сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 110 страниц)
— Нет. — Я устало выпрямилась и машинально смахнула набежавшие слезы. — Будет много высказываний моего сочинения, большей частью неприличных. Тебе лучше бы…
Так и не успев подняться с колен, я буквально сложилась вдвое и уткнулась лицом в ладони, захлебнувшись рыданиями. Отчаяние, боль и смертельная тоска навалились непереносимой тяжестью, не давая дышать и двигаться, сдавливая до звона в ушах и черных кругов перед глазами, отделив меня от остального мира глухим колпаком, непроницаемым ни для чего человеческого…
Не знаю, сколько я так простояла — минуту или десять лет… Постепенно детали окружающего мира снова обрели былую четкость. Вдруг обнаружилось, что я стою, вернее — парю, как в невесомости, едва касаясь неровного каменного пола, и созерцаю со спины свою собственную персону. Сомнений быть не могло — я совершенно ясно видела небрежно сколотые «крабом» рыжевато-каштановые пряди и вздрагивающие от судорожных всхлипываний плечи, обтянутые велюровой водолазкой цвета морской волны. Мелькнула шальная мысль: что будет, если похлопать себя по спине?
Но претворить в жизнь эту бредовую идею было не суждено — вид на меня, любимую, с тыла стал плавно удаляться, словно кто-то передвигал камеру вверх и в сторону так, что я смогла любоваться на свой правый профиль. Как там говорил небезызвестный всем ослик Иа? «Душераздирающее зрелище… и с другой стороны ничуть не лучше!» Сгорбленная от горя и безысходности фигурка возле тела, неподвижно лежащего посреди неяркого пятна колеблющегося света, который давало пламя толстой белой свечи, а вокруг стремительно сгущался непроглядный мрак, в котором глохли все звуки…
Меня опять унесло вверх и вправо. Теперь печальную картинку можно было без труда прикрыть ладонью, а вот в стороне начало проступать из темноты еще одно светлое пятно. С каждым ударом сердца яснее вырисовывались причудливые полупрозрачные деревья, залитые исходящим изнутри тусклым, синеватым, каким-то мертвенным светом. Их толстые стволы, корявые и перекрученные, росли так тесно, что безлистые кроны смыкались и переплетались шипастыми ветвями, которые были немыслимым образом изогнуты, изломаны и образовывали труднопроходимую чащу. Я всем своим существом ощущала леденящий холод, который источало это жуткое местечко. Ни травиночки, ни цветочка, только тускло мерцающее черное ледяное зеркало у подножия гигантских деревьев, и ни намека хоть на что-нибудь живое. Даже ветер, похоже, никогда не проникал за узкую, но вполне осязаемую плотную полосу мрака, отделявшую эту дьявольскую лесопосадку от остального мира…
Внезапно мои глаза уловили беспорядочное движение в самой глубине застывшего леса. Одинокая человеческая фигурка, излучая беспокойное алое свечение, петляла и кружила, безуспешно пытаясь выбраться из непролазных зарослей. Мое сердце заколотилось так, что едва не вырвалось на волю из почему-то ставшей тесной и жаркой грудной клетки. Я знала, КТО там бредет, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, — но как же далеко успел он уйти!.. Я не сводила взгляда с упрямо шагающего Дина. Я чувствовала, как ему холодно, больно, тоскливо и одиноко среди этого стылого ужаса, как бьется в нем желание вырваться из мрака в привычный мир и заставляет его снова и снова кружить среди прихотливо переплетенных стволов, не находя пути, постепенно теряя надежду…
Мне все-таки удалось кое-как сморгнуть обжигающие слезы и сглотнуть горячий ком, не дававший дышать. Несколько глубоких вдохов помогли сосредоточиться. Я увидела, как моя фигурка, все еще стоявшая на коленях в круге света, решительно выпрямилась, прилепила свечу повыше и поставила между собой и мерцающим во мраке огарком посудину с водой. Затем, дотянувшись до полки, взяла с нее небольшой узкий нож, раз-другой чиркнула лезвием по пламени и легонько ткнула себя в левое запястье. Кровь засочилась из тонкой жилки, и поверхность воды пошла пересекающимися кругами — от крови, капающей в такт ударам сердца, и слез, капающих без остановки. Я склонила голову, коснувшись лбом переплетенных пальцев, и закрыла глаза.
