Текст книги ""Фантастика 2025-195". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Николай Степанов

Наблюдая за перекачкой водорода, Борис вспомнил другую перекачку топлива. Три года назад на Луне в баки «Прорыва», из-за безвыходного положения, они с начальником лунной базы Богомазовым закачали вместо водорода совсем другое топливо, надеясь разве что на чудо. И чудо произошло. На некондиционном топливе, «Прорыв» буквально в последние мгновения успел отскочить от несущегося на него, словно локомотив, метеорита.

«"Кто наблюдает ветер, тому не сеять, и кто смотрит на облака, тому не жать"[66]66
  Екклесиаст, 11.4


[Закрыть], – мелькнуло в голове у Бориса. – Даже в самых критических ситуациях необходимо действовать, а не сидеть сложа руки».

Неожиданно чувство опасности, как тогда, на Луне, охватило русича. Правая рука невольно начала сдвигаться по знакомому уже пути – к рычагу включения катапульты.

Голубая стена огня бесшумно возникла за фонарем кабины. И тут же сильный удар обрушился на вытянутое тело истребителя. В то же мгновение мужская рука рванула красный рычаг.

Рим. Ватикан. Сикстинская капелла.

13.35 по местному времени.

Последний бюллетень упал в золотую чашу. Бросивший его архиепископ Генуи Франческо Капуцци шаркающей походкой вернулся к своему креслу, обтянутому, как и у всех, красным бархатом.

Заканчивался восьмой тур голосования по выбору двести восемьдесят пятого Папы Римского. Семь предыдущих не смогли определить нового понтифика. Претендентов на папский престол, как и ожидалось, оказалось двое. Председатель кардинальской коллегии Франсуа Миньон и госсекретарь Ватикана Иван Поддубный. Лидерство сразу захватил Франсуа Миньон. И хотя ему все еще не удавалось достичь вожделенного рубежа – две трети голосов плюс один голос, с каждым туром он все ближе и ближе приближался к этому рубежу. В последнем, седьмом туре он уже недобрал всего лишь пять голосов.

В помещении тут же воцарилась напряженная тишина. Наконец председатель счетной комиссии, кардинал из Испании Хорхе Родригес, как-то судорожно перекрестившись, опрокинул чашу на стол. На зеленом сукне образовалась горка узких листков бумаги, на которых присутствующие на конклаве кардиналы от руки написали имена претендентов на папский престол. Сто четырнадцать пар глаз – сто четырнадцать кардиналов, собравшихся в Сикстинской капелле, внимательно наблюдали за Родригесом. Взяв в руки первый бюллетень, он, близоруко щурясь, негромко произнес: «Франсуа Миньон». И вновь напряженная тишина. Полоска бумаги между тем перешла к другому члену счетной комиссии кардиналу Анджело дель Мессе. Тот, взглянув на нее, вновь произнес: «Франсуа Миньон» и передал бюллетень своему коллеге, третьему члену счетной комиссии кардиналу Войцеху Смицкевичу. И в третий раз под сводами капеллы раздалось: «Франсуа Миньон». Наконец трижды проверенная полоска бумаги вновь легла на стол. И тут же из горки оставшихся бюллетеней кардинал Хосе Родригес берет следующий. Вновь трижды повторенное: «Франсуа Миньон», и второй бюллетень присоединяется к первому.

«Если я не стану папой, то после торжеств интронизации тут же покину Рим». – Это простое, четко сформулированное решение, как-то внезапно и сразу пришедшее в голову, вмиг успокоило, словно чья-то сильная рука разом выдернула из души все волнения и тревожные думы. Госсекретарь Ватикана кардинал Иван Поддубный даже чуть улыбнулся этому внезапному облегчению.

– Франсуа Миньон – Франсуа Миньон – Франсуа Миньон. – Уже знакомая цепочка – и очередной белый листок, словно пойманная рыбка плюхается к своим, уже ранее отловленным собратьям.

А семидесятипятилетний испанский кардинал уже вытягивает следующий улов.

– Франсуа Миньон – Франсуа Миньон – Франсуа Миньон…

– Франсуа Миньон – Франсуа Миньон – Франсуа Миньон.

