц Нульна, Ульрика продолжала бежать. Ее преследовало слишком много того, от чего нельзя скрыться. Ужас перед нескончаемой агонией Фамке, шок от ее ненависти, боль от потери дружбы, всепоглощающая уверенность, что Фамке права и ад, в котором она живет, – ее, Ульрики, вина, – все это гнало ее по окутанным туманом улицам, точно стая адских псов.

Она сколько угодно могла винить во всем фон Мессингхофа, но сделал бы он то, что сделал, если бы она осталась с ламиями и приняла наказание? Нет. Все время, пока шла невидимая война, она просидела бы под охраной, пока искусная дипломатия графини Габриеллы не освободила бы ее, а потом остаток вечности провела бы с Фамке, своей подругой. Граф не получил бы возможности сманить Ульрику, и причин сжигать Фамке не возникло бы.

Опять же, ее своеволие и неспособность признать право вышестоящих руководить ею и стали причиной всего обрушившегося на нее горя и краха надежд. Бунт не принес ничего, кроме страданий, – но теперь уже слишком поздно возвращаться и говорить, что она усвоила урок и готова повиноваться.

Конечно, Ульрика победила фон Мессингхофа и спасла Карла-Франца, и это могло бы вернуть ей расположение сестринства, и, хотя сейчас ей вдруг невыносимо захотелось броситься в объятия Габриеллы и молить о прощении, она не могла этого сделать. Разве может она вернуться к ламиям, когда там Фамке? Разве сможет выносить холодный испытующий взгляд из-под черной вуали каждый раз, когда пути их пересекутся? Какая жестокая шутка. Трагедия, которая заставила ее в конце концов вернуться домой, сделала это возвращение невозможным.

Но если она не вернется к Ламии, куда ей идти? Что делать? Сильвания для нее теперь закрыта, туда она ни ногой, даже если попросят. Может, вернуться в Праагу, вновь взяться за роль защитницы города? На миг идея показалась ей заманчивой. Прежде чем Штефан и боярыня Евгения все испортили, эта роль доставляла ей больше удовольствия, чем что-либо иное после перерождения. Но возбуждение быстро сменилось горечью. После всего, что она натворила под командованием фон Мессингхофа, называть себя защитником человечества – слишком уж черная ирония. Она вырезала целый город: мужчин, женщин, детей. Она похищала, убивала, пила из десятков невинных. Она стала чудовищем, которым ее и считали люди, – монстром, которым поклялась не быть никогда!

Зубы и когти Урсуна! Фон Мессингхоф не только обманом принудил ее изменить ламиям и примкнуть к сильванцам. Он заставил ее предать все идеалы, которых она когда-либо придерживалась. Сожжением Фамке он превратил ее в злодея пострашнее Адольфа Кригера.

Какой невыносимый стыд – и не только из-за бесчисленных смертей, тяготеющих теперь над ней, но и из-за того, что ее так легко одурачили, что она так быстро отказалась от своих принципов. Фон Мессингхоф предложил ей оправдание, предлог поддаться внутреннему зверю – и она с готовностью ухватилась за него. Да она попросту упивалась возможностями!

Нахлынули воспоминания – и Ульрику захлестнула тошнота. Вот что сделало из нее бессмертие: бешеного, импульсивного зверя, управлять которым легче, чем быком. Перед смертью она была взрослой женщиной. А теперь стала ребенком, младенцем-чудовищем, сеющим смерть и разрушение, где бы ни прошел.

Она свернула в какой-то проулок – и вдруг оказалась у реки, где уже суетились грузчики и торговцы, хотя до рассвета оставалось еще два часа. Слева высился Большой мост, ведущий к Фаулештадту. Она побежала к нему – и по нему, но на самой середине, когда густой речной туман сомкнулся, скрыв из виду набережные с обеих сторон, шаги Ульрики замедлились – и она привалилась к каменным перилам, всхлипывая.

Внизу, гипнотизируя, текла, колыхалась жидким базальтом маслянистая черная вода. Сухие рыдания стихли. Может, это и есть ответ? Она уже много раз отворачивалась от возможности покончить с собой, но это было до того, как она открыла, какой мерзкой может стать. Теперь Ульрика знала, что она чудовище. Знала, что мир без нее будет лучше. Ей следовало умереть под топором Готрека – той ночью, когда Адольф Кригер обратил ее.

Что же, вот он – шанс сделать то, что не удалось Истребителю. Один прыжок – и текущая вода вырвет из тела ее суть. Один прыжок – и начнется вечная мука, которую она заслужила.

– Не делайте этого, дитя.

Ульрика обернулась, держа руку на эфесе трофейного меча. Из тумана, шагах в десяти от нее, выступила графиня Габриелла – в скромном платье с высоким воротом. Лицо ее было спокойно, она не приближалась, только смотрела холодно, скрестив на груди руки.

– А что мне еще остается? – горько спросила Ульрика.

– Вернуться со мной, как я уже предлагала.

– Я не могу!

Взгляд Габриеллы смягчился.

– Дочь, ваши преступления против нас многочисленны, но они бледнеют в сравнении с гнусными деяниями других, кого мы принимали обратно в общину. Вам, конечно, придется подвергнуться наказанию и тюремному заключению, но, думаю, я могла бы…

– Дело не в том, – перебила Ульрика. – Да если бы только это, я вернулась бы с радостью. Но… Фамке… Я… я не могу…

– О. Вот оно что. Честно говоря, я лично думаю, что она берет на себя слишком мало вины. А зная вас, полагаю, что вы берете на себя слишком много.

– Мне не следовало убегать от вас! – выкрикнула Ульрика.

– Ей не следовало идти за вами, – ответила Габриелла.

– Я не должна была оставлять ее одну.

– Она должна была проявить большую осторожность.

Ульрика зарычала.

– Не опровергайте все, что я говорю! Знаю, вы всё можете выставить не моей виной. Ваш язык способен оправдать любое действие. Но это моя вина. Я не могу вернуться, не могу посмотреть ей в лицо.

– Дочь…

– И дело не только в этом! Я совершала и худшие поступки, поступки, которых не могу себе простить! Я уничтожила целый город! Я стала тем, во что клялась не превращаться никогда! – Ульрика зажмурилась и привалилась к перилам. Остается только откинуться назад – и все будет кончено. – Я не могу жить с собой. Как же я смогу жить с вами?

Твердая рука сомкнулась на ее запястье и оттащила от ограждения. Ульрика открыла глаза. Только что ее и графиню разделяли десять шагов. Теперь Габриелла стояла рядом – и крепко держала ее.

– Неважно как. Вы должны. У вас нет выбора. – Габриелла заглянула в глаза Ульрики. – Наша королева – абсолютный правитель. Она решает, как нам жить и когда умереть. Лишить себя жизни – предательство по отношению к ней. Если желаете покаяться в преступлениях – приносите пользу. Когда срок вашего заключения окончится, вы получите пособие. – Она пожала плечами. – Можете отдать его бедным, если это облегчит вашу боль.

Ульрика застонала.

– Почему вы не можете просто оставить меня в покое? Я предала вас, я сбежала от вас, я вас ранила! Выгоните меня! Вышвырните из сестринства! Умоляю!

– Вы также убили злейшего врага ламий и сорвали его планы, сделав из себя достояние, которое королеве не хотелось бы потерять.

Ульрика ошеломленно взглянула на нее.

– Вы знаете, что я убила графа? Я никому не говорила.

Габриелла улыбнулась.

– И не нужно, дорогая. У вас узнаваемый почерк. Ламия – ваша должница.

– Тогда Ламия может вернуть долг, отпустив меня, – сказала Ульрика. – Пожалуйста, госпожа. Два шага, и я никогда больше не потревожу вас.

Улыбка Габриеллы угасла.

– Кажется, я неясно выразилась. Никому из нас не дозволено покидать сестринство. Ни одному вампиру нельзя жить – или умереть – вне его иерархии. По мнению нашей королевы, все бессмертные, вне зависимости от кровной линии, являются ее подданными и обязаны служить ей, и она ведет вечную войну со всяким, отрицающим ее полновластие. До сих пор по моему настоянию она готова была прощать ваш юношеский бунт, но ее терпение на исходе. Если вы не пойдете сейчас со мной по собственной воле, то станете нашим врагом, и я верну вас силой, чтобы судить за измену.

Ульрика закатила глаза.

