Текст книги ""Фантастика 2026-194". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Мария Геррер

– Понятно, всю ночь о ней думал. К вечеру решишь, что влюбился. Будешь и страшиться ее прихода, и ждать с нетерпением. А потом, когда ты уже поймешь, что не придет, к тебе постучат. И мне любопытно, чего ж она попросит.

Адриан с ужасом смотрел на Марчука, боясь даже предположить.

– Так что, Карницкий, никуда ты не пойдешь, будешь ждать. Ищешь равного отношения, так вот оно – равное. Насчет слухов и чести своей благородной не боись, чужачка там. Но для графа моего слова маловато будет, нужно, чтоб она сама призналась, а ты своим благородным словом подтвердишь ее признания. Понял? Иди. И не вздумай проболтаться графу или графине, иначе они ее вовсе запрут.

Словом, Марчук никак не помог Карницкому и сделал только хуже.

Что этот старый сухарь понимает в чувствах? Разве он заглядывал в ее блестящие глаза, разве затаивал дыхание, когда ее тоненькое хрупкое тельце прижималось к нему? От той вдовушки в Подрачке Аверий ушел, не прощаясь. Даже не оглянулся. За годы службы в Ордене всё теплое и светлое, что когда-то было в Марчуке, скорее всего, усохло и отмерло за ненадобностью.

Карницкий уверен, что никогда не станет походить на Аверия. Он до конца будет беречь человечность, искренность и веру в людей. Даже если в Любаве сидит пришлая душа, это не повод отказывать ей в подлинности чувств. Разве не могла девушка влюбиться в него с первого взгляда? Адриан ведь не урод и не старик, к тому же хорошо сложен и со вкусом одет.

Платье для выхода к завтраку Карницкий подбирал с особым тщанием. Он не хотел выглядеть слишком официально, всё же не ужинать идет, но и домашний наряд не годился, ведь он незваный гость. Остановился на ослепительно-белой рубашке и довольно невзрачном сером сюртуке, который хорошо подчеркивал его плечи и талию. Думал, не стоит ли подвить концы волос, но потом представил скептический взгляд Марчука и отказался от этой затеи.

Завтрак прошел весьма чинно. Графиня похвалила вкус Адриана, граф заговорил о планах постройки двух железных линий, Любава молчала и не отрывала глаз от тарелки. После его сиятельство пригласил Карницкого в кабинет, предложил ознакомиться со вчерашними «Ведомостями» и обсудить кое-какие новости. Порываев будто бы забыл, что Адриан здесь не как гость, а по поручению Граничного ордена. Возможно, так графу было проще смириться с присутствием орденцев.

В конце беседы Карницкий всё же заговорил о Любаве.

– Мы бы не стали злоупотреблять вашим гостеприимством, если бы вы позволили нам поговорить с ней. Мой сослуживец, Аверий Марчук, прекрасно отличает слабость ума после тяжкой болезни от вселения чужой души.

Граф нетерпеливо отмахнулся.

– Да что эти мужики вообще могут знать? Думаете, нас с ними различает лишь состояние и знание грамоты? Вовсе нет! Вы же видели вчера пса во дворе, Медведика? Казалось бы, половина его крови идет от хорошей охотничьей породы, где родословная как бы не длиньше, чем у меня. Но половина-то – неизвестно чья! И собака выглядит под стать: ни борзая, ни гончая, не пойми что. И никогда этот пес не сможет быть наравне с чистой породой, учи его, не учи! Он и бегает хуже, и выслеживает хуже, и бестолков изрядно. Единственное добро в нем – это преданность! Вот и с людьми. Сколько ни учи таких, как Марчук, толку с того не будет. Он только и умеет что брехать попусту. Я всегда полагал, что проку от Граничного Ордена нет, вы уж простите меня, Адриан, за откровенность. Одно хорошо – не столь обидно, если кто-то из них помирает. Одним безродным больше, одним меньше. А вам я, конечно, удивляюсь. Уверен, вы вскоре докажете, насколько лучше справляется с этой непростой службой благородный господин. Возможно, благодаря вашему примеру, в Орден пойдут и другие высокородные юноши. И то будет ко всеобщему удовольствию. Не придется всякий раз на приеме у губернатора натыкаться на мужиков вроде вашего Молчана, которые не имеют ни малейшего представления о манерах.