«Приеду к себе домой и просто буду настоятелем какой-нибудь церкви. Больше никаких высоких должностей. Впрочем, у меня и будет самая высокая должность, завещанная Христом нашему первому папе – апостолу Петру – быть ловцом человеческих душ».

– Иван Поддубный – Иван Поддубный – Иван Поддубный. – Русская фамилия как-то даже неожиданно прозвучала на фоне портретов двадцати восьми пап, украсивших пилястры между окнами. Но высших иерархов Католической церкви запечатленных гениальным Боттичелли, вот уже много веков ничем смутить уже было нельзя.

Взгляд госсекретаря Ватикана невольно сфокусировался на фреске, украсившей стену прямо напротив него: «Передача ключей святому Петру».

«Уеду к себе на родину. Не хочу участвовать в сдаче ключей от христианства исламу. Не хочу помогать вешать их как трофей на мусульманский полумесяц».

– Франсуа Миньон – Франсуа Миньон – Франсуа Миньон…

– Франсуа Миньон – Франсуа Миньон – Франсуа Миньон.

Иван Поддубный неожиданно вспомнил, как уже давно-давно, в другой эпохе, его, десятилетнего мальчика, мама привела сюда, в Сикстинскую капеллу, на экскурсию. И как зачарованный он смотрел на эти фрески великих итальянцев. И этот яркий красочный мир, окруживший его, словно сошел со стен и потолка, и он очутился в нем. Он словно слышал детский плач Моисея, когда ритуальный нож коснулся его крайней плоти для свершения обряда обрезания. Перед ним, словно наяву, разверзлось Красное море, и евреи устремились по его дну, спасаясь от разъяренных египтян, в одночасье потерявших своих первенцев. Его ноздри уловили запах вина из чаш, стоящих перед Иисусом и будущими апостолами на тайной вечере. И в ушах раздался молодой печальный голос: «Один из вас предаст меня». А над его головой Всемогущий Бог творил мир, отделял свет от тьмы, воду от земли, создавал человека и сам же изгонял его из рая. А затем, на уже расплодившееся, но не образумившееся человечество насылал всемирный потоп. И над самим алтарем, как финал божественного проекта «Человечество», мальчик увидел «Страшный суд» Микеланджело.

– Франсуа Миньон – Франсуа Миньон – Франсуа Миньон…

В его уши ворвался яростный рев труб, возвещавших о конце света. И ошеломленные этими страшными звуками в ладье Харона, проваливающейся в ад, сидят грешники, терзаемые ужасом, страхом, смятенные ощущением осознанности своей вины и неотвратимости ответа и расплаты.

– Франсуа Миньон – Франсуа Миньон – Франсуа Миньон…

Суровый и непреклонный Иисус – Судья, на решение которого уже некуда подать апелляцию. И рядом с ним кажущееся нереальным на этом фоне человеческого катаклизма кроткое лицо Мадонны. Глядя на это спокойное лицо Богородицы, десятилетний мальчик потерял сознание.

– Иван Поддубный – Иван Поддубный – Иван Поддубный…

Так началось его поклонение и приближение к Всемогущему Богу. Слово «Всемилостивейший» он стал говорить позднее.

– Франсуа Миньон – Франсуа Миньон – Франсуа Миньон…

На жизнерадостном зеленом поле стола уже высились три горки белых полосок бумаги. Самая маленькая – оставшиеся еще не рассмотренные бюллетени. Чуть больше – те, где было написано «Иван Поддубный». И самая большая горка – с бюллетенями тех, кто хотел бы видеть на папском престоле Франсуа Миньона.

«А может, не все так безнадежно, – кардинал из Объединенной Руси смотрел на эти три кучи бумага, предназначенные вскоре сгореть черным дымом в старинной печи вместе с сырой соломой и паклей, – папа еще не избран, – может, победа француза является частью великого божественного плана, которого полностью не постичь нам, смертным? И ведь таких примеров – масса. Древние евреи руками римских солдат распяли непонятного им, а потому опасного пророка из Назарета. И что, их победа? Нет, оказывается, все так было и задумано Господом. И за какой-то век мало кому известный еврей Иешуа становится Иисусом Христом – родоначальником религии, породившей европейскую цивилизацию. И в жертву этому гениальному ходу был принесен, нет, не Иисус, он воскрес, принесен самый любимый его ученик – Иуда, спустивший спусковой курок христианства и за это на веки заклейменный как предатель и не имеющий могилы жалкий самоубийца».

– Франсуа Миньон – Франсуа Миньон – Франсуа Миньон…

«А рыбак Петр, „трижды, до петухов" предавший своего Учителя, становится апостолом, первым папой, над могилой которого ныне высится самый большой в мире христианский храм – храм Святого Петра. Поэтому все, что сейчас творится здесь, все определено Господом, и любой наш шаг, любой, ведет к его победе и славе», – госсекретарь Ватикана непроизвольно перекрестился.

– Иван Поддубный – Иван Поддубный – Иван Поддубный, – была оглашена запись последнего бюллетеня.

Восьмой тур голосования закончился. На столе осталось выситься две горки, словно две чаши весов, на которых в очередной раз выбиралось направление развития небольшого отрезка человеческой истории.

Отель «OldFaithful».

16.35 по местному времени.

– Мэм, я могу у вас остановиться? – высокий, под два метра ростом, широкоплечий негр смотрел на Грету Симпсон, сидящую за служебной стойкой отеля.

– Да, сэр, конечно. Есть номера люкс и обычные номера.

Негр на мгновение задумался, затем на красивом, темно-коричневом, крупной лепки лице ослепительно блеснули крупные зубы:

– Ну зачем одинокому мужчине люкс? Давайте, мэм, обычный номер.

– На каком этаже? Есть свободные номера на втором и третьем этажах.

– Давайте поближе к этой чудесной земле, на которой стоит ваш отель.

– Тогда сэр, занесите ваши данные в нашу базу данных.

Темнокожий атлет из внутреннего кармана ярко-красной штормовки вытащил идентификационную карточку и передал ее молодой женщине. Грета взяла ее в руки и ввела в специальное отверстие. Тотчас на мониторе компьютера, стоящего перед ней, высветились личные данные стоящего перед ней человека.

– Мистер Кинг, номер вашей комнаты двести шесть, – Грета сделала несколько нажатий клавиш компьютера. – Возьмите ключ, – женщина протянула мужчине тонкую пластинку электронного ключа. Сейчас моя дочь проводит вас, – она обернулась и позвала: – Ника, подойди сюда, пожалуйста.

Из-за двери, находящейся за служебной стойкой, показалась девочка, одетая в джинсы и футболку.

– Ника, проведи мистера Кинга в двести шестую комнату.

Девочка молча кивнула матери и перевела свои голубые глаза на мужчину:

– Пошлите, мистер.

По неширокой лестнице они поднялись на второй этаж. Прошли по неширокому коридору.

– Вот ваша комната, мистер.

– Ника, зови меня просто Стив, – молодой мужчина улыбнулся девочке.

Девочка молча кивнула утвердительно.

– Вот и отлично. И запомни, такой красавице не идет быть печальной. Держи, – Стив протянул девочке однодолларовую купюру чаевых и, вставив ключ в прорезь, открыл дверь.

– Спасибо, сэр, – по лицу девочки скользнула легкая улыбка.

Мужчина зашел в номер, огляделся. Кровать, стол, тумбочка со стоящим на ней миниатюрным видеофоном, вмонтированная в стену небольшая панель голографического телевизора – стандарт провинциального небольшого отеля. Оставив возле кровати спортивную сумку, с которой он приехал, новый постоялец вышел на балкон. Окинув взглядом открывшийся ему вид, он вытащил мобильный телефон:

– Я на месте.

Воздух наполнился шумом – метрах в ста от отеля взметнул к небу свои воды Старый Верный – самый знаменитый гейзер Йеллоустонского национального парка.

* * *

А на экране монитора по-прежнему электронный луч изредка вычерчивал разной высоты пики. И каждый раз компьютер неутомимо принимался анализировать поступившую информацию. Просчитывались различные математические модели, через электронное чрево прогонялись миллионы цифр, чтобы в конце концов на выходе получился сухой остаток: «Люди, все спокойно»

Глава 6
НА ВСЕ БОЖЬЯ ВОЛЯ?

Вступая в бой с питоном, будь осторожен: он может оказаться хвостом дракона!.. А может и нет.

Измененная китайская пословица

Белый дом. Овальный кабинет.

31 августа. Суббота.

21.05 по местному времени.

Стивен Чейз был раздражен. Он не хотел себе признаться, но досада из-за сорванной рыбалки была едва ли не большей, чем раздражение от двух подряд ЧП с русичем. Но если в первом ЧП американские службы оказались на высоте, то во втором случае русич должен был благодарить за свое спасение только себя. И это только усиливало раздражение.

«Впрочем, – оправдывал себя Президент, – раздражение из-за сорванной рыбалки и раздражение из-за нападений на Ковзана взаимосвязаны. Приземлись русич нормально в Киеве, и он бы сейчас ловил зеркальных карпов в пруду около своего ранчо, а не торчал в Овальном кабинете. И вместо умного, умного до раздражения, часто без обиняков говорящего неприятные вещи директора ЦРУ, советника по национальной безопасности Билла Реда, со мной бы находился веселый балагур Артур Рено. Закадычный друг еще с веселых университетских времен, ныне владелец небольшой автомастерской, так бесхитростно и непосредственно преклонявшийся перед ним, что это не могло не льстить». Президент США еще раз окинул вечернее, с проступившими первыми звездами небо, вздохнул и отвернулся от окна.

– Так что же получается? Сначала убивают двух сотрудников спецслужб, затем, несколькими часами позже, уничтожают два самолета, два военных самолета Соединенных Штатов, а советник по национальной безопасности докладывает Президенту, что он не только не может уверенно сказать, кто это сделал, но даже вразумительно не может объяснить, как уничтожены эти самолеты

– Сэр, личность человека, стрелявшего в русича, установлена, хотя кто-то весьма искусно сделал ему пластическую операцию на лице. Это Джордж Кэмпбелл – гражданин нашей страны, бывший сотрудник спецподразделения ЦРУ. Уволен оттуда в девяносто первом году за грубые нарушения дисциплины и избиение офицера. До сегодняшнего дня считался погибшим – его автомобиль дотла сгорел в автомобильной аварии.

– Покойник оказался живуч и чуть здорово не поссорил нас с русичами, – Стивен Чейз саркастически улыбнулся. – А в результате пластической операции он случайно не стал китайцем? – президент раздраженным жестом оттянул руками кожу около глаз, изображая «китайские глаза».

– Что касается второго нападения на русича, – продолжал директор ЦРУ, «не замечая» сарказма и раздражения Президента, – то этот вопрос сейчас активно прорабатывается министерством обороны, ЦРУ и АНБ. Скорей всего, было применено ионосферное оружие. Над этим районом Атлантического океана, за четыре часа до этого гигантского электрического разряда, на высоте ста сорока километров пролетал большой китайский спутник, который вполне мог распылить специальный газ. А в момент разряда в тысяче километров от него находился другой китайский спутник.

– Я это уже слышал. Но то, что китайский спутник пролетал за несколько часов до этого разряда над тем местом, еще ничего не доказывает. А второй их спутник вообще был за тысячу километров. – Чейз отошел от окна и сел за стол. – Садись, – он кивнул стоящему директору ЦРУ на кресло, стоящее по другую сторону стола.

– Спасибо, сэр, – Ред слегка отодвинул кресло и сел. – Наши специалисты утверждают, что именно так и должно приводиться в действие ионосферное оружие, – продолжил он прерванный разговор.

– «Наши специалисты утверждают, что именно так и должно приводиться в действие ионосферное оружие», – Чейз раздраженно, с язвительной иронией повторил последние слова директора ЦРУ. – А ты не спросил у них, где наше ионосферное оружие?

– Сэр, работы активно ведутся, но наши ученые никак не могут подобрать необходимые химические реагенты.

– Химические реагенты? – хозяин Овального кабинета вопросительно посмотрел на Реда.

– Сэр, кратко современная теория ионосферного оружия состоит в следующем. В ионосферном слое Земли, на высоте порядка ста сорока – ста пятидесяти километров распыляется огромное облако специального химического вещества. Под действием заряженных частиц ионного слоя оно сильно электризуется, и достаточно небольшого специального внешнего воздействия, чтобы мгновенно атомы этого вещества сбросили свой лишний разряд. Возникает гигантский электрический разряд.

– И второй китайский спутник именно и осуществил это внешнее воздействие?

– Да, сэр. Наши специалисты предполагают, что на его борту стоит мощный мазер, который мощным радиолучом ударил по облаку. А расстояние в тысячу километров необходимо, чтобы этим лучом охватить все облако.

– Но облако было же распылено за несколько часов до разряда. Насколько я знаком с небесной механикой, оно тоже должно вращаться?

– Совершенно верно, сэр. Совершив несколько оборотов над Землей, этот газ наэлектризовался, а как только облако оказалось в нужном месте, его, так сказать, подорвали.

Выслушав директора ЦРУ, Чейз задумался, глядя на выключенный экран монитора, словно по неясным бликам, скользящим по его поверхности, пытался угадать дальнейшее развитие хода событий.

– Билл, – наконец медленно заговорил он, – мы уже больше ста пятидесяти лет разрабатываем проект ХААРП[67]67
  ХААРП (HAARP (High Frequency Active Auroral Research Program) – программа высокочастотных активных авроральных исследований. Начата в США еще в конце двадцатого столетия. С этой целью на Аляске построен грандиозный комплекс ионосферных исследований (КИИ), представляющий собой триста шестьдесят антенн сверхвысокой частоты, общей мощностью 1,7 миллиона киловатт и расположенных на территории в 60 квадратных километров.


[Закрыть], а в итоге…. А в итоге имеем то, что имеем, – последние слова Чейз почти раздраженно выкрикнул.

В Овальном кабинете повисла напряженная тишина. Наконец президент Соединенных Штатов вновь взял себя в руки.

– Я все чаще и чаще ловлю себя на ужасной мысли, – голос Чейза, тихий и какой-то скрипучий, резко контрастировал с его гневным возгласом минуту назад, – что проект «Пора» был последним стратегическим проектом, где мы еще смогли опередить китайцев. Да и то с помощью русичей. А тебе так не кажется?

Директор ЦРУ ответил мгновенно, как совершенно очевидное:

– Сэр, я давно уже говорю, что наша нация превратилась в скопление пресыщенных, ленивых эгоистов.

– И предателей, – вставил Президент.

– И предателей, – охотно согласился советник по национальной безопасности. – И если не предпринять экстраординарных мер, мы скоро утратим лидирующее положение. Даже не так. Мы уже не лидеры, но мы еще на равных находимся в тройке лидеров. Пока на равных.

– И что это за экстраординарные меры?

– Не знаю, сэр, – после некоторой паузы ответил советник по национальной безопасности, – но боюсь, что это может знать только один человек. Тот, который в очередной раз подтвердил, что он любимец Бога, спасшись, побывав в гуще многомиллионного разряда, в тридцати километрах над Атлантикой.

На темном экране президентского монитора скользили неясные блики, словно призрачные тени будущих событий.

Киев. Центральная клиническая больница.

Храм Святителя Михаила.

16.40 по местному времени.

Слабый, подрагивающий огонек одиноко стоящей свечки резко контрастировал с приглушенным, но уверенным светом современных галогенных ламп, мягко заполнившим все небольшое пространство больничной церквушки. Церковь была пуста за исключением одинокой фигуры невысокого мужчины, прислонившегося к боковой стене.

«Боже, помоги моему отцу», – в бесчисленный раз эта незатейливая и стандартная для больничной церкви мысленная просьба одиноко взлетела под свод и тут же покинула церковь, чтобы слиться с невидимым огромным океаном других мыслей, толстым слоем окутавшим планету.

«Я тебя прошу, не дай ему умереть. Он так долго меня ждал и так много преодолел, чтобы увидеть меня. Он сумел обмануть даже смерть. И вот, едва дождавшись, он уходит. Боже, но это же несправедливо!»

Легкое пламя свечи чуть вздрогнуло, и на мгновение показалось, что оно вот-вот потухнет. Но тут язычок пламени чуть вытянулся, свет от него стал сильнее и ровнее. Вздрогнул и мужчина и поднял глаза наверх, словно пытаясь увидеть что-то за сводом церкви. На него сверху печально и сурово смотрел бородатый старец – большая икона Святителя Михаила в сумраке церкви, казалось, висела просто в воздухе.

«Господи, что я говорю. Ты столько раз спасал меня от неминуемой смерти, ты спас меня дважды всего несколько часов назад, а я что-то там говорю о справедливости. Господи, спасибо тебе и прости своего неразумного раба», – повинуясь безотчетному желанию, мужчина рухнул на колени.

Борис Ковзан прибыл в Киев всего лишь час назад. Тогда, увидев за фонарем кабины F-300 ослепительный свет, он, не раздумывая ни мгновения, дернул рычаг катапульты. Автоматика сработала безукоризненно. Несколько пластиковых рычагов мгновенно зафиксировали голову и ноги Бориса, отодвинули его туловище назад, придавая ему оптимальное для перенесения перегрузок положение. Одновременно с этим, до этого утопленные в стены кабины, выдвинулись два броневых листа, заключая русича в герметичную капсулу. Щелк – и отлетел фонарь кабины, отброшенный могучим набегающим воздушным потоком. И тут же запустился пороховой ракетный двигатель, вытолкнувший капсулу с человеком с погибающего самолета.

Все эти стремительные операции в общей сложности заняли полсекунды – ровно столько, сколько могла противостоять миллионоградусной плазме электрического разряда титановая капсула кабины. И ровно столько сопротивлялись баки истребителя, почти уже до отказа заполненные водородом. Ярчайшая, похожая на миниатюрный ядерный взрыв вспышка…

Взрывная волна из легчайшего в природе газа, но при таких температурах и давлениях ставшего буквально железным, обрушилась на уходившую на пятнадцати «g» спасательную капсулу… и спасла ее. Получившая здоровенный пинок «железной ногой» от легчайшего газа, она за несколько секунд покинула раскаленную зону электрического разряда. Обгоревший, оплавленный шар, быстро набирая скорость, устремился вниз, навстречу неторопливо катящимся волнам Атлантического океана.

Спасательную капсулу, впрочем как и весь самолет, проектировали талантливые конструкторы, создавшие ей запас прочности, которого хватило даже для этой экстремальной ситуации. Выдвинулись щитки-стабилизаторы, быстро прекратившие беспорядочное вращение стального шара. Почувствовав усиливающийся напор атмосферы, анероид отдал команду на раскрытие парашюта. И вот в небе над Атлантикой, на десятикилометровой высоте, расцвел оранжевый купол спасательного парашюта. И эфир пронзил, увы, очень знакомый ему сигнал «SOS».

Глобальная система спасения терпящих бедствие людей, правнучка созданной еще в двадцатом веке знаменитой КОСПАС-САРСАТ, сработала безупречно. Уже через час около чуть подрагивающей на волнах спасательной капсулы приземлился гидросамолет норвежских военно-воздушных сил. Оглушенного, помятого инерционными силами, в момент «пинка» по капсуле ударной волной достигшими тридцати «g», Павла Ковзана буквально на руках перенесли в норвежский самолет. Весь полет на евразийский континент в гудящей, словно растревоженный улей, голове Бориса слабо пульсировала единственная мысль: «Все движения и действия летчика для катапультирования должны быть отработаны на земле до автоматизма. Летчик должен уметь на ощупь находить рычаг (шторку) или спусковую скобу катапульты» – невесть как всплывший из глубин памяти параграф инструкции по аварийным ситуациям для летчика Военно-космического флота Объединенной Руси. И только при подлете к Киеву, когда Борис уже относительно пришел в себя, ему сообщили, что он единственный, кто уцелел вчера, в тридцати километрах над Атлантикой. Русич этой информации даже не удивился, а лишь тяжело вздохнул.

В Киеве он сразу потребовал, чтобы его отвезли в больницу к отцу. На все доводы врачей, что ему самому необходимо тщательно обследоваться, что его отец все равно еще без сознания, он упрямо повторял одну и ту же фразу: «Я хочу увидеть отца». Наконец прилетевший встречать его в Борисполь директор Службы безопасности Объединенной Руси Пустовойтенко приказал: «Пусть едет. Я все больше убеждаюсь, что он намного лучше знает, что делать, чем мы все тут вместе взятые».

Отец лежал на кровати, посередине больничной палаты. Белоснежная повязка на голове закрывала страшную рану. Заострившийся нос, провалившиеся куда-то внутрь глаза – все говорило о том, что этот человек опасно приблизился к той черте, которую рано или поздно переступают все.

Сын молча подошел к отцу. Кто-то услужливо поставил рядом стул. Борис сел на него и сжал неподвижную руку отца в своих руках.

Медленно, словно в одном ритме с лениво ползущими линиями на экране рядом стоящего монитора, текло время. И так же не спеша, тягуче в голове у Бориса ворочался один вопрос: «За что?» Ворочался и не находил ответа, не в силах пробить великую стену, надежно отделяющую человека от понимания сути причинно-следственных связей этого мира. Как и не находят ответа миллионы людей, тысячелетиями бьющиеся головой об нее и видя лишь две насмешливые надписи, начертанные на ней: «На все воля Божия» или «Случайность».

Вот и в голове Бориса, словно взбитая этим извечным вопросом, загустела, кристаллизировалась мысль: «На все воля Божия». И неудержимо захотелось помолиться, обратиться к Всевышнему с единственной, но часто трудновыполнимой просьбой: «Спаси отца».

– Папа, я скоро приду, – вслух обратился Борис к лежащему без сознания человеку и быстро, не оглядываясь, вышел из палаты.

– Где тут ближайшая церковь? – обратился он к одному из трех приставленных к нему охранников.

– Церковь?

Борис, не отвечая, продолжал смотреть на охранника. У того лицо из удивленного мгновенно приняло озабоченно-исполнительский вид.

– При больнице обязательно должна быть церковь, – он метнул приказывающий взгляд на одного из своих коллег.

Тот тут же бросился по коридору и открыл первую попавшуюся на его пути дверь. Через некоторое время из-за нее вышла пожилая женщина в белом халате. Быстро выхватив взглядом из людей, стоящих в коридоре, Бориса, она непосредственно обратилась к нему:

– Спуститесь на второй этаж, а там найдете.

«Господи, ты и так уделяешь мне слишком много внимания, но все же я прошу тебя – спаси моего отца, не дай ему умереть. Прошу тебя, перенеси свою милость с меня на него», – из глаз стоящего на коленях Бориса потекли слезы.

И неожиданно он почувствовал, что словно с этим потоком слез из него выходит напряжение, которое копилось в нем с того уже далекого августовского дня, когда он взлетел с космодрома Байконур на экспериментальном космическом ракетоплане «Х-3», чтобы после взрыва ракетоплана уже в космосе спастись, «приземлившись» на американскую орбитальную станцию. Затем испытания на катапульте, для определения его везучести, аварийный старт на «Прорыве», полет в гиперпространство, попадание в черную дыру, возвращение из нее на Землю, бесконечное копание в его голове, многочисленные тесты на детекторе лжи, перелет в Америку, покушение, взрыв над Атлантикой. Все эти события щедрыми горстями насыпали напряжение в такую, в принципе, хрупкую человеческую душу. Человеческую душу, загнанную чьей-то железной рукой в бесконечный лабиринт, скорее похожий на беличье колесо. И спицы этого колеса уже слились в сплошной мерцающий круг, напоминающий больше циркулярную пилу.

Одиноко стоящий на коленях человек плакал долго. На твердый церковный пол тихо падали капли слез, и так же тихо капали в бездну вечности минуты.

Наконец Борис медленно поднял голову. Все так же слабо мерцал огонек одиноко стоящей свечи. Все так же приглушенно блестели серебряные оклады икон, и все то же безмолвие заполняло церковь. Но все же что-то изменилось. Коленопреклоненный человек словно чувствовал это своей омытой, обнаженной душой. Тишина, до этого безучастно окружавшая человека, наполнилось каким-то напряжением, вибрацией, слышимая только столь эфемерной субстанцией тела. Так наполняется дрожанием воздух от еле сдерживающего огромное давление котла, словно трепещущего от близкого взрыва.

Борис медленно поднял глаза еще выше. На него смотрели пронзительные глаза древнего святого. Слабое пламя свечи, поставленной Борисом, отражалось в них. И в месте с мерцанием свечи мерцали и глаза – в них стояли слезы. Икона Святителя Михаила, простоявшая не одну сотню лет в центре Киева, заплакала…

Резкое дуновение ветра затушило свечу – в церковь вбежал охранник.

– Борис Иванович, ваш отец…

Человеческий мозг, задействовав ни с чем не сравнимое по быстродействию подсознание, мгновенно сопоставив все только что увиденное, опередил произносимые слова.

«Мой отец умер».

– …Только что пришел в сознание.

Тихий океан. Тайваньский пролив.

Десять километров над Тихим океаном.

Борт китайского стратегического бомбардировщика «Н-25».

22.40 по пекинскому времени.

Многотонная махина, казалось, застыла в воздухе. Спереди, справа, снизу вольготно раскинул свои воды Тихий океан. И лишь слева, через бронебойные стекла стратегического бомбардировщика в легкой дымке просматривалась зеленая полоска земли – в пятидесяти километрах от самолета лежал остров Тайвань.

Сравнительно небольшой островок, затерянный на огромных просторах Великого океана и угораздивший образоваться на стыке Филиппинской и Евразийской геологических платформ, трепало не только землетрясениями и тайфунами. В далекие времена служивший прибежищем для японских и китайских пиратов, он в середине двадцатого века стал приютом для сотен тысяч людей, бежавших сюда от коммунистических отрядов материкового Китая, и чудом оказался не захвачен ими – помешали американские корабли, блокировавшие Тайваньский пролив. И вот уже больше двух веков Тайвань ухитряется оставаться независимым, находясь в ста шестидесяти километрах от полуторамиллиардного Китая. И два века альма-матер пытается вернуть заблудшее дитя в свои объятия. Объятия, практически вплотную, а выражаясь военным языком, в упор приблизившиеся к острову и давно ставшие ядерными. На борту «Н-25» находились две тактические ракеты с ядерными боеголовками.

– Командир, через тридцать секунд достигнем расчетной точки, – штурман самолета капитан Дэн Цун не отрываясь следил за электронной" картой на своем дисплее.

– Понял, – командир бомбардировщика майор Лин Мучжи коротко кивнул и тут же включил рацию.

– Первый, я пятый. Мы в расчетной точке. Разрешите продолжение задания.

Кодированный импульс с материка пришел почти мгновенно:

– Пятый, я первый. Продолжение задания разрешаю.

Мужской палец уверенно вдавил большую черную кнопку на панели управления, разрешая бортовому компьютеру продолжать выполнение полетного задания. Тотчас далекий горизонт за стеклом кабины пошатнулся – ядерный бомбовоз, плавно накреняясь, совершал поворот. Но вот вновь горизонт встал в привычное горизонтальное положение.

– Мы на курсе, – штурман подтвердил правильность действий компьютера.

– Сейчас чанкайшисты заметушатся. Шутка ли, наш стратегический бомбардировщик над их территорией. – Лин Мучжи, положив руки на подлокотник кресла, наблюдал, как на дисплее увеличиваются размеры острова.

– Еще пальнут сдуру.

– Это было бы просто замечательно. Чанкайшисты сбили китайский самолет, сошедший с курса из-за неполадок аппаратуры. Уже бы через пару часов наши транспортники садились бы в Тайбэе[68]68
  Тайбэй – столица Тайваня.


[Закрыть], в его международном аэропорту. И с этого дня он назывался бы более благозвучно[69]69
  В настоящее время Танбэйский международный аэропорт носит имя Чан-Кайши.


[Закрыть], – летчики рассмеялись.

Сильный удар сотряс корпус самолета. Разом вспыхнули несколько аварийных ламп, сообщавших, что на борту пожар, разгерметизация, что вышли из строя электросистема и гидросистема. Словом, стратегический бомбардировщик в одно мгновение превратился в летящий по инерции кусок металла, начиненный ядерным оружием.