Текст книги ""Фантастика 2026-194". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Мария Геррер

Дело о сиятельной крови. Часть 2

К дому графа Карницкий подходил с некоторой опаской, сомневаясь в собственных знаниях этикета. После смерти матери отец прекратил ездить с визитами и сам гостей не принимал, впрочем, и не было их, гостей. Слухи о гибели всех обитателей господского дома быстро облетели округу, да и приезд Ордена замолчать бы не удалось. Потому из-за опасения перед ужасной хворью Карницкие на годы стали невольными затворниками.

А потом, в четырнадцать лет, Адриан отправился в орденский питомник. По сути, можно было и позже, ведь питомник в первую очередь кормил и растил беспризорных детей и сирот, учил чтению, письму и счету, Карницкому же было где жить, и грамоту он знал. Но отцу сказали, что либо так, либо никак. Орден ведь еще и взращивал в юных умах нужные ему мысли, выбивал сословную дурь и внушал, что быть орденцем – немалая честь, что Граничный Орден – вне государств, вне власти губернаторов, графьев и чиновников.

В питомнике никому нет дела, кем были твои родители: сельчанами из глухой деревни, зажиточными купцами или даже барами, как у Карницкого. Нет никаких высокоблагородий, сиятельств и превосходительств. Есть человек, есть имя и прозвание, есть должность в Ордене. Ко всем питомцам обращаются на «ты» и по прозванию. К орденцам питомцы обращаются на «вы». А дальше всё зависит от личных качеств человека. Есть рядовые Стрелы, которым командоры отделений выкают, а есть и такие, знакомство с кем и придворные за честь сочтут.

За прошедшие пять лет Адриан не часто вспоминал о правилах этикета, привык есть запросто, ложкой и руками, а не вилками-ножами, забыл, как раскланиваться. Потому сейчас, перед графскими воротами, судорожно натягивал позабытую шкуру потомственного дворянина.

Басовито залаяла собака, из калитки показался мужик, да, завидев орденский знак, тут же исчез. Вскоре вернулся и провел орденцев к крыльцу, где их встретил лакей и пригласил пройти сразу в кабинет хозяина.

Его сиятельство граф Порываев ожидаемо не обрадовался приходу незваных гостей и сразу же попытался выставить их вон, едва они представились.

– Граничный Орден? Чему обязан честью? Неужто на моих землях появились иномирцы? Я прикажу выказать вам всяческое содействие.

– Дело в том, ваше сиятельство, – сказал Марчук, ни капли не тушуясь от явной немилости графа, – Орден получил сведения об иномирце, что пробрался в этот самый дом. И мы должны проверить всё досконально.

– Что за чушь! – воскликнул Порываев. – Думаете, я бы не заметил иномирца?

– Я должен напомнить вашему сиятельству, что за укрывательство полагается солидный штраф, впрочем, как и за противодействие Ордену.

– И кто же ваш так называемый иномирец? Неужто речь идет обо мне? – хохотнул граф.

Карницкому стало не по себе. Это не с приказчиком в скобяной лавке спорить. Но Марчук продолжал гнуть свою линию.

– Сведения касались вашей старшей дочери, Любавы Порываевой. Мы вынуждены просить вас о возможности встречи с ней, а также должны опросить всех проживающих в доме, в том числе прислугу. В случае отказа Орден заберет вашу дочь и будет допрашивать в ином месте.

– Это угроза? – усы графа встопорщились от гнева. – Любава недавно перенесла тяжелую болезнь, которая отразилась на ее умственных способностях, в ее голове все смешалось, она не всегда узнает слуг. Моя супруга днем и ночью стоит на коленях перед образом Марьи-Заступницы, чтобы Любава не осталась помешанной. Я не знаю, кто посмел оклеветать больную девочку, но в том есть и вина Ордена. Если бы вы не кричали со всех углов об иномирцах, так никому бы и в голову не пришла мысль опорочить Любаву. А так суеверные слуги невесть чего навыдумывали!

Теперь Карницкому стало еще и стыдно, про болезнь доносчик ничего не сказал. Может, и впрямь зря они всполошились. После горячки ведь и не такое случается.