– Так можно ли поговорить с Любавой Игнатьевной?

– Разумеется. Я же не могу препятствовать вам в исполнении вашей службы. Но лишь в присутствии графини и служанки, и никаких Марчуков. Надеюсь, вы понимаете меня.

– Благодарю.

Волей-неволей пришлось Карницкому снова спуститься к старшему и обсудить предстоящий разговор. Но Марчук отнесся к нему несерьезно.

– Да не выйдет у тебя ничего. Лучше жди ночи.

Впрочем, Аверий пересказал слухи, что ходили меж прислуги, чтоб Адриан хоть примерно понимал, что спрашивать.

После полудня согласованная встреча с Любавой состоялась, но разговора, как и предупреждал Марчук, не вышло. Графская дочь отвечала еле-еле, только да или нет, а стоило Адриану копнуть чуть глубже, как графиня тут же влезала в беседу, сетовала на слабость Любавы, на потерю памяти и просила не пугать «бедную девочку».

– Может, и впрямь стоило забрать ее к нам и допрашивать без нянек-мамок? – спросил Адриан у Марчука после неудачной беседы.

– Если у тебя ночью ничего не выйдет, так и поступим. Но лучше бы обойтись без этого. Граф – довольно влиятельное лицо в Старополье. Ордену и так придется несладко после вторжения в его семью, а если еще и силой надавить, так Молчан потом намучается. Вспомни Подрачку! Помнишь, как нам быстро роту выделили? А если б Орден рассорился с губернатором, так тот мог бы неделю носом крутить. Отказать бы он не отказал, зато препонов бы наставил, отговорок бы напридумывал… А потом бы еще обвинил нас в потере деревни, мол, не справляется Орден. Нет, Карницкий, то, что граф решил скрыть наше появление в своих владениях, нам лишь на руку. Пусть бы и дальше так было. Пусть лучше один Порываев на нас зуб имеет.

– Но если Любава и впрямь…

– Скажет, что не оправилась она после болезни, и похоронит честь по чести.

После ужина Карницкий не находил себе места. Стоит ли снова сходить к Марчуку? А зачем? Что он скажет нового? Или лучше закрыться на щеколду, и пусть она стучит без ответа. Но тут в памяти всплывали слова Порываева, что благородный человек с рождения лучше простого люда. Неужели Адриан так слаб и труслив, что боится какой-то девчонки? Нет, он поговорит с ней прямо и откровенно. И не даст отвлечь себя пустыми разговорами. Или поцелуями.

* * *

Она лежала в его объятиях, горячая и влажная, мокрые прядки волос прилипли к ее лбу и вискам. И без того острый нос заострился еще сильнее, лишь глаза мерцали в скудном свете догорающей свечи. Как у кошки.

– Я женюсь на тебе, – прошептал Карницкий, целуя ее пальцы. – Завтра же пойду к твоему батюшке и попрошу твоей руки.

Любава тихо рассмеялась.

– Не согласится. Он ведь уже другому слово дал. Нет, расстаться нам надо. Только еще чуточку побуду с тобой, и всё.

– А как же ты… как теперь будешь? Ты ведь теперь уже не… – Адриан не знал, как бы так выразиться, чтоб не оскорбить слух девушки.

Она повернулась к нему лицом и прошептала:

– А давай сбежим? Вдвоем? Ты и я! Далеко-далеко, где никто не будет знать, кто мы и откуда.

– Это куда же? В Братину, что ли? И на что жить? К тому же Орден есть всюду, нас быстро отыщут и назад вернут.

– А мы спрячемся в какой-нибудь глухой деревушке!

– В глухой деревушке нас еще быстрее поймают. И в жарник засунут, – с тоской сказал Адриан.

– На жизнь мы точно заработаем. Не думай, что я совсем уж маленькая и глупая. Я много всего знаю и умею. Если немного поможешь, я мигом научусь читать и писать. Считать умею хорошо, и складывать, и умножать, и делить. Например, торговать начнем. Я буду учет вести! Книгу особую сделаю. Курочек заведем, гусей. Только собак не надо, я их с детства боюсь. Рисовать умею. Как нарисую черный квадрат, сразу прославлюсь и разбогатею. Хотя рано тут квадраты рисовать, не оценят пока.

Любава весело щебетала, строила планы и не видела помертвевшего взгляда Карницкого. Он такое уже слышал, пусть и не слово в слово. «Я, я много всего знаю, научу всякому! Алгебре там, геометрии».

– Надо подумать, как лучше, – с трудом выдавил Адриан. – Может, поедем к моему отцу, он нас наверняка примет.

– Только ты батюшке моему ничего не говори, не надо! – всполошилась она. – Никакого сватовства. И найди способ как-нибудь со мной связаться. Например, когда захочешь увидеться, пусть твой слуга пройдет после ужина перед нашим домом. Пусть повяжет красную ленту на левую руку. Это будет знак, что ты сегодня придешь… ну, не знаю, куда-нибудь. Я завтра посмотрю, где лучше будет. И чтобы то чудище не бегало где попало, а сидело на привязи. Ну, я что-нибудь придумаю.

Совершенно не стесняясь мужского взгляда, Любава спорхнула с кровати, быстро натянула сорочку, поверх нее платье, завернулась в шаль, поцеловала Адриана и убежала из комнаты. Будто не потеряла только что свою невинность. Будто замужем уже не первый год.

Карницкий остался сидеть на перинах, растерянный и напуганный.

В эту ночь он тоже не сомкнул глаз.

Дело о сиятельной крови. Часть 4

Раннее утро. Всё та же поленница. Стряпуха, недовольно поглядывая на отлынивающего от дела Марчука, набрала охапку дров и вернулась на кухню. Зевающая птичница несла ведро воды, и заждавшиеся куры возмущенно кудахтали, поторапливая лентяйку. Из сенника вышел всклокоченный мужик, сладко потянулся, потом чуть отшагнул в сторону и развязал портки, чтоб облегчиться прямо там, возле стены. Из того же сенника выскользнула девка, прикрывая лицо платом, и опрометью кинулась в господский дом.

Из сада доносились заливистые трели соловья. Он то прищелкивал, то попискивал, то нежно подкурлыкивал. Мужик возле сенника закончил дело, подвязал портки и подмигнул орденцам:

– Ишь, славно выводит!

Марчук дождался, пока возле них никого не будет, глянул на почерневшего от душевных терзаний Карницкого, вздохнул.

– Значит, приходила к тебе ночью барышня.

– Я поступил недостойно, – Адриан поднял лихорадочно блестящие глаза. – Как подонок. Не важно, кто она есть, в том моя вина. Я должен жениться на ней.

– Ага, а она что сказала?

– Что батюшка не позволит, и что она сговорена с другим, и лучше нам бежать. Да она сама не ведала, что говорит!

– Ага, не ведала. Как к мужчине в комнату ночью идти – ведала, а как дальше быть – не ведала. И про Орден знать не знает. И про жарники, поди, тоже. Давай, Карницкий, выкладывай! Понял ведь уже, что она такое!

– Она, как Женя Со… как тот чужак, заговорила. Мол, и это она умеет, и то, и грамоте хочет выучиться, и про квадрат что-то… Но суть даже не в словах. Говорила она так, будто давно всё продумала, уверенно так, спокойно. Будто не впервые легла с мужчиной. Но ведь ясно, что впервые.