Я горячим дыханием ветер согрею…
Кап-кап-кап…
Жаром крови своей лед в воде растоплю…
Сверху мне было прекрасно видно, как от колеблющегося светового круга, в центре которого я, замерев, напевным речитативом выводила невесть откуда пришедшие на ум слова, потянулась извилистая стежка, словно кто-то, оставаясь невидимым в этой плотной — хоть ножом режь — мгле, тянул за собой по сильно пересеченной местности ярко светящуюся нить. Или же свет и тепло, наполнявшие мир живых, ручейком пробивались наружу, медленно и верно протаивая себе путь в нужном направлении сквозь леденящий мрак.
И ни холод, ни мгла надо мною не властны!
Все равно — в жаркий полдень и в стылую ночь
На край света пройду по дорогам опасным,
Чтобы руку подать и вернуться помочь…
Тонкий ручеек яркого золотисто-зеленого света, вдоволь попетляв среди невидимых препятствий, остановился, коснувшись неровной границы потустороннего леса. От него отделился пульсирующий световой сгусток и плавно взмыл вверх, разгораясь все ярче.
Я звездой путеводной вспыхну во мраке,
Сквозь пространство и время тебя проведу.
Не жалея тепла и не ведая страха,
Разгоню темноту и беду отведу…
Одинокая поникшая фигурка, устало бредущая в никуда, остановилась. Дин медленно поднял голову, словно к чему-то прислушиваясь, оглянулся раз, другой и неуверенно шагнул в нужную сторону. Мой голос обрел небывалую силу; казалось, от звуков начинает вибрировать все видимое и невидимое пространство. Дин, поминутно останавливаясь и прислушиваясь, все увереннее двигался к «нашей» стороне леса, где ждал его светящийся шар-проводник, мерцающий в такт биению моего сердца. Все силы Запределья теперь не могли помешать выбраться из ледяных дебрей душе, за спасение которой я не раздумывая отдала бы свою… К счастью, этого не потребовалось.
Ты услышишь меня даже в чуждой Вселенной,
Я не голосом — сердцем тебя позову.
Ты во сне уходил по дороге забвенья,
Но вернуть я сумею тебя наяву!..
На краю леса деревья росли реже. Дин — откуда только силы взялись! — припустил бегом и… рухнул как подкошенный, ударившись о сгустившуюся на границе двух миров мглу, как о толстое стекло. Сердце отозвалось резкой болью, сжалось на миг и забилось так, что запульсировал весь круг света, защищавший от мрака мою напряженную как натянутая струна фигуру. Дин медленно поднялся, потряс головой, постоял, оценивающе оглядывая стену непроглядной темноты, потом решительным жестом приложил к ней обе ладони. Сгусток света опустился ниже и замер со своей стороны границы на уровне рук принца. Некоторое время ничего не происходило, но в какой-то момент стена мрака словно всколыхнулась и пошла тяжелыми волнами от уже вполне заметного углубления, образовавшегося там, где отчаянно пульсировали встречными потоками тепла руки принца и ослепительно-яркий световой шар…
И вот уже неровный искрящийся контур обозначил границы сооруженной совместными усилиями «проталины» подходящих размеров. Дин встряхнул кистями, словно избавляясь от обрывков липкой темноты, проскользнул в проем и протянул руки вперед. «Светлячок» засиял еще ярче, резко взмыл вверх, заставив скрюченные ветви отпрянуть в разные стороны, словно в испуге, и плавно опустился в подставленные ладони.
Боль медленно уходила из моего сердца, давая возможность перевести дыхание, а Дин уверенно продвигался шаг за шагом по мерцающей стежке, все дальше и дальше уходя от хищных ледяных ветвей, жадно потянувшихся вслед. Идти было совсем нелегко, будто что-то невидимое продолжало его удерживать. Я крепче сжала руки — кровь брызнула из проколотой вены и зацедилась тонкой струйкой. Сердце в груди забилось так, что меня начало пошатывать, но я только сильнее стискивала зубы, отсчитывая про себя удары, в такт которым пульсировал теплым живым светом сгусток энергии в ладонях принца…
Содержимое лохани быстро приобрело насыщенный красный цвет, который становился все гуще по мере того, как укорачивалась мерцающая во мгле стежка, выводившая к свету заблудшую душу. Вот вода пошла круговыми волнами, только почему-то не наружу, а, наоборот, от краев к середине, и стала собираться в закрученный столб, растущий кверху. Последнее, что я помню, — свое удивление по поводу того, как из небольшого количества воды смогло получиться подобной высоты сооружение. И еще — как зыбкая громада, вымахав под самый потолок, вдруг вспыхнула ослепительным изумрудно-золотистым светом…
Сознание возвращалось медленно, неуверенными толчками, словно раздумывая, стоит ли вообще это делать. Первые ощущения были совсем не из приятных: в глазах как будто насыпано по килограмму песка, в сердце поселилась тупая, ноющая боль, а мышцы занемели до деревянного состояния. Мне потребовалось еще некоторое время, чтобы понять, что я лежу, неудобно изогнувшись, на чем-то теплом, но не очень мягком и машинально к чему-то прислушиваюсь. Правая ладонь подсунута под щеку, а по левой руке шлепает чей-то мокрый горячий язык.
