Текст книги "Ульрика-вампир. Трилогия"

Автор книги: Натан Лонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 72 страниц)

Глава 29
КОНЕЦ ДЕТСТВА

Ульрика, не в силах выдержать взгляд графини, отвела глаза.

– Ни то, ни другое, – сказала она. – Я хочу отпустить его.

– Мне очень жаль, любовь моя, – тихо сказала Габриелла. – Но этого ты сделать не можешь.

– Но почему – нет? – спросила Ульрика, повышая голос. – Разве он не спас вам жизнь? И мне! Разве он не сдержал обещание? Ради этого он солгал Шенку и нарушил обеты, которые принес своему богу!

– Я знаю, – ответила Габриелла. – И это чуть не убило его. Человек, раздираемый столь сильными внутренними противоречиями, не сможет молчать долго. Стыд, тоска… Раньше или позже он скажет правду. И выдаст нас.

– Не скажет, – возразила Ульрика. – Мы только что с ним об этом разговаривали. Он уйдет из ордена. Он больше не будет охотником на ведьм. Я… он больше не может этим заниматься теперь. Он хочет покинуть Империю.

Габриелла покачала головой.

– Все равно это слишком рискованно. В любой момент Хольманн может передумать.

Ульрика отступила, изо всех сил стараясь не кричать.

– Но разве это важно? Мы собираемся исчезнуть, не так ли? Разве вы и Гермиона только что не решили разыграть нашу гибель здесь, после чего мы будем жить совсем под другими масками? Какое имеет значение, даже если он заговорит?

– Потому что даже после нашей «гибели» никто не должен знать, что мы были вампирами, – терпеливо ответила Габриелла. – Нульн и весь мир должны считать, что существовал только один вампир. Огромный отвратительный монстр, который охотился на невинных женщин. Ни тени подозрения, что некоторые из его жертв тоже порождения ночи, не должно возникнуть. Иначе нам даже под новыми, как ты говоришь, масками не суждено ни минуты покоя. Мы не можем допустить, чтобы храмовник Хольманн болтал о мертвых ламиях. Мы хотим, чтобы люди верили: никаких ламий не существует в принципе.

– Госпожа, пожалуйста, – взмолилась Ульрика. – Я знаю вас как добрую и благородную женщину. Хольманн вел с нами более чем открытую игру; как вы можете теперь так бесчестно поступить с ним?

Габриелла вздернула подбородок.

– Я настолько добра и благородна, насколько мне хватает сил. И я поступаю со смертными настолько справедливо, насколько это возможно. Но в первую очередь я должна защищать себя и представителей нашего с тобой вида. И если речь идет о выборе, кто должен умереть – человек или вампир, – кого, как ты думаешь, я выберу?

Ульрика застыла, лихорадочно пытаясь найти доводы, способные сыграть против холодной логики графини, но не нашла ни одного.

Габриелла вздохнула и подошла к ней, взяла ее за Руку.

– Мне очень жаль, моя дорогая. Но если ты его так любишь, можешь сделать его своим главным донором. Мы возьмем его с собой вместо Родрика, если хочешь. Тогда Хольманн всегда будет рядом.

Рассерженная Ульрика вырвала руку.

– Как раз потому, что я люблю его, я не сделаю его своим донором! – закричала она. – Я люблю его таким, какой он есть, – несмотря на жесткость, и гордость, и боль, что он носит в себе! Он хороший человек, у него есть принципы, и он их придерживается. Я не собираюсь превратить его в слюнявую ласковую собачонку! Меня тошнит при одной мысли об этом! Я не хочу любовника-раба! Я хочу, чтобы мы с ним были наравне!

Габриелла кивнула. Болезненное воспоминание затуманило ее взор.

– Да, – сказала она. – Понимаю. Вот почему самый мудрый выбор в такой ситуации – одарить любовью представителя нашего вида. Или не играть в эти игры вообще.

Она печально посмотрела на Ульрику.

– Тогда, боюсь, ты должна убить его. Это самое милосердное решение.

Ульрика кипела от гнева. На этот раз она не отвела глаз.

– Вы приказываете мне убить его? Вы обещали моим друзьям, когда брали меня на воспитание, что научите меня вести ночную жизнь, никого не убивая!

Габриелла не дрогнула под ее взглядом. Она смотрела прямо в зрачки Ульрики, и ее собственные глаза наливались холодом, как зимние звезды.

– Ты уже убила его, девочка, – сказала она. – В тот момент, когда показала ему свое истинное лицо. С тех пор он мертв. Все это время ты мучила его, продлевая предсмертную агонию. Если ты хочешь, чтобы клятва, которую я дала твоим друзьям, была исполнена, убей Хольманна. Это единственный способ возместить ущерб, который ты нанесла. И больше никогда не позволяй себе ничего подобного. Будем считать, что ты усвоила урок.

Графиня протянула ей руку.

– А теперь пойдем. Помоги мне подняться.

Ульрика взяла Габриеллу за руку. Они принялись вместе подниматься по ступенькам. Мысли в голове Ульрики кружились бешеным водоворотом, как вода, стекающая в люк канализации. Доводы графини казались безупречными. Ради ее собственной безопасности и защиты сестринства ламий храмовник Хольманн должен умереть. Ради спасения его собственного рассудка и души храмовник Хольманн должен умереть. По вине Ульрики и из-за ее боли храмовник Хольманн должен умереть. Но все же она могла думать только об одном: обогнать графиню, ворваться в комнату первой, открыть окно и приказать Хольманну бежать.

Они добрались до комнаты для гостей, где Ульрика оставила охотника на ведьм, и остановились у двери. Габриелла вопросительно посмотрела на Ульрику. Та заколебалась, но покачала головой.

– Простите, госпожа, хозяйка, – сказала она. – Я не могу.

Лицо Габриеллы застыло неподвижной маской, на которой ничего не отражалось.

– Ты меня разочаровываешь, дитя, – сказала она. – Что ж. Тогда я сделаю это.

Ульрика преградила ей путь.

– Госпожа, пожалуйста…

Габриелла с неожиданной силой оттолкнула ее, открыла дверь и вошла. Ульрика отчаянно надеялась, что комната окажется пуста, а окно открыто, но ее мечтам не суждено было сбыться. Обнаженный по пояс Хольманн лежал на кровати, сжимая раненую руку здоровой. Боль заставила его закрыть глаза. Ульрика застыла в дверях, не в силах сделать ни шагу дальше. Габриелла подошла к храмовнику. Услышав ее шаги, Хольманн поднял веки.

– Леди?

Габриелла улыбнулась ему и села рядом на кровать.

– Храмовник Хольманн, – сказала она. – Страдаете от ран?

– Не так чтобы сильно, – ответил он. – Если вы хотите, чтобы я покинул замок, я могу отправиться хоть сейчас.

– Вовсе нет, – сказала Габриелла. – Вам нужно отдохнуть хотя бы до вечера, а там можете отправляться. Или боль так сильна, что не дает вам заснуть?

– Я справлюсь, – сказал Хольманн. – Хотя глоточек бренди сильно облегчил бы задачу.

Габриелла погладила его лоб.

– У меня есть кое-что получше, – сказала она. – Что исцелит твою боль. И мою. А теперь закрой глаза.

Хольманн, внезапно насторожившись, подался в кровати назад. Через плечо Габриеллы он бросил вопросительный взгляд на Ульрику. Та опустила голову, не в силах встретиться с храмовником взглядом.

– Закрыть глаза? – спросил он. – Что вы собираетесь сделать?

– Я только хочу помочь вам уснуть, герр храмовник, – ответила Габриелла.

Она взяла его за подбородок и отвела голову Хольманна чуть вбок.

– А теперь закрой глаза.

Хольманн изо всех сил пытался сесть.

– Леди, мне это не нравится. Пожалуйста. Дайте мне бренди или оставьте меня.

– Закрой глаза, – повторила Габриелла, и голос ее тек сладко, как мед. – Закрой глаза.

Веки Хольманна начали опускаться.

– Леди… – пробормотал Хольманн. – Ульрика, скажи… ей…

Ульрика всхлипнула. Голова храмовника упала на подушку. Габриелла прижалась губами к его обнаженной шее. Ульрика не могла на это смотреть. Она обхватила себя руками и прижалась лицом к дверному косяку, зажмурившись. Ей страстно хотелось расплакаться.

Левый локоть уперся во что-то твердое под дублетом. Глаза Ульрики вспыхнули. Серебряный кинжал. Ужасная мысль пришла в голову, и девушка застыла на месте. Бросила быстрый взгляд на Габриеллу. Занятую Хольманном и совершенно беззащитную.

Рука Ульрики скользнула под дублет и сомкнулась на рукояти кинжала. Графиня не успеет даже понять, что происходит. Она будет мертва раньше, чем успеет повернуться. Ульрика могла спасти Хольманна и бежать вместе с ним. Покинуть Империю, испытать различные приключения в далеких землях, вдвоем, только вдвоем.

Но реальность тут же растоптала эти мечты, как кавалерия коссаров – противника.

Хольманн постареет. Конечно, он станет подставлять шею, но возненавидит Ульрику за это, и чувство это станет только расти с годами. Он попытается убить ее – так же, как убил своих родителей.

Могла ли она убить Габриеллу ради этого? Могла ли убить женщину, которая спасла ее и воспитала, защищала и утешала, когда она делала глупые детские ошибки? Без графини Ульрика давно была бы мертва.

Эта мысль заставила ее поднять глаза. Шторы на окне оказались прикрыты неплотно. Луч солнца, подобно клинку, пронзал полумрак. Если она не может убить Габриеллу, возможно, сможет убить себя. У нее в руке серебряный кинжал, и есть солнечный свет – надо сделать всего несколько шагов, чтобы войти в него.

Перед Ульрикой промелькнули яркие картинки. Она бьет себя кинжалом в шею. Пробивает телом свинцовую раму и выпрыгивает в окно, под яростные лучи. Но они остались только картинками. Ульрика не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

Габриелла распрямилась, испустила вздох облегчения.

– Может, тоже поешь, любовь моя?

Ульрика закрыла глаза и покачала головой. Ее пальцы на рукоятке кинжала разжались. Трус однажды – трус навсегда.

– Его кровь я пить не буду, – сказала она. – Я не могу.

– Конечно, – согласилась Габриелла. – Я понимаю.

Она повернулась к Хольманну, который наконец забылся безмятежным сном. Графиня взяла его растрепанную голову своими тонкими руками и сломала шею, как ветку.

Ульрика задохнулась. Она отвернулась и плотно зажмурилась, содрогаясь в рыданиях, – но слезы так и не пришли.

Она услышала, как Габриелла встала и подошла к ней. Руки графини скользнули вокруг ее талии. Габриелла прижала к себе.

– Мне очень жаль, любовь моя, – прошептала она. – Но это нужно было сделать.

Ульрика пыталась вырваться из ее объятий, но Габриелла только крепче прижала девушку к себе.

– Я знаю, что боль ужасна, – сказала она. – Но она пройдет, я обещаю. И чем быстрее ты откажешься от человеческих чувств – и чувств к людям, – тем скорее она утихнет.

Она поцеловала Ульрику в щеку, выпустила из объятий и направилась к выходу.

– А теперь идем, – позвала она. – У нас много дел.

Габриелла вышла в коридор, но Ульрика последовала за ней не сразу. Она смотрела на Хольманна. Поцелуй ламийского милосердия уничтожил твердость красивого лица, сделал его мягким, детским. На нем навсегда застыла бессмысленная улыбка. Ульрика бросила последний взгляд на клинок солнечного света, падавший из полуприкрытого окна.

«Когда-нибудь, – подумала она. – Однажды мне хватит смелости».

Ульрика повернулась и последовала за графиней.

ЗАКАЛЕННАЯ КРОВЬЮ

Глава 1
ПЕРЕМЕНЫ

– Вы не вернетесь в Сильванию, – сказала леди Гермиона. – И вы больше не графиня фон Нахтхафен.

– Но… но почему? – спросила Габриелла.

– Потому что такова ее воля, – ответила Гермиона.

Графиня Габриелла из последних сил старалась сохранить самообладание.

«Все меняется, – кисло подумала Ульрика. – И не меняется ничего».

Уже много раз Ульрика стояла здесь, в гостиной леди Гермионы, руководительницы ламий Нульна, задыхаясь и потея под многочисленными нижними юбками, тесными платьями и длинноволосым париком, слушая беседы своей покровительницы, графини Габриеллы, с Гермионой и страстно мечтая только об одном – оказаться как можно дальше отсюда.

Единственное, что изменилось с тех пор, как Ульрика стояла здесь в последний раз, – леди Гермиону теперь звали иначе, и выглядела она совсем по-другому. Как оказалось, то же самое должно было вскоре произойти с Габриеллой.

Три недели назад чудовищный стригой Мурнау и армия его упырей обрушились на Мондтхаус, поместье леди Гермионы, где на тот момент собрались все сестры-ламии Нульна. Капитан охотников на ведьм Майнхарт Шенк оказался на волоске от познания истинной природы благородных дам из высшего общества, которыми они тогда прикидывались. Ульрика отказалась убить охотника на ведьм Фридриха Хольманна, и тогда это пришлось сделать Габриелле. Эти три недели ушли на то, чтобы полностью стереть несчастных жертв нападения упырей из памяти людей и создать новые личности для каждой из них. Графиня Габриелла и леди Гермиона пришли к выводу, что продолжать существование в прежней ипостаси невозможно – подозрения капитана Шенка насчет их вампирской природы стали слишком сильны. Теперь он бы не спустил с них глаз. Ламии решили инсценировать свою гибель.

На следующий день после нападения упырей в Мондтхаусе обнаружились тела женщин, похожих по телосложению на Габриеллу, Гермиону, Ульрику и прекрасную Фамке, воспитанницу Гермионы, и одетых в принадлежавшие им наряды. Тела и лица их словно жестоко изуродовали упыри. Одежду изорвали.

Затем началась тайная, но очень большая работа. Банковские счета закрывались, средства переводились на другие. Титулы и права владения домами и другим имуществом переходили из рук в руки, всегда через третьих лиц, подделывались завещания и свидетельства о рождении, а ветви генеалогических древ, уходящих корнями в вечность, обрезались и прививались – и вот на них уже появлялись свежие плоды.

Одним из них стал пожилой мужчина, возникший на пороге особняка безвременно скончавшейся леди Гермионы фон Ауэрбах. Он заявил, что он – лорд Люций фон Ауэрбах, дальний родственник Гермионы, которому она завещала все свое состояние. С Люцием прибыли две его прекрасные юные дочери, Хелена и Фредерика.

Семья лорда Люция приехала в Нульн, чтобы оплакать кончину Гермионы, а затем решила остаться в городе – и особняке покойной. На самом деле, конечно, лордом Люцием стал один из доноров Гермионы. Он получил эту роль из-за своего грустного благородного лица. Две юные дочери являлись не кем иным, как самой Гермионой и Фамке. Они преобразились при помощи косметики, хны и оптических иллюзий, в которых ламии всегда были особенно хороши. Леди Гермиона, прежде кудрявая шатенка, распрямила пряди и выкрасила их в медовый цвет. Белые волосы Фамке обрели тот же оттенок, что и у Гермионы, их подстригли по последней моде. Помимо этого, ламии сменили манеру одеваться, вести себя и разговаривать. Этого хватило, чтобы убедить весь Нульн, что прибыли совершенно другие женщины. Даже Ульрика, хорошо помнившая их другую ипостась, временами с трудом верила, что это те же самые леди, с которыми она познакомилась месяц назад, едва прибыв в город.

– Королева приказывает мне остаться в Нульне? – переспросила Габриелла.

– Да, – ответила Гермиона. – Королева считает, что с гибелью Розамунды, Карлотты, Альфины и Дагмар нас здесь стало слишком мало. И, поскольку ваши действия по разрешению ситуации… – Гермиона запнулась. На лице ее отразилось, что она с гораздо большим удовольствием съела бы тухлую крысу, чем произнесла следующие слова. Но ей все же пришлось сказать: – … вызвали ее глубокое восхищение, она решила, что вы останетесь здесь. К вам переходят задачи мадам Дагмар. Вы откроете новый бордель в Гандельбезирке и станете собирать информацию у богатых клиентов из сливок общества. В ближайшем будущем вы, я и Матильда будем глазами королевы здесь.

– Но мое место в Нахтхафене, – расстроилась Габриелла. – Сильванию нельзя оставлять без присмотра.

– Мне сообщили, что туда кого-то назначат, – ответила Гермиона. – Да и Кригер теперь мертв. Вряд ли там стоит опасаться чего-то серьезного, по крайней мере не так сразу.

– Остается только надеяться на это, – сказала Габриелла, откинувшись на спинку кресла. – Мне не нравится это назначение.

Гермиона фыркнула.

– Можете не сомневаться, мне оно нравится еще меньше вашего. Но королева приказывает, а мы исполняем ее волю. Теперь нужно придумать вам имя и внешность, подходящие для новой роли.

Ульрика уставилась в окно за спиной Гермионы и перестала слушать их речи, глядя на залитый лунным светом ночной сад.

Значит, они останутся в Нульне. Это последнее, чего ей хотелось. Здесь произошло слишком многое, что Ульрика предпочла бы забыть. Сильвания при всей ее захолустности была местом, где жизнь текла просто и упорядоченно. В Нульне все оказалось гораздо сложнее.

Гибель вампиров Розамунды, Карлотты, Альфины и Дагмар грозила разоблачением всем оставшимся в живых ламиям. Охота на убийцу сестер переросла в войну между ними. Гермиона подозревала Матильду в попытке занять ее место в общине, а Габриеллу обвинила в шпионаже в пользу фон Карштайнов и предательстве сестринства в целом. Затем последовали измена и кровопролитные схватки, из которых немногие вышли живыми. Габриелла и Ульрика лишились всего, что имели, и сами едва не погибли.

Самую ужасную боль Ульрике причинила гибель храмовника Фридриха Хольманна. Хуже всего, что только себя саму она могла винить за страдания, которые вызывала в ней эта смерть. Пути вампира и храмовника пересеклись случайно – они оба разыскивали загадочного убийцу Розамунды, Карлотты и остальных. Будь Ульрика мудрее, она бы убила Хольманна сразу. Но она не сделала этого, поддавшись слабости. Девушка соврала, что она тоже охотница на вампиров, и оставила Хольманна в живых. Они то и дело сталкивались во время расследования, и Ульрика прониклась симпатией к охотнику на ведьм. Настолько глубокой, что в битве с упырями, которая должна была стать для Хольманна последней, обнажила клыки и когти и спасла его.

Как и она, Хольманн поддался слабости и не смог убить вампира, как диктовал ему долг. Это стало началом падения храмовника. Он солгал товарищам – охотникам на ведьм, – чтобы спасти девушку. Заклеймив себя за это позором, Хольманн решил не возвращаться в орден. Он собирался бежать и покинуть Империю. Ульрика с радостью позволила бы ему сделать это. Но графиня Габриелла не разрешила. Она объяснила, что, раскрыв свою истинную сущность Хольманну, Ульрика оставила себе только два пути – убить храмовника или сделать его своим донором, покорным рабом и преданным слугой. Ульрика не смогла заставить себя совершить ни то ни другое. Она не хотела убивать человека, который спас ей жизнь, и она не собиралась делать его своим рабом – а все, кто делился кровью с вампирами, становились именно ими. Доноры превращались в безвольные игрушки в руках хозяев, их единственной радостью и удовольствием в жизни становилось поить вампира своей кровью. Ульрика любила Хольманна за то, кем он был. За его силу, его грусть и благородство. От одной мысли превратить его в верного пса, путающегося под ногами и горящего одним желанием – подставить горло под ее клыки, – Ульрику тошнило. Она отказалась выбрать, и Габриелла сделала это за нее. Она напилась крови Хольманна и свернула ему шею, что привело к заметному охлаждению отношений с воспитанницей.

Краем глаза Ульрика заметила движение. Она повернула голову. У перил веранды на каменной скамейке с лютней в руках сидела Фамке. Даже сейчас, с темными волосами и в серебряном лунном свете, она выглядела как воплощенный солнечный летний день. Необычно для вампира, но, возможно, именно поэтому Гермиона и решила обратить именно ее.

Фамке поманила Ульрику через окно.

Девушка покосилась на Габриеллу и Гермиону. Те с головой ушли в обсуждение новой личины для Габриеллы. Ульрика выскользнула из комнаты, прошла коридором и выбралась в сад через черный ход. Стояла холодная, ясная весенняя ночь. Однако Фамке мерзла не больше, чем любой вампир. Она вышла гулять босиком, в одном розовом шелковом платье.

– Добрый вечер, сестра, – сказала Ульрика.

Она отвесила короткий поклон и подошла к Фамке.

– Хотите сыграть мне?

Фамке посмотрела на лютню с отвращением.

– Я тренирую гаммы. Леди Гермиона говорит, что ламия должна быть идеальной придворной дамой. А идеальная придворная дама обязана разбираться в искусстве, играть на различных инструментах, отлично петь, и прочее, и прочее.

– Тогда я далека от идеальной придворной, – заметила Ульрика. – Я знаю только застольные песни коссаров. При дворе их петь не стоит.

Она сняла длинный парик, под которым обнаружились коротко стриженные волосы цвета песка. Ульрика со вздохом села рядом с Фамке.

– Вы слышали? Мы остаемся в Нульне.

Фамке кивнула.

– Я рада. Я бы скучала по вам. Но, возможно, вас это совсем не радует? Ваше лицо в окне казалось таким грустным.

Ульрика помолчала, затем пожала плечами.

– Я… да нет, ничего.

Фамке положила руку на ее плечо.

– Вы забудете его.

Ульрика подняла глаза, раздосадованная, что ее мысли так легко угадать.

– Надеюсь на это, – сказала она.

Фамке сочувственно улыбнулась.

– Конечно, забудете, – повторила она. – Он всего лишь мужчина. Был.

Неловкими пальцами Фамке сжала гриф лютни, пытаясь взять аккорд. Ульрика пробормотала что-то, что могло сойти за согласие. Всю жизнь Фамке подвергалась жестокому насилию со стороны отца и других мужчин. Гермиона спасла ее, даровав кровавый поцелуй и превратив в вампира. С точки зрения Фамке, ничего хорошего в мужчинах не было и быть не могло. Ни в одном из них.

– Просто он поступил с нами честно, – сказала Ульрика мгновение спустя. – Я жалею, что мне не позволили поступить с ним точно так же. Я понимаю необходимость хранить в тайне наше существование, но…

Ульрика замолчала. Она через плечо глянула на светлый квадрат окна гостиной.

– Иногда мне начинает казаться, что она убила его мне назло. Габриелла…

Ульрика на мгновение словно снова оказалась на Индустриэльплатц. Обезумевшая толпа раскачивает их карету и жаждет крови, Габриелла бросает им на растерзание Лотту, свою камеристку, чтобы спасти себя и Ульрику.

– Габриелла может быть жестокой, – закончила Ульрика вслух.

Фамке кивнула, осторожно покосилась на окно.

– Когда Гермиона обратила меня, – прошептала она, наклоняясь к Ульрике, – я думала, что она самая красивая, мудрая, замечательная женщина во всем мире, но теперь… – Фамке покачала головой, взгляд ее затуманился. – Во время этих беспорядков она словно сошла с ума. Набросилась на твою госпожу, думала только о том, что все плетут интриги против нее. Меня это пугает.

– Да, – согласилась Ульрика, расчесывая парик пальцами. – Я знаю, Гермиона просто боролась за свою жизнь, как она это понимала. Но это можно было сделать… по-другому.

Она откинулась на балюстраду. Фамке сделала то же самое. Их плечи соприкоснулись.

– Я все подумываю сбежать, – сказала Ульрика. – Оставить их со всей мышиной возней. И жить свободно.

Фамке ахнула и повернула голову. Ее губы едва не коснулись уха Ульрики.

– Я думаю о том же! – Она указала на дом. – Я так устала от стен. Даже сад – как маленькая коробочка. – Она вздохнула. – Я любила простор. Раньше. Теперь, несмотря на все то хорошее, что госпожа дала мне, иногда кажется, что я в гробу. И наконец по-настоящему мертва.

Она положила голову на плечо Ульрики.

– Это было бы чудесным приключением – сбежать вместе. Как две принцессы в романе.

Ульрика улыбнулась и посмотрела на стену, окружающую сад. На крыши и стены домов за ней.

– Да. Две лошади и большая дорога. Мы с отцом так ездили по нашей области. Никакой жесткой цели, которую обязательно нужно достичь. Лишь меч на боку и пустота на сотни миль вокруг.

– Нам понадобится кое-что еще, – сказала Фамке, смеясь. – Карета, чтобы защититься от солнца днем. Кучер. И, я полагаю, донор или два, чтобы не голодать.

Ульрика хмыкнула. Все, что называла Фамке, словно ложилось на спину тяжким грузом.

– Тогда можно и не сбегать, – сказала она резче, чем хотела. – Вы предлагаете тащить с собой гроб, который давит вас.

– Но путешествовать без кареты глупо, – заметила Фамке. – Что, если солнце застигнет нас вдали от подходящего убежища?

– Да, я знаю, – вздохнула Ульрика. – Поэтому мы и остаемся в саду-коробке и душных комнатах. Но карета не вписывается в мечту о счастливом побеге на волю, не так ли?

Фамке сладко улыбнулась.

– Это же мечта. Вместо кареты мы возьмем крылатых лошадей. Днем они будут уносить нас на Маннслиб, мы будем спать там, на луне. И никогда больше не увидим солнца.

Ульрика засмеялась, но прежде, чем она успела ответить, открылась дверь. Их покровительницы, Габриелла и Гермиона, выглянули на веранду. Ульрика и Фамке, застигнутые врасплох, отпрянули друг от друга.

– Ульрика! Пойдемте, – резко сказала Габриелла. – Мы все дела здесь закончили. Пора идти.

– Фамке, чем это вы занимаетесь? – рявкнула Гермиона. – Вы должны разучивать гаммы.

Ульрика и Фамке быстро поднялись со скамейки и отвесили по реверансу, хором сказав:

– Да, госпожа.

Ульрика поспешила за Габриеллой, но украдкой оглянулась на Фамке. Они тайком улыбнулись друг другу на прощанье.

«Пусть однажды крылатая лошадь прилетит за тобой, сестра», – подумала Ульрика и вошла в дом.