– Тело-то, конечно, впервые, а вот душа… Душа там, видать, гулящая, бесстыдная. И хватит нюни распускать! Не ты первый иномирку ахнул. Хотя тут ещё неизвестно, кто кого.

– Но ведь тело-то невинное! Да не кого-нибудь, а дочери Порываева. А доказательств у меня никаких нет. Прямо-то она ничего не сказала. – Карницкий прислонился спиной к поленнице, закрыл глаза ладонью. – Не вышло из меня Стрелы. И с делом не помог, и честь Ордена опорочил… Чем я лучше Зайца? Такой же болван.

Марчук снова вздохнул. Стряпуха, поди, уже строгает начинку для пирога, как он любит: тушеную капусту с яйцом. Если прямо сейчас подсобить ей, она потом угостит горяченьким, едва из печи.

– Да хуже. Он просто болваном был, а я еще и подлец. В доме приютившего нас графа… его же дочь… Я же не только честь Ордена, но и свою честь уронил, честь дворянина, – распалялся в самобичевании Адриан. – Теперь либо стреляться, либо жениться. Иначе скажут, что совратил девицу, а потом еще и оболгал, чтоб не брать на себя ответственность…

– Хватит! – резко оборвал сопли Карницкого Марчук. – Твоя беда лишь в том, что ты с бабами прежде не был. Как вернемся, чтоб нашёл весёлую девку и погулял с ней хорошенько. А лучше найди девку посвежее да поробее, лучше такую, что в первый раз на улицу вышла, сними комнату у какой-нибудь старушки, посели девку там и ходи к ней, как невтерпёжь станет. Плати рубля три-четыре в месяц, чтоб больше ни с кем не ложилась. Тому отец должен учить, а не я, но вы из питомника все такие приходите.

Карницкий хотел было возразить, но Аверию уже наскучило слушать его стенания.

– Жениться ни на ком не надо. Сейчас вернешься в комнату и ляжешь спать, предупреди лакея, чтоб перед завтраком разбудил. Там договорись с графом о встрече и скажи, что я тоже приду.

– Но ведь…

– Если спросит, с чего вдруг, скажи, что было оговорено три дня, и сегодня как раз третий. Приехали мы в пятницу, вчера была шестица, сегодня седьмица. Понял? Потом снова ложись спать. К встрече с графом ты должен быть свеж, как маков цвет поутру.

– А что скажем-то?

– Что сказать, я сам знаю. Ты молчи и кивай, коли что. Всё, давай уже.

Карницкий глянул на строгое лицо старшего, увидел, что никакого понимания он здесь не дождётся, и поплёлся наверх. А Марчук быстро нахватал поленьев и поспешил на кухню. Авось не опоздал ещё к пирогам-то.

* * *

Граф хоть и удивился поспешности орденцев, но согласился их принять после полуденной жары. Карницкий сходил в людские, подивился, как довольный Марчук уплетал пирожки с капустой, будто вовсе не переживает о грядущем разговоре. Самому Адриану кусок в горло не лез. За завтраком он едва притронулся к вареным яйцам, смог лишь выпить яблочного компоту. Еще и Любава на него смотрела гневно, когда он говорил графу о встрече. Наверняка решила, что Карницкий будет просить ее руки.

Адриан думал, что не сможет уснуть, но провалился в сон сразу же. Даже легкий женский аромат, впитавшийся в перины, не помешал.

Проснувшись от стука в дверь, Карницкий, как это часто бывает после дневного сна, не сразу понял, где он находится и какой нынче день. Ему снилась невообразимая мешанина из всего, что было с ним в последнее время. То он стрелялся с графом Порываевым, а после выстрела увидел на его месте Женю Сомова с нелепой коробочкой; то женился на Любаве, а после нёс ее на руках в жарник; то вдруг обнаруживал себя в деревне, доящим коров, а Любава макала пальчик в молоко и говорила, что он плохо старается.

Стук повторился.

– Ваше благородие! Просили разбудить-с! Его сиятельство скоро вас примет-с!

– Зайди! – крикнул Адриан. – Помоги одеться.

– С вашего позволения-с, – сказал лакей и вошёл в комнату.

Карницкий ополоснул лицо нагревшейся за день водой, причесался, натянул не глядя всё, что предложил ему слуга, и сел на стул в ожидании нужного времени. За окном нещадно палило солнце, мерзко жужжали мухи. Адриан тут же вспотел, несмотря на легкий камзол.

Что скажет Марчук? Что он выдумал? По мнению Адриана, от любого довода можно отмахнуться, сославшись на недавнюю болезнь дочери. Не помнит никого? Слаба умом стала. Собак боится? Так ведь горячка разум повредила. Хочет невесть чего? Да юна совсем, откуда в таких летах разумению взяться? Вот пойдёт замуж, сразу остепенится да успокоится. А вы, господин Карницкий, не хотите ли Любавушку нашу в жёны взять?

– Ваше благородие, – негромко позвал лакей. – Пора.

Сердце Адриана колотилось с бешеной скоростью. Наверное, так себя чувствуют осужденные, поднимаясь на плаху. Словно сейчас предстоит не участь Любавы решать, а его участь, Карницкого.

Путь до кабинета оказался до жалкого коротким, и там уже переминался с ноги на ногу Марчук, который даже не удосужился переодеться.

– Наконец-то. Сделай лицо повеселее, а то будто на казнь идёшь, – сказал Марчук.

Карницкий вздрогнул.

Граф Порываев сидел за столом в полумраке, окно прикрыли занавесью, чтоб было не так жарко. Возле его сиятельства стоял наполовину опустошенный графин с лимонной водой. У Карницкого тут же пересохло в горле. Да и живот напомнил о бездарно пропущенном завтраке.

– Что же, господа орденцы, закончили уже расследование? Признаться, я и не представляю, как вы намереваетесь заставить меня отказаться от дочери. Или, может, вы поняли, что с Любавой всё хорошо, и пришли распрощаться? Несмотря на ваше приятное общество, Адриан, я буду рад вашему уходу. Надеюсь, вы понимаете мои чувства.

Карницкий кивнул, но промолчал. Ему казалось, что если он попытается открыть рот, то тут же всё испортит своими признаниями.

Марчук же, нисколько не смущаясь ни тому, что граф подчеркнуто его не замечал, ни отсутствию стульев, шагнул вперёд.

– Ваше сиятельство, должен признать, что пребывание в вашем доме изменило мои ошибочные представления о благородных господах. Я увидел, что вы, ваше сиятельство, благородны не только по крови, но и по духу. Вы высоко цените свою честь и доброе имя, принципиальны и бесстрашны. Обычно при виде нас у людей трясутся поджилки, они лебезят перед нами, заискивают и стараются ублажить, только чтоб мы не назвали кого-то из них иномирцами. Вы же совсем иной человек. Даже страх за собственную дочь не позволил вам переступить через ваши убеждения. Потому вы и отправили меня в людскую, хотя я человек вольный и не должен бы спать вместе с холопами.

Даже к концу хвалебной речи выражение лица графа не изменилось. Он привык к лести и, скорее, насторожился от слов Марчука.

– Хоть я и не знаком с вашими детишками, однако я убеждён, что вы воспитали в них те же качества. Честь превыше всего! Доброе имя рода выше сиюминутных капризов! Разве не так, ваше сиятельство?

– Рад, что даже человек из народа сумел уловить это, – сухо согласился граф.

– Я слышал, что барышня до болезни была чистой и светлой душой. Невинной, как небесное создание. Она пожалела беспородного щенка и сама его выкормила! Не каждый день встретишь столь доброе сердце. Уверен, что барышня никогда не позволила бы как-то рассердить вас или расстроить матушку, она скорее бы ранила себя, чем причинила боль кому-то другому. Была послушной, преданной и смиренной.

– Да-да, к чему ты клонишь?

– Та, прежняя Любава, никогда бы не посмела опозорить семью. Прежняя Любава ни за что бы не пришла к малознакомому мужчине в комнату ночью. Тем более дважды. Та, прежняя, не накинулась бы на него с объятиями и ласками, не шептала бы бесстыдные речи…

– Как ты смеешь? – взревел граф. – Вон из моего дома!

Карницкий затрясся как осиновый лист. О чём Марчук думал, когда выкладывал графу о проступке Адриана?

– И не захотела бы убежать из отцовского дома без венчания и благословения, – договорил Марчук, даже не вздрогнув. – Я понимаю, ваше сиятельство. Вы не хотите признавать, что в вашу родную дочь вселилась чужая душа. Думаете перетерпеть немного, потом выдать ее замуж и забыть об этом, как о случайном кошмаре. Но вы так привыкли к послушанию! Так привыкли, что ваши домашние делают всё, что вы скажете… Вы забыли, что бывает иначе. А ещё, как человек умный и образованный, понимаете, что даже если вы не правы, от одной иномирной души мир не рухнет.

Граф стоял, уперев руки в стол, багровый от гнева, еле дыша, но молчал.

– И да, мир и впрямь не рухнет. Граничный Орден тоже стерпит. А вот выдержит ли ваша семья? Чужая душа уже ослушалась вас. Она уже осквернила чистое тело вашей дочери! Думаете, потом будет легче? Нет! Каждый день вы будете слышать о выходках якобы Любавы! Как она изменяет мужу, как открыто гуляет с любовниками, как перешивает платья, выряжаясь так, как и гулящая девка постеснялась бы. А не то ещё возьмётся сочинять дурные песенки и исполнять их прилюдно! Или плясать в коротких юбках! А что будут писать в «Ведомостях»! Дочь графа Порываева пошла в актриски! Дочь графа Порываева бросила мужа и теперь открыто живёт с конюшим!

– Хватит!

Граф ударил по столу так, что чернильница подпрыгнула, опрокинулась и залила бумаги.

– Вы поймите, нет больше вашей Любавушки! Теперь в ее теле сидит чужая душа, которой нет дела ни до вашей чести, ни до вашей семьи. Ей плевать на достоинство, манеры, приличия! Она из другого мира с другими обычаями! Я читал допросы таких иномирных душ. Некоторые из них вообще не ведают греха, точно дикари или звери. Можно ложиться с кем угодно, можно плясать на улице в одном исподнем, можно творить любые непотребства! Их не заботит душа! Они ищут веселья! Единственное, чего они боятся, – лишь скуки. Такую дочь вы хотите? Её защищаете?

Игнатий Нежданович без сил рухнул на стул, не заметив, как пачкает в чернилах домашний сюртук.

– Вы правы, – прошептал он, судорожно расстегивая ворот рубахи, чтоб вдохнуть. – Вы правы. Всё так и есть. Но как я мог… как мог поступить иначе? Это же моя Любавушка. Доченька моя. Двое до нее умерли, едва родившись. Думал, что и она уйдёт за ними. Такая маленькая, такая синенькая. А она жила. Хворала, плакала, но жила.

Он протянул руку, налил в стакан лимонной воды, залпом выпил. И заговорил уже твёрже.

– Я… согласен. Только верните тело. Всё же это моя дочь. Я похороню её на нашем кладбище.

– Можно сделать иначе. Мы сделаем всё тут, не выходя за ворота. А вы объявите, что улучшение было временным, а потом Любава скончалась от той же болезни. Граничный Орден лишь выполняет свой долг, у нас нет желания опорочить вас или вашу семью.

– Благодарю. Да, так будет лучше. Только не в доме, – граф потер лоб так, словно у него разболелась голова. – Там, сзади… Есть стрельбище. Через час я пришлю туда Лю… кхм. Как закончите, сразу уходите. Если надо что-то подписать, пришлите бумаги потом. И чтоб ноги вашей в моём доме больше не было. Это касается и вас, Карницкий.

Марчук поклонился, вытолкал Адриана за дверь и вышел сам.

– Собери вещи и снеси их вниз, чтоб потом не мельтешить у графа перед глазами. Не забудь прихватить пистоль.

Карницкий скрылся в своей комнате, побросал камзолы и сорочки как попало, позвал лакея и приказал ему отнести всё вниз. Оставил лишь свою охотничью сумку с пистолем и заплечный мешок Марчука. Постоял возле двери, в последний раз осмотрел комнату, где совсем недавно обнимал свою первую женщину, и пошёл в людские. Снова.

От обещанного часа прошло едва ли минут пятнадцать. И это ожидание было нестерпимым. Аверий же не волновался вовсе, он прощался с кухаркой, нахваливал ее стряпню и говорил, что будет скучать по ее пирогам. Та же в ответ смеялась, махала выпачканной в муке рукой, от чего в воздухе повисали белые облачка, а потом сунула несколько пирожков Марчуку «в дорогу». Аверий еще раз поблагодарил её и, мотнув головой Карницкому, вышел во двор. Там протянул ему один пирог.

Изголодавшийся Карницкий с жадностью набросился на печево, хоть и не особо любил капусту. Его любимой начинкой была печень, жаренная с морковью.

– Уговор помнишь? – вдруг сказал Марчук. – Твой черёд стрелять.

Адриан закашлялся. Пирог вдруг встал поперёк горла и ни туда ни сюда. С трудом отдышавшись и утерев слёзы, Карницкий прохрипел:

– Мой? Сейчас? Но я же…

– Ты. Твой. Сейчас. Или вылетишь из Ордена. Ни к Молотам, ни к чернильникам не пойдешь, сразу домой.

– Я клянусь, что в следующий раз обязательно… – взмолился Адриан. – Нельзя же так! Я же с ней был, говорил, обнимал. Как я могу? Кем я после того стану?

– Орденцем. Стрелой. Человеком чести. Да мне плевать, Карницкий! – внезапно разъярился обычно спокойный Марчук. – Что я, сопли тебе подтирать нанимался? Будто ты не знал, когда шёл в питомник, чем занимается Орден! Что, думал, из миров к нам только сплошь злодеи да упыри приходят? Ан нет, там каждый первый – вот такая Любава или Женя Сомов! И мы должны убивать их!

– Я знаю! – закричал и Адриан. – Знаю! Но только не сейчас. В другой раз хоть кого! Хоть мальчишку, хоть женщину, хоть мла… младенца, – он запнулся, сам содрогаясь от ужаса сказанного, – но не её. Как я в глаза ей взгляну? Я же был с ней.

Проходящая мимо девка от крика шарахнулась в сторону и убежала, оглядываясь на двух бранящихся орденцев.

– Тогда уходи, – спокойнее сказал Марчук. – Вот прям сейчас уходи. Только в Орден больше не возвращайся. Нам не нужны такие слюнтяи. Так я и знал, что не выйдет из благородия ничего путного. Вам бы только цветочки нюхать да девок топтать, а как до дела доходит, так сразу в кусты.

– А ты! – взбешенный Адриан забыл, что обычно обращался к своему старшему на «вы». – Ты бы на моем месте смог? Выстрелил бы? Хотя спал с ней прошлой ночью! Вот скажи, выстрелил?

– Выстрелил, – уверенно сказал Марчук. – Я же не какое-то сопливое благородие.

– Так и я выстрелю! Вот увидишь!

Карницкий трясущимися руками полез за футляром с пистолем, но Марчук подхватил его под руку и поволок к графскому саду, протащил через вишневые заросли, через яблоневые деревья, густо усыпанные незрелыми еще плодами, через груши. Потом незаметно пошли березы с осинами. Перебравшись через овраг, они остановились на небольшой поляне, где стояли деревянные размалеванные мишени, испещрённые дырками от пуль.

– Встань тут, – Марчук толкнул Адриана за толстый ствол, – заряжай свой пистоль и жди. Когда придет, подойди к ней, приставь дуло вплотную и стреляй.

Всё еще дрожа от гнева, страха и ненависти к самому себе, Карницкий достал пистоль, вытащил порох, завернутый в бумажный патрон, откусил верхушку, засыпал порох, потом взял пулю, выронил ее, поднял, отшвырнул в сторону, достал вторую, засунул, утрамбовал коротким шомполом и поднял пистоль дулом кверху. Его руки подрагивали. Да он сам не верил, что способен сделать такое. Но даже если он струсит, даже если отступит, она всё равно умрёт, только от руки Марчука. Для неё исход будет тот же, а вот для него всё будет кончено. Его выгонят из Ордена. Все будут смеяться и говорить, что благородные сплошь бздюки бесхребетные.

Нет. Он справится. Должен. Его жизнь не может пойти под откос из-за одной распутной девки. Это её вина! Она сама пришла к нему. Сама потащила его в постель. И глупо думать, будто она влюбилась в него с одного взгляда, нет. Как там говорил Марчук? Они точно звери. Не ведают греха. Захотелось ей ласки, вот она и пришла к нему. И чтоб он помог ей сбежать! Хуже уличной девки! Та хотя бы знает, что поступает дурно.

Он выстрелит. Она сама виновата! Её никто не звал. Ни в этот мир, ни к нему в спальню. Никто. Она сама! Это её вина. А Адриан поступает как должно! Правильно!

Послышался шорох. Какая-то женщина грубовато произнесла:

– Вот тут он сказал будет ждать. Я пойду, барышня?

– Иди, – прошелестел нежный голос Любавы.

Карницкий обхватил пистоль обеими руками, боясь его выронить.

– Адриан, где ты? Ты уже здесь?

Он стиснул зубы, шагнул из-за дерева и увидел ее, тоненькую, хрупкую, в длинном голубом платье. Она улыбнулась ему.

– Адриан, зачем ты позвал? Я же сказала, что…

Он стремительно пересёк поляну, посмотрел в ее чистые глаза, наставил пистоль ей на грудь и спустил курок.

Выстрел прогремел так громко! Так громко!

Так и не поняв, что случилось, Любава упала на траву. Два хриплых вдоха, и всё.

Карницкий так и стоял, вцепившись в пистоль. По его лицу текли слёзы, но он их даже не замечал. Он вдруг понял, что совершил ошибку. Непоправимую ошибку. Надо было забыть об Ордене, о никому ненужной чести, о чужих домыслах и бежать с ней. Пусть недалеко, пусть до первого жарника, но они были бы вместе. И были бы счастливы.

Если бы пистоль мог стрелять два раза подряд, Адриан бы сейчас направил вторую пулю себе в сердце.

– Пойдём! Пойдём-пойдём.

Кто-то осторожно вынул пистоль из его онемевших рук и подтолкнул.

* * *

Марчук волок за собой Карницкого, закинув его сумку к себе на плечо.

«Ничего, – думал он, – поначалу всегда больно. Пройдёт время, и он остынет, сходит к девкам раз-другой, забудется. Сам придумает себе оправдание и простит. Сразу – оно проще. А если уступить хоть раз, позволить отложить первое убийство, так они потом всякий раз начинают выдумывать причины, почему нельзя именно сейчас. То погода плохая, то сон дурной, то ветер не с той стороны дует. Хотя сейчас и впрямь неудачно вышло. Как бы не сломался парень».