– Почему просто не позволить мне прыгнуть, избавив себя от проблем с судом?

– В Серебряном пике предатели не умирают, – холодно сообщила Габриелла. – Я знаю того, кто был насажен на раскаленный вертел еще до рождения Зигмара.

– И вы хотите, чтобы я вернулась для этого?

– Если вы пойдете добровольно, я выступлю в вашу защиту, и убийство фон Мессингхофа поставят вам в заслугу. Наказание назначат минимальное, и вы…

– Нет. – Ульрика снова закрыла глаза. – Секунду назад я больше всего на свете хотела вернуться, но – вы же не предлагаете мне вариантов? Я не могу выбрать даже свою смерть?

– Какой правитель требует меньшего? Разве может крестьянин отказаться, если сеньор призывает его на войну? Разве сеньор способен отклонить требование сюзерена послужить ему? Ваше упорство ставит меня в тупик. Вы лидер по рождению и солдат по склонности. Послушание должно быть у вас в крови.

– Послушание у меня в крови! – Ульрика вырвала руку из тисков пальцев графини и отступила. – В моей крови! В крови моего отца! В крови моей страны! Им я верна! Им я повинуюсь! Я многим обязана вам, графиня, но вы – не моей крови. Ламия – не моя страна. Неферата – не моя королева. Я – ее подданная по несчастной случайности. Почему же я должна ей повиноваться?

– Неферата стала вашей королевой, а вы – ее слугой в тот момент, когда вы восстали из мертвых.

– Как будто я этого хотела! Кригер обратил меня против воли. Вы взяли меня к себе без моего согласия. Тогда у меня не было выбора, но сейчас – есть. Если вы и ваша королева хотите, чтобы я вам служила, – то попросите и примите мое решение, каким бы оно ни было!

– Это не наш путь. – Габриелла шагнула за ней. – Неважно, как вы пришли в нежизнь, неважно, кому хранили верность до смерти, вы – ее и делаете то, что она пожелает.

Ульрика попятилась. Несмотря на сдержанный тон, графиня показала клыки.

– Ну что, – продолжила Габриелла, – вы идете сами или мне вас тащить?

Ульрика, зарычав, выхватила меч. Она могла бы проскользнуть мимо Габриеллы и прыгнуть в реку, но сейчас слишком злилась, чтобы думать о самоубийстве. То, чего требовала от нее графиня, не было преданностью лорда своему королю. Она хотела покорности, покорности волчицы вожаку стаи. Хотела, чтобы Ульрика опрокинулась и подставила шею.

– Ну, возьмите меня, если сможете, – прошипела она, принимая боевую стойку.

Графиня молниеносно разминулась с клинком Ульрики и изо всех сил ударила ее в солнечное сплетение. Девушка сложилась пополам, задыхаясь от боли и потрясения. Меч выпал из онемевших пальцев. Она никогда раньше не ведала истинной силы Габриеллы. Ужасающей силы.

– Дурочка. А что, по-вашему, могло произойти?

Графиня перебросила Ульрику через плечо и двинулась к нойштадскому концу моста – спокойно и легко, точно несла ребенка. В то же время ее левая рука гипнотически двигалась, и она бормотала под нос странные слова.

Сквозь едкий туман боли Ульрика почувствовала, как ее охватывает апатия. Руки обмякли, веки отяжелели. Габриелла не тратила времени на бессмысленную жестокость. Она погружала пленницу в транс – и несла ее к месту заключения.

Ульрика пыталась бороться с мягкой паутиной сна. Голова и торс ее, свисавшие со спины Габриеллы, с каждой секундой становились все тяжелее. Руки болтались у ног графини. Сперва она слабо цеплялась за них, но потом увидела способ получше: подобрала пышные юбки Габриеллы и туго их натянула.

Габриелла упала лицом вперед, стреноженная собственной одеждой, выпустила Ульрику, а шепот оборвался проклятьем. Ульрика сильно ударилась о брусчатку, зато сонливость разом слетела с нее. Она перекатилась, вскарабкалась на Габриеллу, выпустила когти и потянулась к горлу графини.

Габриелла стиснула ее запястья, глубоко запустив когти в плоть. Ульрика вскрикнула, отдернула руки. Габриелла располосовала их до самых костей.

Ульрика отползла, дрожа и истекая кровью, а Габриелла одним рывком избавилась от юбок и кринолинов, после чего – одна нога босая, другая в изящной туфельке – присела на корточки в позе борца.

– Я как-то говорила вам, что за свои тысячи лет много кем побывала, – сказала она. – Так вот, в том числе и борцом на арене.

Она замолчала и бросилась на Ульрику, как раз когда та поднялась на колени, повалила – и завертелся безумный клубок. Не было ни атак, ни контратак, ни системы, ни тактики. Только дикая, звериная свирепость. Ульрика не успевала следить за руками Габриеллы. Они расплывались, как порхающие колибри, и били, точно кинжалы, оставляя глубокие борозды на руках, ногах и спине. Зубы графини вырывали куски мяса из плеч и шеи Ульрики. Лицо Габриеллы при этом оставалось таким же спокойным, как во время беседы.

Ульрике с трудом удалось просунуть ногу между сплетенными телами и оттолкнуть графиню коленом и руками. Однако маленькое преимущество у нее все-таки было. Она не быстрее, не сильнее – зато длиннее. Она могла отстраниться, могла не подпускать когти противницы к своей шее. К сожалению, это не мешало графине рвать ее руки в кровавые лоскуты.

С хриплым криком Ульрика отшвырнула Габриеллу, так что та ударилась лицом о каменную балюстраду моста. Еще одно преимущество – масса. Собственный вес можно использовать в своих интересах.

Габриелла поднялась, не утирая струящейся изо рта и носа крови, по-прежнему собранная и спокойная. Ульрика тоже встала, пошатываясь, хлюпая носом и сплевывая кровь. Левую сторону шеи раздражающе щекотала тепловатая струйка. Она прихлопнула ее, точно муху, – и обнаружила, что левое ухо лишилось куска размером с золотую крону.

Яростно взревев, Ульрика ринулась на Габриеллу и вцепилась в нее обеими руками. У нее был кинжал, но она забыла о нем, ибо превратилась в зверя, не способного использовать какое бы то ни было оружие, кроме данного ему природой. Поле зрения сузилось до алого туннеля, в конце которого маячило лицо Габриеллы, и Ульрика пыталась пробиться туда, чтобы сорвать с него это треклятое спокойствие.

Прямой правый привел ее в чувство: она очнулась у балюстрады со звенящей головой. На нее, растопырив окровавленные когти, летела Габриелла.

Ульрика поймала противницу на середине прыжка и швырнула на ограждение, да так, что мост под ногами дрогнул.

Ринувшись к обмякшей графине, Ульрика принялась топтать ее тяжелыми сапогами, отобранными у охотника на ведьм. Габриелла поймала ее ногу и резко рванула. Ульрика упала поперек балюстрады, и Габриелла тут же оказалась сверху – сжимая одной рукой горло воспитанницы, толкая ее к поблескивавшей сорока футами ниже черной воде.

Ульрика вцепилась в беспощадные пальцы Габриеллы. Еще дюйм – и она рухнет в пучину смерти, с которой несколько секунд назад смирилась, к которой стремилась. Только вот сейчас вода отчего-то уже не казалась особо привлекательной.

Габриелла заглянула в ее глаза.

– Дочь. Еще не поздно. Никто ничего не видел. Подчинитесь, и я скажу, что вы пошли со мной без боя.

– Лучше смерть, – с кровью выхаркнула Ульрика.

Габриелла встряхнула ее, потеряв наконец самообладание.

– Дура! Вы что, не видите, что я пытаюсь вас спасти! Я люблю вас! Я не вынесу, если вас заберут в гору!

Ульрика с трудом выдавила слова из пережатого горла:

– А вы… позволите мне… уйти… если я скажу… нет?

Габриелла оскалилась.

– Вы же знаете, я не могу!

– Тогда… я говорю… нет, – выдохнула Ульрика.

Зарычав от ярости, Габриелла ударила Ульрику спиной об ограждение, глубже вонзив когти в ее шею и подталкивая к падению. Чтобы избавиться от этих когтей, Ульрике потребовалось все ее мужество, но она все же рискнула. Перестав отрывать от себя пальцы Габриеллы, она ухватилась за перила, вбила колено между ног графини, оторвала ее от земли – и перебросила через себя, к воде.