– Тем не менее я вынужден настаивать на проведении расследования.

– К Любаве я вас не подпущу! – резко сказал граф. – Она слишком слаба, а вы бог весть какую хворь можете принести. Случайно не вы ездили в Поборгскую Хлюстовку, где недавно мор прошел?

– Для начала мы можем поговорить с другими членами семьи и слугами, но рано или поздно нам придется настоять на встрече с дочерью вашего сиятельства.

– Тогда поступим так. Я не хочу, чтобы вы на глазах у всего города мотались взад-вперед в мой дом! Так что даю вам три дня, и все это время вы будете жить здесь, а потом уберетесь прочь. Так достаточно удобно? Я отправлю слугу за вашими вещами в Орден, напишите записку, коли знаете грамоту.

– О большем не смею и просить, – согласился Марчук.

– Только вот что! Я слыхал, что у вас в Ордене чудные порядки, но здесь мой дом! Потому жить вы будете согласно вашему происхождению, комнату дам черную, обедать тоже будете с дворней, на господскую сторону без позволения не заходить. Не хочу, чтобы мой сын вздумал, что чернь может сидеть наравне с благородными.

Всякую жалость к графу у Карницкого как рукой сняло. Он явно хотел оставить последнее слово за собой и сделать так, чтоб орденцы сами ушли, разобидевшись на графа. Потому Адриан сделал шаг вперед и сказал:

– Прощу прощения, ваше сиятельство, но мое происхождение не позволяет мне жить с дворней и питаться за их столом. Возможно, ваше сиятельство запамятовали, но меня зовут Адриан Карницкий, я старший и единственный сын дворянина Карницкого из Прилучного. Так что прошу оказать мне почести, соответствующие моему происхождению и титулу.

Граф Порываев уставился на Адриана так, будто в первый раз увидел. Не ожидал такой дерзости? Или не обратил внимания на его одежду? Впрочем, если вспомнить, как одевается командор Поборгского отделения, неудивительно, что граф не придал значения платью Карницкого. Орденцы из-за своего исключительного положения могли носить любой наряд, только редко пользовались этой привилегией. Да и о знати среди рядовых орденцев пока не слыхивали.

– Карницкий? Не слышал о таком. С вашего позволения я проверю в книге родов.

Адриан согласно наклонил голову.

Его сиятельство подошел к одному из шкафов, вытащил толстенную книгу, быстро пролистал до нужной буквы. Его палец застыл на одном месте.

– Карницкий… Есть такой, – граф вдруг растерял желание спорить. – А я ведь слышал о трагедии, настигшей вашу семью. Значит, вы решили пойти в Граничный орден? Что ж, теперь мне хотя бы понятно ваше решение, но не слишком ли оно жестоко по отношению к вашему батюшке?

– Он дал мне свое благословение. К тому же недавно батюшка снова женился и осчастливил меня рождением сестры.

– Рад, искренне рад за него и за вас. Конечно, для вас подготовят комнату, достойную вашего титула, так же дам слугу, и обедать вы будете с моей семьей. Нужна ли помощь с гардеробом?

– Благодарю. Все необходимое у меня в здании Ордена, так что ваше предложение послать за вещами пришлось весьма кстати.

Граф позвал лакея, сказал, чтоб подготовили комнату для Карницкого, место для Марчука и послали человека в Орден. Тут же, в кабинете графа, Адриан написал записку, где сообщал о временном местопребывании и набросал список необходимых вещей, которые нужно передать с посланником.

Уже через полчаса Адриан рассматривал небольшую комнату, где было все необходимое для удобного проживания: и кровать с занавесью, и столик с письменными принадлежностями, и шкаф с плечиками для одежды, и настенное зеркало. На тумбочку возле кровати служанка поставила таз с водой для умывания и полотенцем, сказала, что господа вечеряют обычно в семь часов.

Карницкий снял верхний сюртук, наскоро ополоснув лицо и руки, посидел за столом, а потом решительно направился вниз, в черные комнаты. Марчук обнаружился в длинной узкой каморке, заставленной лавками да ларями под ними. Здесь вповалку спала вся мужская дворня, кроме тех, кому в дом вовсе заглядывать запрещено: конюшим, садовникам, дворникам и скотникам. Да, в Ордене жильем не особо баловали, бессемейным давали крохотные комнатки, где и развернуться толком негде, но это всё же был свой угол. А здесь придется спать с храпящими и смердящими слугами.

Адриан уже хотел было предложить Марчуку ночевать в его комнате, пусть и на полу, но тот отказался.

– Так даже лучше, – сказал Аверий. – Легче с дворней говорить будет. Граф их, конечно, застращал, чтоб не проболтались. Но одно дело – на допросе смолчать, и совсем другое – не проговориться за несколько дней даже меж своими. Только мешок мой к себе забери, не хочу, чтоб по дурости пристрелили кого из арбалета.

Карницкий растерянно взял мешок.

– Как же? Мы действительно только три дня пробудем? А вдруг не успеем разобраться? Вдруг действительно после болезни у девочки умопомешательство случилось?

– Не успеем, так скажем, что еще побудем. Ты особо графа не слушай. Ему важно за собой последнее слово оставить, так и пусть оно будет. Если надо, поменяем. Ты вот что! Подружись с семьей Порываевых, а лучше с самой дочкой. Кивай ей, соглашайся во всём, улыбайся. Если вдруг про чужаков заговорит, так ты ее не пугай, понял? Лучше, если она сама признается, кто она есть.

– Это вы мне солгать предлагаете? – возмутился Адриан, но тут же примолк, завидев любопытные взгляды служанок, заглядывающих в комнату.

– Если сведения верные, значит, граф лжёт. Вряд ли твоя честь сильно отличается от графской. Не хочешь, так не лги, отвечай уклончиво. Ладно, иди. И сюда без причины приходить не след, веди себя сообразно.

– Как скажете.

Адриана неприятно царапнули слова Марчука насчет чести и лжи графа, но спорить со старшим он не стал. Поднялся в свою комнату, положил мешок Аверия в шкаф и задумался, чем же ему сейчас заняться. Стоит ли зайти к графине, чтобы отрекомендоваться? Нет, по сути он гость графа, потому именно граф должен был взять на себя труд и представить Карницкого жене и детям. Значит, знакомство будет на ужине. Ходить по дому сейчас, когда он не представлен всем его жителям, – неучтиво, можно случайно и напугать кого-то.

Нет, лучше пересидеть здесь. А после ужина не забыть попросить у графа Порываева несколько книг для вечернего чтения.

Тут Карницкий сообразил, что мешок Марчука – вот тут, под рукой, и никто не ворвется в комнату без стука, а значит, можно взглянуть, что же там целыми днями пишет его старший.

Чувствуя себя настоящим преступником, Адриан распустил завязки на мешке Марчука, вытащил заветную папку с бумагами, сел возле окна и погрузился в чтение.

'Иномирцы игровые. Они приходят к нам через особый механизм, который используется не для переходов между мирами, а для забавы. Пока записан лишь один такой случай. Иномирец поведал, что забавы в таких механизмах, которые зовутся капсулами, бывают разные. Есть безобидные, с надеванием чужой личины, сменой платья и обстановки дома. Есть такие, в которых становишься иным человеком, пробуешь себя в новом ремесле, не том, коему обучался, например, кузнечество, портняжное дело и прочее. Но каков смысл в таких забавах, если, выйдя из капсулы, человек ничуть не более осведомлен о том ремесле, чем прежде? А есть и такие забавы, в которых ты сражаешься с другими людьми, не настоящими, а вроде марионеток на ниточках, только как две капли схожих с живыми. Иногда сражаешься с ними на кулаках, иногда на мечах и топорах, иногда на пистолях, а есть забавы, где армия на армию идет, а ты там вроде генерала.

Беда от таких иномирцев в том, что для веселья и легкости капсула дает игрокам послабления: силушки прибавит, умение метко стрелять или вовсе какую-то магию, коей в том мире нет. И при переходе в наш мир эти послабления почему-то сохраняются. К примеру, тот иномирец, о коем ведется речь, захватил целую деревню, сумев внушить людям мысль, что он их владелец и помещик. Так же он мог всех пришлых определять к врагам, друзьям, проезжим или подданным, и все сельчане тут же менялись к ним: врагов били, друзей привечали.

Есть слова, по которым можно отличить этих иномирцев от прочих: «игра», «непись», «глючить», «иммунитет», «админы», «донатер», «читер». Полный список и толкование слов даны ниже.

По словам вышеупомянутого иномирца, проще всего будет завлечь такого чужака обещанием приключения и богатых сокровищ, только называть их стоит иначе: приключение – квестом, а сокровище – наградой. Подходящие фразы так же будут приведены ниже. Благодаря этому иномирца можно уговорить прийти в нужное место и в нужное время, где стоит заранее подготовить засаду.

Чаще всего такие иномирцы не злы, просто не умеют отличать забаву от настоящего мира. Хотя в этом же и беда. Дети в играх бывают отчаянно жестоки. Привыкнув ломать игрушки, они могут ломать и зверей, и птиц, а если дотянутся, то и людей. Потому таких иномирцев нужно убирать непременно, но осторожно. Порой у них бывает особая защита, дарованная капсулой…'

А дальше и впрямь приводился полный список незнакомых Карницкому слов с толкованием значения. Он уж и забыл, как записывал пояснения того иномирца – скорее всего, к тому времени вымотался и писал, не вникая в суть услышанного.

Вот только к чему Марчук переписывал допрос иномирца?

Карницкий перебрал листы и нашел список, где Аверий разделял чужаков на разные виды в зависимости от их умений, исходных миров и навыков. И к каждой строке шли замечания и приписки, которые давали понять, что Марчук думает раскрывать их так же подробно, как и «забавного» иномирца. Неужто он пишет трактат об иномирцах? Орден не позволит этому труду выйти за пределы своих стен. Нельзя, чтоб миряне узнали и поняли, что́ есть чужаки, иначе станут пытаться самолично с ними совладать, а это к добру не приведет.

Хотя… в питомнике такой труд бы пришелся весьма к месту. В Ордене хранится множество архивных дел, причем самые подробные давностью более семидесяти лет. Далеко не все Стрелы обладают той же тягой к знаниям, что и Марчук, а потому не знают, с чем могут столкнуться и как действовать в том или ином случае. Потому так много смертей. А если бы существовал такой трактат, где все иномирцы были бы кратко описаны с указанием способов борьбы с ними, насколько бы легче стало новым Стрелам, только что вышедшим из питомника?

Стук в дверь. Карницкий выронил листы с перепугу.

– Ваше благородие, изволите-с спуститься к ужину? – послышался мужской голос. – И вещи вашего благородия так же прибыли-с. Если позволите-с, я войду и помогу одеться.

Наверное, тот же лакей, что показал ему комнату. Адриан быстро сложил листы в папку и убрал обратно в мешок Аверия.

– Войди.

Вошел парень, сверстник самого Карницкого, в чистой подпоясанной рубахе и с зализанными набок волосами, внес саквояж и умело развесил сюртуки и камзолы. Потом выбрал свежую сорочку и предложил Адриану ее надеть.

– А что, у графа Порываева к ужину при всем параде принято выходить?

– Никак-с нет. По-семейному. Но ради вашего благородия его сиятельство приказал расстараться-с.

Пришлось натягивать не столь удобный, зато богатый камзол из яркого шелка, вязать на шею кружево и иначе укладывать волосы. Будто и не орденец вовсе, что неделю назад сам доил коров и помогал строгать репу в похлебку для простородных сельчан. Пожалуй, граф Порываев не оценит сей рассказ по достоинству.

Столовая в доме графа была непривычно мала: за столом вряд ли уместилось бы больше двух десятков гостей, а между стульями и высокими канделябрами с трудом разошлось бы два человека. Нет места ни для музыкантов, ни для танцоров, ни для шутов с шутихами, что не так давно снова вошли в моду. Значит, граф строг не только с Орденом, но и со своими домочадцами.

У входа в столовую Карницкого ласково встретила сама графиня. Не давая ему возможности представиться по всем правилам, она остановила его поклон, обняла и сама отвела за стол, усадила по правую руку от графа, сама села напротив. Малых детей отправили на другой конец стола и приставили двух мамок, которые следили за их поведением и аппетитом. А рядом с графиней сидела, скорее всего, та самая Любава, едва оправившаяся после тяжкой болезни. Хворь оставила на ней еще не сгладившиеся следы: темные круги вокруг глаз, излишняя худоба, от чего черты ее лица казались острыми, и легкая растерянность, словно она сама не понимала, где находится и что делает.

Граф Порываев любезно представил детей и супругу, Карницкий послушно отвечал всеми положенными при первой встрече фразами. Любава молчала, то и дело испуганно поглядывая на отца.

– Вы уж извините за столь неподобающий прием, – сказал граф, – мы привыкли ужинать по-простому, без особых церемоний. Можете обращаться ко мне безо всяких сиятельств, по имени-отчеству.

– Благодарю, Игнатий Нежданович. Прошу и вас величать меня по имени, отчества по малости лет я пока не заслуживаю.

– Не стоит так скромничать, Адриан. Графиня, вы, конечно, помните Карницких из села Прилучное? Несколько лет назад в их доме случилась трагедия, о которой не раз писали в «Ведомостях».

Добрая женщина ахнула, ее глаза мгновенно наполнились слезами, и если бы не разделяющий их стол, она бы явно кинулась жалеть и обнимать несчастного Адриана.

– А нынче Адриан сам служит в Ордене.

Карницкий не сомневался, что все домочадцы графа получили строгие указания, о чем можно беседовать при госте. И очень удобно избегать вопросов, если перевести всё внимание на него самого.

– Спас милостивый, как же вас так угораздило? – графиня всплеснула руками. – Там же одни мужики. Тяжело, поди?

– Вовсе нет, – улыбнулся Карницкий. – В Ордене принято всех учить грамоте и прочим наукам, так что всегда можно найти общую тему для разговора. А вот от церемоний я и в самом деле отвык, потому рад, что Игнатий Нежданович не приверженец таковых.

– Так зачем же церемонии наводить, если вокруг родные люди. Надо бы вам, Адриан, почаще в гости наведываться! Вон как исхудали на казенных-то харчах. Прошка, подавай!

Лакеи разлили по глубоким тарелкам густые наваристые щи, украсили сметаной и зеленью. И все приступили к трапезе.

Пока Адриан ел, наслаждаясь вкусной домашней едой, что отличалась от орденской в лучшую сторону, он всё время ловил на себе внимательный взгляд Любавы. Она явно хотела с ним поговорить, но не смела в присутствии отца. Любопытно, о чем же она бы завела беседу? Адриан знал, что у Любавы есть жених, но также знал, что есть женщины, которым орденцы интересны лишь потому, что они орденцы. Дам притягивал то ли флер таинственности, то ли налет опасности и запах крови, недаром же военные всегда пользовались особым вниманием со стороны женщин.

Может, и Любава из таких? Наслушалась страшных историй о чужаках и орденцах, вот и напридумывала себе всякое.

Во время всей трапезы говорила, в основном, графиня, но она почти не касалась жизни Ордена, а расспрашивала Адриана об отце, имении, мачехе и сводной сестре. Мимолетно, случайными якобы вопросами женщина вызнала всю подноготную семьи Карницких, их состояние и положение в обществе. Адриан даже не догадывался, что помнит так много. Вот кого на допросы нужно брать! Она сумеет незаметно влезть под шкуру любого иномирца.

С трудом допив непривычный заморский напиток под названием «кофе», Карницкий раскланялся с Порываевыми и вернулся к себе в комнату. Какое-то время он ждал, что граф позовет его в кабинет и снова начнет убеждать в невиновности дочери, но когда на улице сгустились сумерки, Адриан переоделся в домашний халат и поменял башмаки на тапочки. Он уже собирался распустить волосы, как в дверь постучали.

– Да? – спросил он, думая, что это лакей пришел по какой-то надобности.

Но когда дверь отворилась, к нему в комнату проскользнула легкая тень. Любава Порываева сама пришла к нему, да еще и в неподобающем виде, накинув на тонкое домашнее платье шаль.

Дело о сиятельной крови. Часть 3

Выпроводив оскорбленного Карницкого, Марчук неспешно прошелся по черной части имения, предназначенной лишь для слуг. Сновавшие мимо служанки окидывали его любопытными взглядами, лакеи требовали посторониться, но никто с ним не заговаривал. Впрочем, орденец и сам будто не жаждал беседы. Ходил, смотрел, «вынюхивал», как шепталась за его спиной дворня.

Осмотрел каморки со скудной обстановкой, заглянул в кладовые, посидел чуток возле пышущей жаром печи, пока не выгнала стряпуха, потом сходил во двор, ковырнул пальцем поленницу, обошел конюшню, псарню, каретную, птичник и прочие постройки. И всякий раз за ним приглядывали. Прислуге страсть как хотелось посмотреть на живого орденца, да еще и за работой, но пока Марчук их только разочаровывал: пистолем не машет, магией не пугает, людей не допрашивает. Чего, спрашивается, приперся? На графских харчах отъесться да в графских покоях полежать? Так ведь наше сиятельство вон какое хитрое, отправило наглого орденца в людские.

А потом глянь – а орденец уже и при деле. Придержал лошадь, пока конюший ее расседлывал, дров стряпухе отнес, ведра с водой из колодца помог вытащить, даже не испугался Медюка, когда тот сунул слюнявую морду знакомиться.

К вечеру слуги о Марчуке уже знали немало: и сколько ему лет, и что неженат, и что уважает парное молоко с пряником, а еще умеет стряпать и гвозди ковать. И был он весь какой-то нестрашный. Обычный. Не то что второй. Про второго лакеи, что прислуживали на ужине, рассказывали иное: что держит себя на равных с графом, что с графиней говорит, будто с родной тетушкой, что манеры у него хороши, да и аппетит не хуже. И вообще, может быть, Любаву ему сосватают.

– И хорошо, – сказала Глашка, услыхав новость про сватовство.

– Это почему? – удивился Марчук. – Она же уже сосватанная. А Карницкий пока не спешит жениться.

Помощница стряпухи потеребила передник, но все же не выдержала и сказала:

– Чудная она стала.

– Э нет, нам чудных не надобно, – тут же ответил Марчук. – Нам вот такие ладненькие, как ты, нравятся.

– Она же нонеча разумом тронулась!

И вот так, из оговорок, шепотков и обмолвок Аверий сложил необычную картину. До болезни Любава Игнатьевна была очень живой и общительной девушкой, «ну ни минутки спокойно усидеть не могла». Просыпалась рано утром, оббегала весь дом, всех будила своим прелестным голоском, возилась с братом и сестрой, часто спускалась вниз, в людские, не боялась запачкаться. Особенно любила сидеть на кухне, болтать со стряпухой, помогала ей лепить кренделя и булки. Обязательно выходила в сад, заплетала лошадям гривы, поливала свои любимые цветы – фиалки – и подолгу играла с Медюком, которого граф хотел утопить щенком за ублюдство. Некогда любимая графская сука во время течки вырвалась от псаря и убежала, вернулась на другой день, но уже огулянная. Всех тех щенков утопили, а одного не успели, прибежала Любава и со слезами упросила отца подарить последыша ей. Кормила его с рук, учила слушаться, играла, вот и вырос он размером с телёнка и больше всех уважал именно Любаву. А когда она совсем слегла и не могла выходить в сад, граф разрешил провести Медюка через весь дом, в комнату дочери, чтобы та попрощалась с любимым псом. А еще Любава была умелой вышивальщицей, вечерами, после ужина, сидела с графиней и вышивала такие узоры, что все диву давались.

После болезни же ее будто подменили. Забыла, где горшок стоит, горничную свою, которая ей уж пять лет как прислуживает, тоже забыла, ни с кем не здоровается, никому не улыбнется. Брата с сестрой не проведывает, к графине не приходит, на слуг не смотрит вовсе, Медюка испугалась аж чуть не до смерти. Целыми днями сидит на кровати, рученьки сложит и в окно смотрит. И ничто ей не интересно: ни цветочки, ни кренделя, ни вышивка.

Но это всё ничего не значило. Вдруг и впрямь болезнь повредила ей разум? Марчук слыхал о таких барышнях, которые после горячки в черницы подавались или принимались кликушествовать. Будто им сам Спас во снах приходил и на ухо шептал отбросить всё мирское. А вот сведения о том, что граф Порываев ту самую горничную внезапно в деревню отправил, выглядели очень подозрительно. Значит, было что-то явное, из-за чего граф перестал сомневаться в иномирности своей дочери.

Можно, конечно, съездить в ту деревню и поговорить с отосланной девицей, но лучше бы здесь во всем разобраться. Девица ведь могла и не доехать куда надо. Марчук бы этому вовсе не удивился. Надо подождать, что Карницкий скажет.

* * *

– Су… сударыня, – пролепетал Адриан, – Любава Игнатьевна… Зачем вы в таком виде…

Девушка тихонько прикрыла за собой дверь и приложила тонкий пальчик к своим губам.

– Ш-ш-ш, еле дождалась, пока эта дурында уснет.

В голове у Карницкого враз пролетели сотни мыслей. Например, если Любаву застанут в его комнате в столь небрежном наряде, да и он далеко не при параде, пойдут дурные слухи. И даже если прямо сейчас выставить девицу за дверь, никто не докажет, что она пробыла тут едва ли минуту. Какая слава о Карницком пойдет? Как о соблазнителе графских дочек? Совратителе невинных и болезных? Еще скажут, что нарочно обвинил несчастную девочку, чтобы пробраться к ней в дом. Никто и не вспомнит, что они не перекинулись и единым словом, что именно она пришла к нему, а не наоборот.

Да, в определенных кругах такая слава будет считаться почетной, зато в остальных Карницкого будут сторониться, остерегать дочерей от него. И как потом ему жениться? На ком? Только из тех выбирать придется, кого благочестивые мужи брать не хотят: старых дев, хромоножек, рябых или, не приведи Спас, вдов с дитями. Паническую мысль о порченных девках в качестве невест Адриан усердно прогнал прочь.

Нет, сейчас не стоит раздувать скандал. Выставишь такую, а она раскричится на весь дом, поднимет всю прислугу, и Карницкий выйдет виноватым в любом случае. Лучше вести себя спокойно, слушать, что эта полоумная хочет ему сказать, и молиться, чтоб никто не заметил ее появления тут.

А Любава Игнатьевна шагнула к Адриану, от чего тот отступил назад, и улыбнулась.

– Вот, значит, как вы выглядите без всяких фраков. Вам идет халат. Вы кажетесь в нем таким уютным и домашним.

Карницкий отступил еще на шаг. Разве девице позволительны такие речи в сторону незнакомого мужчины?

– Я знаю, что мой приход сюда возмутителен, но разве я могла поступить иначе? Я к вам пришла, чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать!

Адриан отступил еще, споткнулся о кровать, сел на нее, тут же вскочил, опасаясь, что девица воспримет это неправильно.

– С той самой минуты, как вас увидала, я больше не могу думать ни о ком другом. Да, я знаю, всё против нас. Я обручена с другим, вы служите в Ордене. Но я и не прошу о многом. Хочу всего лишь смотреть на вас, вдыхать вас, видеть вашу улыбку.

Сейчас Карницкий жалел об отсутствии магических способностей как никогда в жизни. Например, умение проваливаться сквозь землю пришлось бы весьма кстати. Или усыпление бесстыдных девиц. И почему клятый Марчук отказался ночевать в его комнате? Ведь она б не стала говорить то же самое при нем? Хотя, может, и стала. Вон глаза как блестят, точно у кошки.

– Я не попрошу у вас ничего. Ни женитьбы, ни любви, ни сладких обещаний. Только один поцелуй. Всего лишь поцелуй.

Адриана бросило в жар от одного лишь слова. Он чувствовал, как пылает его лицо, как трепещет сердце и подкашиваются колени.

Конечно, он целовался и прежде. Например, еще до отъезда в питомник, когда прикидывался простородным мальчишкой, на празднике урожая он урвал поцелуй у одной девицы, первой красавицы на селе. Запомнил, правда, лишь влагу на своих губах и крепкий запах девичьего тела, разгоряченного после пляски. В питомнике с девицами было тяжко, собственно, не было их там вовсе. Но Адриан с сокружниками сбегали по ночам, пробирались в ближайший городок и там искали развлечений. Пару раз им попадались веселые девки, которые за копейку крепко целовали взбудораженных мальчишек, попискивая от их жадных рук.

Но вот так? Чтобы девица благородных кровей сама выпрашивала у него поцелуй? О таком Адриан слышал лишь в скабрезных песенках и забавных историях.

А Любава Игнатьевна всё наступала на Адриана. Подойдя вплотную, она задрала голову, ведь Карницкий возвышался над ней, как столб, и наклониться не догадывался. Тогда девица улыбнулась и легонько толкнула его так, чтоб он снова сел на кровать. И тут же прильнула к нему, дотянулась до его лица и поцеловала.

Мысли Карницкого метались всполошенными птицами. Как поступить? Ответить? Оттолкнуть? Вдруг она после болезни совсем помешалась? Адриан слышал, что у сумасбродных часто появляются нескромные желания, и они набрасываются на каждого встречного. Потому их и отправляют в «скорбные» дома.

Наконец девица отстранилась, ласково провела рукой по щеке Карницкого, коснулась его волос и упорхнула. Адриан тут же подскочил к двери и задвинул щеколду. Больше он никого в этом доме к себе в комнату не пустит.

Всю ночь Карницкий ворочался в непривычно мягких перинах, никак не мог уснуть. Потому, едва рассвело, он наскоро оделся и спустился в комнаты прислуги. К счастью, Марчук уже проснулся к тому времени. Завидев взъерошенного невыспавшегося Адриана, он махнул ему рукой и вышел на задний двор, к поленнице.

– Что-то случилось?

– Прошу уволить меня с этого дела. Лучше я вернусь и попрошу прислать кого-то другого. Я не считаю, что смогу в полной мере выполнить свой долг. И вообще бесчестно использовать мое происхождение для расследования! Когда я пришел в Орден, то ожидал того же отношения, как и к прочим.

Эту речь Адриан продумывал не один час, только в его мыслях она звучала как-то солиднее и разумнее. А сейчас он говорил, как истеричная баба.

– Так что было-то?

– Как порядочный человек, я не могу о том говорить. Но, поверьте, причина вполне веская.

– Неужто она к тебе заявилась? – Марчук увидел всполошенный взгляд младшего и невольно хохотнул. – Что, правда? Отчаянная девица.

– Совсем нет! Несчастная, она сама не ведала, что творит. Говорила про фрак, «презреньем наказать», вымаливала поцелуй. Это не иномирка, всего лишь полоумная. Я слышал, что у сумасбродных такое бывает.

Марчук сразу посерьезнел.

– Ты хоть раз бывал в «скорбном» доме? Нет? А я бывал. Орден то и дело проверяет их, чтоб среди безумцев не затесался какой чужак. Да, бывают такие, что не могут преодолеть влечения, но поверь мне на слово, выглядит это совсем неприглядно. Они при этом толком не говорят, не оправдываются, самое большее – лепечут какое-то слово либо вовсе рычат. И до поцелуев им дела нет. Они набрасываются с нечеловеческой силой, рвут одежду, швыряют на пол… Так поступают и мужчины, и женщины. Так что не думай, что твоя девица полоумная. Вот уж точно нет. Хитрит она! Голову тебе вскружить хочет. Ты хоть час-другой спал?

– Н-нет.