— Серый, ты что, не ужинал? — Глаза упорно не хотели открываться, отвечая на каждое движение век режущей сухой болью. — Еще покусайся!..
— Между прочим, завтрак давно готов, а ты все валяешься!
— Как — завтрак? Хочешь сказать, что уже утро?!
— Ну не знаю, как у вас называется время после восхода солнца, а у нас — именно так! — ехидно фыркнули мне в самое ухо.
— А почему ты меня раньше не разбудил?! — вознегодовала я, припомнив кое-какие дела, которые собиралась уладить перед сном.
— Я пытался, — хихикнул собеседник, — но после того, как ты, зверски рыча что-то совсем неприличное, показала мне кулак, а потом средний палец, я решил, что нашей светлости вполне удобно и так! Дин, кстати, тоже не возражал…
— А он-то тут при чем?!
Сухая резь под веками понемногу стихала, и я наконец-то рискнула открыть глаза. Распахнула их во всю ширь… и тут же зажмурилась опять, отказываясь поверить в увиденное. В принципе, ничего такого страшного я не узрела, просто встретила взгляд ясных сапфировых глаз, которые почему-то находились очень близко и пристально разглядывали меня в упор с каким-то недоверчивым интересом.
В следующий момент я осознала, что лежу на левом боку почти поперек торса своего подопечного, прильнув к забинтованной груди и закинув свободную руку ему на правое плечо. Знакомый звук, что так навязчиво ломился в уши, — это, вне всякого сомнения, стук его странного сердца, причем, как я тут же отметила про себя, идеально работающего…
Холодный нос ткнулся в мое плечо.
— Ты вставать-то собираешься или так уж пригрелась?
— Хочешь сказать, что теперь твоя очередь? — огрызнулась я машинально, чувствуя, что краснею до самого копчика.
Изящно и быстро вскочить у меня не вышло — затекшие мышцы категорически отказывались повиноваться. Я, по всей видимости, как стояла возле принца на коленях, так и осела в беспамятстве куда и как придется, и пролежала все это время в одном положении. Тем не менее честно попыталась нацепить непроницаемую маску, вернула своей фигуре прежнюю королевскую осанку и с достоинством удалилась к себе, провожаемая все тем же пристальным взглядом.
В своей «норке» я первым делом бросилась к сумке. Ну-ка, свет мой, зеркальце, скажи… Ой, нет, лучше не надо!!! Поздно… Н-да, видок, прямо скажем, совсем не товарный: ввалившиеся, покрасневшие, опухшие глаза в обрамлении бледно-фиолетовых кругов, а в качестве фона — нежно-салатовый оттенок помятой физиономии, осунувшейся как после долгой, изнурительной болезни. На голове словно тяжелый танк развернулся, причем не с первой попытки… Такое не каждый день увидишь, и даже не в каждом кошмарном сне! Принц имел полное право стать пожизненным припадочным заикой, если это, извините за выражение, лицо было первое, что он увидел после того, как очнулся! Спасибо, хоть промолчал, как настоящий джентльмен… а может, просто сил не было высказаться подобающим образом?..
И вот всю дорогу со мной так — по закону подлости! В любой момент обыденной жизни я всегда в полном порядке, от прически до набоек на каблуках, а вот когда в кои-то веки позарез понадобится произвести впечатление на интересующую особь, так что-нибудь да не слава богу! А уж теперь и вовсе — моя неописуемая красота как никогда не вовремя потерпела крах, сокрушительный как раз настолько, насколько был велик мой интерес к этой самой особи… Вот это, видимо, и называют — «что такое „не везет“ и как с ним бороться»!
