Текст книги "Ульрика-вампир. Трилогия"

Автор книги: Натан Лонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 72 страниц)

Ульрика прошлась по кварталу, разыскивая место, куда выходит задний двор особняка. Он смыкался с двором другого здания, стоящего фасадом к соседней улице. К счастью, этот дом не опутывали защитные чары. Ульрика перелезла через ворота и пробралась во двор незамеченной. Задняя часть нужного ей дома оказалась очень близко к общей стене, разделяющей дворы, до окон, казалось, можно было дотянуться рукой. Одно из них, на верхнем этаже, тепло светилось. Ограду между особняками, разумеется, тоже охватывали защитные чары, но со стороны, где находилась Ульрика, росло высокое дерево. Она выпустила когти и вскарабкалась по нему, как кошка, оказавшись на одной высоте с окном, затем подобралась к нему по ветке настолько близко, насколько могла, и распласталась.

Через окно Ульрика увидела красиво обставленную спальню. Темное дерево, белые драпировки и алебастровые вазы, искусно расставленные на покрытом резьбой комоде. За краем рамы виднелись тумбочка, на которой горела свеча, и кровать с балдахином.

Ульрика собиралась уже перебраться на соседнюю ветку, чтобы рассмотреть комнату с другого ракурса, но тут в комнате появилась светлая фигура в халате из морозно-голубого шелка. Ульрика замерла, впившись взглядом в вошедшего. Это оказалась женщина лет сорока – высокая, стройная и красивая, с царственной осанкой и такой белой кожей, что если бы Ульрика даже со своего места не слышала биения сердца в ее груди, то сочла бы ее вампиром. Девушка ощутила магическую мощь женщины. Это ее чары охраняли дом, холодные иглы энергии, которые, казалось, росли из земли, как пней.

Женщина развязала пояс платья и позволила ему соскользнуть с плеч. Взору Ульрики предстало стройное изящное тело. Волшебница подошла к кровати и отдернула балдахин. За ним обнаружился лежащий на боку обнаженный мужчина. Он перевернулся, сонно моргая, улыбнулся и развел руки для объятия.

Это был Макс Шрейбер.

Глава 10
РОДНЫЕ ПЕСНИ

Ульрика смотрела, как светлокожая женщина упала в объятия Макса и крепко поцеловала его. Его руки скользнули по ее спине, обняли за талию, тут занавес снова упал, и они оба исчезли из виду.

Ульрика задрожала от гнева, когти ее глубоко вонзились в ветку, на которой она лежала. В глубине горла зародилось рычание, вампир поползла вперед по ветке, как кошка, подкрадывающаяся к добыче. Как Макс только посмел завести другую любовницу! Она проделала путь в тысячу миль, чтобы увидеть его! Она так хотела быть с ним, что бросила уютную и роскошную жизнь! И чем он ей отплатил? Она хотела разорвать его на куски. Нет, обоих! Она запрыгнет в окно, обдав их дождем осколков, и разорвет пополам! И защитные чары, окутывающие дом, ее не остановят – настолько она преисполнилась ярости. Ульрика пройдет сквозь них, как сквозь туман, и набросится прежде, чем Макс или женщина успеют открыть рот для заклинания.

Ульрика подобрала ноги для прыжка, напружинилась. Но тут голос в ее голове со смехом сказал, что она ведет себя глупо. Что такого происходило между ними, чтобы она имела право сходить с ума от ревности? Макс так и не стал ее любовником – по крайней мере, ее изрешеченная память не сохранила ничего подобного. Возможно, со временем это произошло бы, но Адольф Кригер украл ее, не оставив им времени. Ульрика попыталась пропустить замечания голоса мимо ушей. Может, любовниками они не успели стать, но она влюбилась в Макса, и он в нее тоже. В этом она не сомневалась! Прошло всего четыре месяца – быстро же он ее забыл!

«Макс хранил вам верность дольше, чем вы – ему, – усмехнулся голос. – Кто отдался Кригеру, не прошло и двух недель после похищения?»

Да, но Кригер использовал сверхъестественное обаяние, чары, чтобы ослабить ее волю, возразила Ульрика сама себе. Все произошло помимо ее желания.

«Да что вы говорите, – возразил голос. – Фридрих Хольманн тоже использовал обаяние, чтобы покорить вашу волю?»

На самом деле все обстояло ровно наоборот, вынуждена была признать Ульрика. И тогда она ни разу даже не вспомнила о Максе. Да и чего она ожидала? Макс знал, что она стала вампиром. Неужели Ульрика всерьез рассчитывала, что он всю оставшуюся жизнь станет тосковать по женщине, которую больше никогда не увидит и с которой не должен искать встреч?

Ульрика расслабилась, передумав прыгать, и опустила голову. Ветер доносил отдаленные звуки скрипки. Казалось, она смеется над Ульрикой. И Ульрика согласилась – она смешна. Вела себя как идиотка. Зачем она вообще отправилась в Праагу? Все, что звало и вело ее сюда, все ее мечты и надежды рассыпались в прах. Вторжения хаоситских орд не будет, ее родина вне опасности. Феликс пропал, возможно, погиб, а Макс нашел другую. Больше здесь не оставалось ничего, что Ульрика могла бы назвать своим, даже могилы ее отца – его погребальный костер они сложили в Сильвании.

Ульрика поползла обратно к стволу дерева, оглохшая, растерянная. В Прааге она думала обрести цель и смысл, которым собиралась заполнить оставшуюся ей вечность. Чем заняться теперь? У нее нет друзей, она нигде не могла завести их. Ульрика не способна жить среди людей и не терпит вампиров. Что ей теперь делать? Куда идти?

Из окна донесся приглушенный стон наслаждения. Ульрика бросила последний взгляд на занавес – он чуть колыхался – и отвернулась. С глубоким вздохом она принялась спускаться с дерева. Девушка, может, не знала, куда ей теперь идти, но и оставаться здесь она не хотела. Это было выше ее сил.

Ульрика бесцельно бродила по Прааге, не в силах думать, отупев от горя. Она сильно растерялась, чтобы размышлять, и слишком расстроилась, чтобы обдумывать дилемму, с которой столкнулась. Даже голод не мог отвлечь ее от ее скорби. Она шла по улицам, не замечая, где находится, двигалась сквозь толпы беженцев, нищих и пьяных, как привидение, – невидимая, невидящая, защищенная собственным страданием от безумия и мытарств вокруг. Ульрика прошла мимо кучки поэтов, которые всего за пуло<sup>[4]4
  Медное пуло – кислевитская мелкая монета. – Прим. ред.


[Закрыть]</sup> сочиняли траурные стихи родственникам павших. Миновала целый отряд вооруженных до зубов солдат, по очереди спускавшихся в канализацию через люк. Санитары вытаскивали трупы из этого же люка и аккуратными штабелями укладывали рядом на мостовой. На статуях вокруг Оперного театра зияли выбоины – отметины штурма, но Ульрика не заметила ни их, ни баррикад вокруг Башни Чародеев – развалин, где когда-то находилась праажская школа волшебства. Иногда ее называли Огненным Шпилем из-за чудовищного взрыва, уничтожившего верхние этажи во время Великой войны. Ульрика пересекла длинную тень, тянущуюся от развалин в лунном свете, поднялась на Карлов мост, переброшенный через Линск, и оказалась в западной части города. Девушка обогнула огромный парк, который разбили в незапамятные времена в честь победы Магнуса Благочестивого над Асаваром Кулом, и углубилась в кварталы обшарпанных доходных домов и дешевых таверн, облепивших знаменитую Музыкальную академию Прааги и лицей искусств, приютившиеся в северо-западной части парка.

Улицы в студенческом квартале были намного у́же, извилистее и безлюднее, чем в Торговом. Многие таверны и лавки, в которых раньше продавали свежеотпечатанные нотные листы и музыкальные инструменты – их же здесь и чинили, – были заколочены. На стенах красовались наспех сделанные таблички «Не работает» или «Временно закрыто». На улицах почти не было видно людей, но воздух наполняла музыка. Она лилась из окон немногих работающих таверн. Нищие, сидящие на корточках в тени, дули в оловянные свистки, ночные стражи, делающие обход, мурлыкали под нос.

Ульрика слишком глубоко погрузилась в водоворот собственных мрачных мыслей, чтобы обратить внимание на эту какофонию. Стоит ли ей теперь оставаться в Прааге? Может, отправиться в другой город? Или вообще вернуться к Габриелле? Вот этого девушка точно не могла себе позволить. Она дала себе клятву, что никогда не поступит так. Но что ей еще оставалось? Отправиться на поиски Феликса? С чего тогда начать? А если окажется, что он, как и Макс, нашел себе другую? Убить его? Или убить себя? Ульрика не знала, как поступит в такой ситуации.

Высокий и чистый голос девушки, певшей где-то неподалеку, разорвал тьму. Сначала Ульрика обратила на него не больше внимания, чем на остальной царящий вокруг мелодический хаос, но затем узнала песню. Во владениях ее отца так пели крестьяне по вечерам. Это печальная старая унгольская баллада рассказывала о парне, который отправился на войну, и о девушке, которая осталась его ждать.

Ульрика остановилась и повернулась в сторону, откуда доносились звуки. Старый Анатай, повар ее отца, часто напевал эту песню, когда готовил ужин, а Ульрика шныряла по кухне. Эту же песню пел один из раненых молодых конников из ее отряда вечером у костра, после жестокой битвы с троллями. Ульрика вспомнила, как сама напевала ее, покидая родную землю и впервые отправляясь в Империю. Девушка сглотнула. Песня проникла в самую ее душу, обхватила мягкими пальцами сердце. Ноги ее, словно сами по себе, направились в сторону источника звука. Она поворачивала на перекрестках и переходила улицы, пока не оказалась в кваснушке в центре квартала. Над входом в качестве вывески болтался на веревке синий кувшин, и, несмотря на лютый холод ранней весенней ночи, коссары в меховых шапках и перчатках с обрезанными пальцами сидели у входа в заведение на трехногих табуретах, попивая из маленьких глиняных чашек.

Ульрика протиснулась мимо них и наклонилась, чтобы войти в низкую дверь. Внутри обнаружилась большая квадратная комната, в которой стояли грубо сколоченные столы. В таверне, так же как и на улице, почти не было людей. Несколько стариков горбились над барной стойкой, компания студентов и вульгарно одетых женщин заняла один из столов, но больше посетителей не было. Ульрика даже не взглянула на них. Она шла на голос. Хрупкая фигура сидела на скамье на сцене, держа на коленях потрепанную балалайку. Кожа девушки, смуглая, желтоватая, да и густые темные волосы и миндалевидные глаза могли принадлежать только унголке, а вот прямой нос и высокие, как у господарей, скулы говорили, что перед Ульрикой полукровка. Смешение кровей одарило ее красивой и яркой внешностью. Одежда у девушки была поношенная и вся в заплатах, но чистая и аккуратная. Такой наряд мог принадлежать крестьянке, но Ульрика сомневалась, что певица хоть один день в своей жизни отработала в поле. Посадка ее головы однозначно свидетельствовала о слепоте. Она закончила песню высокой дрожащей нотой. Студенты и женщины, сидящие с ними, одобрительно похлопали, старики тоже поддержали певицу грубыми криками. Кое-кто из студентов бросил несколько монет в открытый футляр от балалайки, лежавший у ног девушки. Услышав звяканье, она с признательностью наклонила голову.

– Благодарю, господа, – сказала она с сильным северным акцентом и начала следующую песню.

Эту Ульрика тоже знала. Ее мать часто напевала ее перед смертью, и отец Ульрики с тех пор не мог слушать ее без слез. В ней рассказывалось о юной невесте. Зов, пришедший из леса, заставил ее покинуть брачное ложе, и больше ее никто никогда не видел – хотя безутешный жених всю оставшуюся жизнь посвятил поискам. Ульрика устроилась за столиком в тени, подальше от других посетителей, и слушала, слушала балладу за балладой, которые выводил чистый нежный голос. Вампир испытывала сладкую боль, каждая баллада острым ножом ворочалась в сердце. Но Ульрика не могла заставить себя встать и выйти. Боль в душе мучила ужасно, но из нанесенных ран потоком устремлялись восхитительные воспоминания. Оно того стоило. Вот Ульрика сидит на коленях у отца в пиршественном зале, музыканты бешено стучат в барабаны, а крестьяне водят сложно пересекающиеся хороводы. Вот мать тихонько напевает ей, успокаивая дочь, проснувшуюся посреди ночи от кошмара. Вот Ульрика скачет вместе с гусарами – ее наконец посадили в седло! – и смешным тоненьким детским голоском поет вместе со всеми боевую походную песню. Вот она целует Юсина, подмастерье кузнеца, за кузницей, пока его отец стучит молотом по наковальне и насвистывает веселую мелодию. Вот Ульрика танцует с Феликсом – а завтра он уже отправится с гномами в Пустоши, чтобы встретиться с отцом Ульрики, а на улицах Прааги бурлят победные песни в честь окончания осады…

Песни открывали окно в яркий мир. Мир, в который Ульрика никогда не сможет вернуться, потому что дверь в него запечатана ядовитым поцелуем Кригера. Этот мир никогда не был идеальным. Тени смерти и разрушения нависли над ним с момента ее появления на свет – постоянные спутники любого ребенка, рожденного в столь опасной близости к безумию Хаоса, – но все же это был мир, в котором нашлось место вере, солнцу, любви, семейным узам и настоящей дружбе. Теперь Ульрика жила во тьме без надежды на свет, чувства превратились в разновидность кровавого спорта, ее новой семьей стали интриганы, так и норовящие ударить друг друга в спину, истинная дружба здесь стала невозможна – и среди этого всего девушке предстояло провести вечность.

Ей так сильно хотелось шагнуть в это окно, что мертвое сердце, казалось, сейчас взорвется в груди, растворяясь в песне. Если бы Ульрика могла плакать, она бы сейчас рыдала навзрыд, но и слезам не было места в ее новом мире.

Поэтому, когда певица сделала небольшой перерыв, чтобы выпить и закусить, Ульрика испытала большое облегчение. Она тоже хотела есть, голод, который она так долго держала в узде, вернулся с новой силой и терзал ее сильнее, чем когда-либо, но она не могла уйти, пока девушка не закончит выступление. Если она будет петь до рассвета, Ульрика с радостью выйдет на солнце и умрет счастливой. Она снова загнала голод в клетку воли и огляделась в поисках чего-нибудь, на что можно отвлечься, пока девушка не продолжит петь.

Рядом с ней студенты попивали квас и обсуждали певицу.

– Вы с ума сошли, – говорил один из них, с растрепанной бородой. – Обучение погубит ее. Она – чистый талант, дикий и свободный, как степной конь. Если ее приручить, она станет простым осликом, каких навалом в Оперном театре.

– Но она почти не умеет играть, – возразил его собеседник, круглолицый парень с аккуратно подстриженными усами. – Поет она замечательно, конечно, но извлекает из струн едва ли одну ноту из пяти.

– Вы хотите лишить певицу очарования и страсти, – ответил первый. – Жаждете слепить из нее подобие Валтарина. Посмотрите, что с ним случилось, когда старый Падуровский взял его под крыло.

– Он стал играть намного лучше, – отрезал его друг.

– Лучше? Да, теперь он лучший скрипач в Прааге, но это механическое совершенство. Его игра – всего лишь техника и позерство. Валтарин словно лишился души.

Усатый студент засмеялся.

– За то, чтобы играть как он, я бы отдал душу не раздумывая.

– Можно подумать, она у вас есть, – фыркнул бородач.

Их разговор превратился в дружескую перепалку, и для Ульрики стук их сердец стал звучать громче, чем слова. Может, все-таки стоит поесть прямо сейчас? Но тут как раз слепая певица вернулась на сцену. Маленький мальчик помог ей подняться и устроиться. Едва она запела, вампир позабыла о голоде.

Музыка умчала ее, как на волшебных крыльях, прочь от отчаяния, позволила вернуться туда, где она мчалась галопом и охотилась утром на снегу, – на широкие равнины с бескрайними разноцветными небесами, туда, где простирались бесконечные поля золотой пшеницы, и зелень пастбищ, и прекрасные закаты, которых она не увидит больше никогда.

Хлопнула задняя дверь, вырвав Ульрику из воспоминаний. Трое вошедших плотоядно посмотрели на певицу, миновали сцену и направились к бару. Хозяин заведения поднялся навстречу молодчикам. Беседа велась на повышенных тонах, и Ульрика без труда разобрала, о чем они говорят.

– Шанский, прошу тебя, обожди. Дела идут ни шатко ни валко, – произнес хозяин. – Академия только-только открылась после осады. Так много молодых людей ушли воевать и не вернулись.

– Да ты можешь вообще не работать, Басилович, – ответил, по видимости, главарь этой банды, невысокий, плотного телосложения бандит. На пальцах его блестели перстни. – Плати.

Ульрика глянула на них почти с ненавистью и хотела сказать, чтобы вели себя потише, но тут девушка запела балладу о Матери Миске, и вампир снова позабыла об их существовании. Это очень старая, очень нежная баллада – слова прощания, с которыми Матерь Миска оставила детей и отправилась на север навстречу судьбе. Ульрика впитала эту балладу с молоком матери и тихонько подпевала, когда бандиты снова отвлекли ее. Они уже покидали таверну через черный ход, и их главарь, проходя мимо сцены, показал певице грубый жест. Она его, конечно, не заметила, но увидела Ульрика. Рычание заклокотало в ее горле. Ну что за ублюдок. Шанский открыл сумочку на поясе и достал монету. Ульрика смягчилась. По крайней мере, он собирался заплатить за свои развлечения. Но нет, бандит оказался слишком хитер для этого. Одной рукой он бросил монетку в футляр, чтобы та звякнула, а второй – в тот же самый момент выгреб оттуда половину заработанного слепой певицей. Услышав звон монеты, девушка слегка поклонилась и произнесла, не нарушая ритма песни:

– Благодарю, господин.

Сердитый ропот пронесся по таверне. Шанский обернулся, положив руку на рукоять меча, мрачно посмотрел на посетителей, и мгновенно установилась хрустальная тишина. Он хмыкнул, наслаждаясь чужой трусостью, и с крайне довольным видом покинул таверну так же, как попал в нее, – через заднюю дверь. Вслед за ним вышли и его молодчики. На ходу Шанский убрал украденные монеты в кошелек.

Ульрика злобно зарычала, но тут ей пришла новая мысль. Она улыбнулась.

Ну вот и нашелся достойный ужин.

Глава 11
ИСТИННЫЙ ПАСТЫРЬ

Ульрика встала и неторопливо вышла из таверны через главную дверь. Никто не должен был заметить, что она последовала за бандитами. Девушка промчалась по улице в поисках способа обогнуть здание. Она обнаружила переулок, идущий в нужном направлении, и поспешно двинулась по нему. Вскоре она наткнулась на мужчину. Плечи его поникли, он заглядывал во все щели и звал:

– Лушая! Лушая, ты здесь?

Он поднял глаза, заметил Ульрику и в мольбе протянул к ней руки:

– Господин, вы не видели мою дочь? Не видели ли здесь мою Лушаю?

– Я госпожа, – пробормотала Ульрика, пробегая мимо.

Она прибегла к сверхчутью, чтобы услышать биение сердец бандитов, которые не могли уйти далеко. Они обнаружились впереди и чуть левее. Ульрика свернула на аллею, по которой они пошли. Безутешный мужчина разразился бранью в ее адрес и снова начал выкрикивать имя дочери.

Ульрика догнала бандитов в следующем квартале. Они как раз вошли на задний двор небольшой гостиницы. Девушка затаилась в тени, пока они не скрылись за воротами, перелезла через забор вокруг обшарпанного трехэтажного доходного дома рядом и бесшумно вскарабкалась на его крышу. Отсюда она прекрасно видела преследуемых в соседнем дворе.

Шанский постучал в заднюю дверь гостиницы. Заскрипев, она открылась. Пожилой мужчина сунул в руки бандита кошелек и собирался закрыть ее, но тот успел поставить ногу.

– Не так быстро, Григо, – сказал он. – Сначала я пересчитаю.

– Там все точно, – ответил мужчина. – Мне бы в голову никогда не пришло попытаться надуть Газнаева, ты же знаешь.

– Я знаю, что босс спустит с меня шкуру в случае недостачи, – усмехнулся Шанский, высыпая монеты в ладонь. – Так что…

Он принялся методично пересчитывать монеты. Мужчина нервно осматривался по сторонам. В конце концов Шанский удовлетворенно кивнул и ссыпал деньги обратно в кошелек.

– Очень хорошо, Григо. Хотелось бы мне, чтобы все наши клиенты платили бы так же аккуратно.

– Вали уже отсюда, – сказал мужчина.

Шанский убрал ногу, и хозяин гостиницы закрыл и запер дверь на все замки.

Шанский покачал головой.

– Могли бы встречать нас более радостно, учитывая, как сильно мы о них заботимся. Твари неблагодарные.

Он убрал сумку в складки шубы и жестом приказал остальным вернуться в переулок, из которого они пришли. Ульрика, однако, не собиралась позволить им выбраться. Она подобралась на краю крыши, позволяя предвкушению дойти до предела, и бесшумно спрыгнула. Вампир на четвереньки приземлилась между бандитами. Те удивленно вскрикнули. Ульрика выпрямилась, выпуская клыки и когти.

– Пиявки, – прошипела она и вытащила меч и кинжал из ножен.

– Убейте его! – рявкнул Шанский, пятясь и выпучивая глаза.

Двое бандитов бросились на Ульрику, размахивая окованными железом дубинками. Она легко уклонилась, затем сделала выпады влево и вправо. Лезвия вспороли плечи и бока нападающих, они взвыли от боли. Ульрика могла прикончить их в мгновение ока, но она не хотела.

Вся ярость, отчаяние и тревога, которые ей пришлось пережить этой ночью: измена Макса, внезапное известие, что войны не будет, загадочное исчезновение Феликса – вырвались наружу. Она исполосовала руки и ноги противников мечом, выколола их глаза кинжалом, вспорола животы, пинала, била и рвала их тела, пока они не рухнули слепыми, стонущими бесформенными кусками мяса.

Ульрика подняла глаза на Шанского. Тот оцепенел от зрелища кровавой расправы и так и стоял у выхода на улицу, но тут очнулся, завопил и бросился бежать. Ульрика добила стонущих бандитов двумя ударами меча и бросилась за ним. Шанский проскочил сквозь калитку, ведущую на гончарный двор по соседству с гостиницей, и захлопнул ее за собой. Ульрика перемахнула через нее одним прыжком и сбила бандита с ног. Тот рухнул лицом в грязь. Ульрика нависла над Шанским. Тот перевернулся на спину.

– Пощади! – проблеял он, отчаянно роясь в карманах шубы. – Пожалуйста! У меня есть деньги!

Он протянул ей две пригоршни небольших кошельков. Ульрика чуть не отрубила ему руки, только чтобы услышать, как он завопит, но сдержалась. Она не нуждалась в деньгах, но знала кое-кого, кому они бы очень пригодились. Ульрика убрала кинжал в ножны и выхватила несколько кошельков из рук Шанского.

– Ты вернешь то, что украл, – сказала она, убирая их под свое кожаное пальто.

– Да, да! – воскликнул он. – Все верну!

– Но я хочу кое-что еще.

Ульрика схватила его за воротник, рывком подняла и, прежде чем он успел понять, что она собирается сделать, вонзила зубы в его шею и сделала жадный глоток. Шанский кричал и сопротивлялся, но быстро ослабел, и его стоны страха превратились в стоны удовольствия. Ульрика застонала тоже. Пусть кровь его имела вкус дешевого кваса и пригоревшего жаркого, она была теплой, густой, пьянящей и наполняла ее вены силой, огнем и спокойствием.

Ульрика уже заканчивала с Шанским, когда на дворе гостиницы раздались голоса и замелькали огни. Она замерла и отняла губы от шеи Шанского.

– Вы ничего не слышали? – услышала она голос Григо. – Мне показалось, тут какой-то шум… Свет Дажа! Вы только гляньте!

– Урсун, защити нас, – произнес второй голос. – Кто же сотворил такое? Какой-то зверь?

– Это молодчики Газнаева. Были. Я… я только что заплатил им!

– А вам не кажется, что он решит, что мы?..

– Ах ты, пропасть! Только не это, – застонал Григо.

– Где… где этот толстый ублюдок Шанский? – спросил второй голос. – Вы вроде говорили, что…

– Да. Он был с ними. Надо поискать. Если он жив, он скажет Газнаеву, что его людей убили не мы. Возьмите у Микала пистолеты, и пойдемте.

Захлопала дверь, а затем раздались звуки шагов двух людей через двор справа. Ульрика перерезала Шанскому горло, тихонько опустила тело на землю и огляделась. Если она выйдет в аллею, люди заметят ее – а у них есть пистолеты. Забор позади гончарного двора, однако, собрали из всего, что попалось под руку, и перемахнуть через него не составило бы никакого труда. Ульрика подбежала к нему и прыгнула, а затем легко, как кошка, вскарабкалась по стене. Уже на крыше она услышала, как из аллеи раздался голос Григо:

– Это еще что там? Вон, наверху! Стреляй!

Ульрика спрыгнула с конька крыши. Сзади рявкнул пистолет. Она спустилась по скату, выходящему на улицу. Прямо под ней оказалась дверь в гостиницу Григо, люди входили и выходили. Так не пойдет. Ульрика помчалась по крышам зданий, пока не добралась до конца квартала. Здесь она снова глянула вниз и обнаружила маленький переулок, узкий и безлюдный. Вот это намного лучше. Ульрика спрыгнула на немощеную улицу, бесшумно приземлилась и прислушалась. Вдалеке перекликались Григо и его спутник, но, похоже, они удалялись. Отлично. Ульрика поднялась на ноги и осмотрелась. К счастью, на этот раз жертвы находились хотя бы на расстоянии длины клинка, и ей удалось не изгваздать одежду в крови. На всякий случай Ульрика вытерла рот платком и вытащила один из кошельков, который забрала у Шанского. Она высыпала монеты в руку.

Да, этого вполне хватит.

Бармен в «Голубом кувшине» уже собирал посуду со столов, студенты и старики надевали плащи и шляпы, когда Ульрика вернулась в таверну. Слепая девушка все еще оставалась на сцене. Она протирала гриф балалайки тряпкой. Ульрика облегченно хмыкнула. Успела. Она подошла к сцене и сунула горсть украденного золота в открытый футляр. Она пыталась сделать это тихо, но девушка услышала и, казалось, успела даже пересчитать, сколько монет стукнулось о дно футляра. Глаза певицы расширились, она обернулась к Ульрике.

– Б-б-благодарю, господин, – сказала она.

Ульрика чуть не поправила ее, но не стала. Она не хотела разговаривать с певицей. Не хотела узнать, что та глупа, жадна или просто самая обычная девушка. Пусть певица останется для нее такой, какой казалась, когда пела, – чистое, абсолютное воплощение духа родины, не тронутое грязью борьбы за жизнь в разоренном городе. Вампир поклонилась, хотя девушка не могла этого видеть, развернулась и направилась к двери.

На улице Ульрика вдруг поняла, что вышагивает, как на параде, горделиво расправив плечи. Возможно, конечно, это кровь Шанского ударила ей в голову, заставив почувствовать безмерное счастье, но она ощущала себя очень благородной и добродетельной. Вампир представила себе, как певица перебирает монеты и обнаруживает результаты ее, Ульрики, внезапной щедрости, и не смогла удержаться от улыбки. Бандит вытряхнул из чехла для балалайки серебро и медь, а вампир заменила их на золотые монеты. Она походила на героя избитой мелодрамы, который побеждает злодея с подвитыми усиками и спасает бедную, но добродетельную деву от бесчестья.

Эта мысль повлекла за собой другую, и по мере того, как она завладевала рассудком Ульрики, шаги ее замедлялись. Вот он, внезапный и совершенно ясный ответ на вопросы, которые всю ночь мучительно крутились в ее голове – с того момента, как Чесноков сказал ей, что нашествия хаоситских орд в этом году не ожидается. Что ей делать? Как жить? Об этом больше не стоило беспокоиться – слепая певица ответила на все вопросы. Ее песни напомнили Ульрике, что ее отец всегда вел себя как мудрый и благородный правитель, заботился о крестьянах и защищал их. Баллады пробудили в ней кислевитку. Ульрика так давно покинула родные края и недавно так сильно изменилась сама, что почти позабыла, как должен вести себя истинный кислевит – и как сильно она любит родину. Песни вернули ей память – и ее саму. Девушка все еще могла соблюдать обеты, которые дала себе – охотиться только на хищников, – и вести доступный ей образ жизни, сохраняя при этом честь.

Она останется здесь, в Прааге, и последует заветам своего благородного отца. Она станет защищать жителей города от таких злодеев, как Шанский. Орды могут и не прийти в этом году, но она все равно сможет предаваться убийству – не испытывая при этом угрызений совести, поскольку в Прааге хватит бандитов и негодяев, чтобы прокормить и не одного вампира. Лучшего решения Ульрика не могла и представить.

Девушка снова ускорила шаг, у нее словно гора свалилась с плеч. Всегда хорошо иметь план действий. Теперь она могла поискать себе убежище и подумать, как встроиться в жизнь города. Ульрика, наконец определившись с целями, собиралась пересечь улицу, но ей пришлось юркнуть обратно в тень – три пьяницы вышли из-за угла, оживленно разговаривая.

– Вы его видели? – сказал первый. – Горло перерезано как по линеечке, а крови в теле нет. Как пустой бурдюк из-под вина.

– Да, а Григо еще говорит, что видел, как летучая мышь размером с человека взлетела на крышу дома Дани-горшечника, – поддержал второй.

– С’ми вы мышь, – невнятно пробормотал последний. – Ч’ловек это был. Но порхал, как летучая мышь. Вот так я слышал.

Ульрика подняла ворот тяжелого дорожного плаща и поспешила дальше. Вдалеке нежно заиграла скрипка, едва не заставив девушку застонать. Если она собирается защищать людей Прааги, нужно стать осторожнее, иначе они в слезах побегут жаловаться городской страже, чтобы она защитила их от их защитника.

Час спустя, когда небо на востоке из черного стало угольно-серым, Ульрика блуждала по руинам Новограда в поисках укрытия, где можно переждать день. Она решила, что, пока толком не встанет на ноги, самым лучшим убежищем для нее будет какой-нибудь уголок в глубине оцепленных развалин. Люди уже отстраивали заново дома на окраинах, но в кварталах, через которые хлынули орды, пробившиеся за городские стены, здания оставались не просто разрушенными или сожженными, но и пропитанными применявшейся там темной магией. Каменные и кирпичные дома расплавились, превратившись в блестящие черные обелиски самим себе. Говорили, что там бродят духи и привидения, стеная, рыдая и до полусмерти пугая посмевших сунуться в их владения.

Ульрика не придавала значения этим сплетням. Наоборот, ей они были на руку. Если люди боятся руин, они станут обходить их стороной, и никто ее там не потревожит, кроме разве что призраков. Но призраки ей больше не страшны.

На улице, где странные фиолетовые лозы оплели обугленные развалины, Ульрика нашла место, которое могло ей подойти. Это был бывший доходный дом, и нижний его этаж уцелел, что – стоило надеяться – означало, что солнечный свет не проберется в подвал. Ульрика вошла в проем, лишенный двери, и принялась искать спуск в подвал. Он обнаружился ближе к тыльной части здания – узкая деревянная лестница, местами обрушившаяся. Ульрика присела на корточки и осмотрела порог. В пыли обнаружились свежие следы. Из подвала пахло кровью – она пролилась не вчера, но точно уже после вторжения хаоситов. Ульрика не услышала биения сердец внизу, но тем не менее, прежде чем начать спускаться, внимательно вгляделась во мрак и достала из ножен рапиру и кинжал.

Пол в подвале был земляной, ряды кирпичных колонн поддерживали сводчатый потолок. В первый момент Ульрике не удалось найти, откуда пахнет кровью. Она двинулась вглубь подвала и наткнулась на руку. Она торчала из-за колонны. Ульрика с мечом наготове обошла колонну и обнаружила нечто чудовищное. Не только ей пришло в голову использовать развалины Новограда для тайных целей.