Махнув рукой и твердо решив не расстраиваться по этому поводу, я взялась было за подол водолазки, надумав лишний раз принять водные процедуры, да так и застыла, зацепившись взглядом за левое запястье. Крупную синеватую жилку пересекал свежий разрез, небольшой, но вполне реальный и прекрасно заметный на фоне светлой кожи. Я машинально провела кончиком пальца по запекшейся полоске и уже не удивилась, разглядев, что нежный велюр украшен в некоторых местах разнокалиберными бурыми пятнами застывшей крови.
Та-а-ак! Приехали… Чем это я, интересно, занималась нынче ночью?! Лихорадочное перетряхивание закромов памяти дало лишь несколько беспорядочных обрывков: разговор с Ворхом у постели умирающего принца, мои слезы, жгучее ощущение бессилия и отчаяния… и пробуждение в оригинальном положении, а в промежутке — полный провал в биографии. Я что, уплакалась до беспамятства? Стоп, а как же умирающий?! Сегодня-то с ним полный ажур: сердце как часы, взгляд ясный и вполне осмысленный, дышит он вполне убедительно, бледный в меру, и болезненные ощущения не особо ему досаждают, если верить моим сенсорам. В целом, конечно, его вид чересчур цветущим не назовешь, так на данном этапе это нормально…
А вот как раз мое состояние вызывало серьезные сомнения. С чего бы вдруг я себя чувствую так, словно мое «скрытое зрение» и жизненная сила совсем недавно эксплуатировались на всю катушку? На что же я, черт побери, смотрела так пристально и с таким результатом?! Поскольку пресловутой бутылки, без которой никак не разобраться, у меня все равно не было, я решила оставить разбор полетов на потом и отправилась в пещеру с горячим источником снимать стресс.
Я очень люблю воду и могу находиться в ней до бесконечности, была бы глубина хотя бы по колено. Причем не имело значения, пресная она или соленая, разве что самым лучшим бассейнам я предпочитала природные водоемы. Не зря же близкие друзья во главе с Норкой считали меня единственным представителем вида «водоплюх разумный» с пометкой «в больших дозах опасный для жизни». Вот и сейчас, бережно поместив усталый организм в чуть солоноватую пузырящуюся воду, я с глубоким вздохом устроила голову поудобнее, растянулась во весь рост и погрузилась в блаженную дремоту, позволяя текучей стихии делать свое благое дело…
Все-таки в мире имеется кое-что беспредельное — человеческая упертость, например! Я резким движением вскинула руки и, ухватив серого хищника за мохнатый загривок, окунула в воду по самые плечи. Половину из того, что он смог выговорить между чихом, кашлем и фырканьем, я не поняла, поскольку не знала этого языка, но догадаться о степени его восхищения моей выходкой не составило труда.
— … …! — выдал волк напоследок, едва я позволила ему отскочить подальше. — Совсем сдурела?!
— Сам напросился! — фыркнула я с не меньшей агрессией. — Сколько раз говорить — не подкрадывайся ко мне, бесполезно! Тем более когда я в таком виде!
— Нужен мне твой вид! — Ворх отчаянно тряс головой. — Черт, в ухе вода!
— Тогда какого дьявола ты тут забыл?
— Дин отправил.
— Это еще зачем? — озадачилась я, на всякий случай прислушиваясь к своим сенсорам, которые упорно молчали, как партизаны на допросе. — Он же в порядке или?..
— Балда! За тебя переживаючи! Ушла и пропала, мы уж думали — где-нибудь свалилась без памяти… Вот меня и послали.
— А зачем крался?
— Чтобы не напугать!
— И тебе удалось это как никогда, — уже почти мирно проворчала я, отжимая волосы. — Ты меня всего лишь разозлил.
— А ты что, еще и добрая бываешь?!
— Вот поговори — я тебя тоже пошлю, хрен дойдешь без компаса! Дай лучше полотенце и отвернись, наглец волосатый!
Все еще взъерошенный и булькающий от негодования волк уселся ко мне спиной, а я в темпе привела себя в относительный порядок.
— Давай сюда твое ухо.
— Отстань, мегера!
— Ладно уж, хватит пыхтеть! Лучше скажи, что этой ночью случилось?
— Откуда мне знать, что ты там вытворяла!
— Хорошо, тогда скажи, что ты видел. Не дергайся, а то без ушей останешься! Так лучше? — Я отпустила серую голову.
Ворх встряхнулся, почесал за пострадавшим ухом и смилостивился:
