Текст книги "Путь Строителя. Книга 3-8 (СИ)"
Автор книги: Алексей Ковтунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 86 страниц)
– А, умно, – пробасил Больд и убрал руки от навеса. – Ну давай, куда рубить? Руки уже чешутся!
– Да вон туда, – указал на место, где заканчивалась Тобасова просека. – Только пониже срубай, у самой земли. Внизу ствол толще, угля получится больше.
– Это я и так знаю, – улыбнулся Больд, перехватил топор поудобнее и зашагал к ближайшему дереву. Я переставил навес чтобы надежно прикрыть тушу, и сам отошёл на то, что казалось безопасным расстоянием.
Больд тем временем постоял перед деревом, ещё раз взвесил топор в руках, обернулся и подмигнул мне. Вот это подмигивание мне категорически не понравилось. Так подмигивают перед тем, как сделать что‑нибудь невероятно глупое и разрушительное, а подмигивание Больда это вдвойне тревожный знак.
Не успел ничего крикнуть. Больд крякнул, развернулся всем корпусом, вложил в удар всё, что у него было, и топор рванулся к стволу. Но покрылось Основой явно не только лезвие.
Вспышка ударила по глазам так, что на секунду перестал различать что‑либо, кроме белого пятна перед лицом. Под ногами задрожали пеньки, набросанные поверх бревна подскочили сантиметров на десять, и следом пришёл звук. Грохот такой, будто рядом обрушилась скала. Уши заложило, и сквозь эту ватную тишину ворвался протяжный треск ломающейся древесины, один, второй, третий, и каждый следующий звучал дальше предыдущего.
Лишь краем глаза заметил, что вспышка устремилась куда‑то вперёд, прочертив яркую полосу сквозь рощу, и уходила всё дальше, срубая стволы на своём пути под оглушительный хруст. Первое дерево перед Больдом разлетелось в мелкие щепки, второе, стоявшее рядом, вырвало с корнями и швырнуло в сторону, и следом ещё несколько начали заваливаться кто куда. Одно рухнуло на навес, другое повалилось в противоположную сторону, подминая под себя молодую поросль.
К этому моменту я уже лежал на пеньках в позе эмбриона, закрыв голову руками и прижавшись к земле так плотно, как только позволяли торчащие срезы. Где‑то далеко ещё что‑то трещало, падало и ухало, потом звуки стали тише, потом ещё тише, и наконец наступила тишина. Нехорошая такая тишина, звенящая в ушах, после которой обычно обнаруживается что‑нибудь масштабно разрушенное.
Полежал ещё минуту для надёжности. Потом убрал руки от головы, приоткрыл один глаз и посмотрел, что получилось.
А получилась новая просека, уходящая вглубь рощи на добрых тридцать метров. Ровная, как коридор, метра полтора в ширину, с идеально гладкими срезами, будто стволы отсекли одним лезвием. Некоторые молодые деревца повисли на ветвях соседних, некоторые уже упали, и в начале этого коридора разрушений стоял Больд. Стоял у разломанных остатков навеса, в одной руке топорище, на котором больше не было топора. Лезвие улетело куда‑то вперёд, срубая всё на своём пути и, судя по результатам, даже больше.
Больд постоял так некоторое время, разглядывая рукоять без топора, потом почесал затылок и повернулся ко мне.
– Само, да? – уточнил я на всякий случай.
– Само… – вздохнул он.
Поднялся, отряхнул колени и пошёл оценивать масштаб стихийного бедствия. Листья железных деревьев уже прекратили сыпаться, деревья перестали заваливаться, и можно было наконец осмотреться без риска получить стволом по голове. Подошёл ближе, попытался проследить траекторию полёта топорища и довольно быстро пришёл к неутешительным выводам.
Нет, сам топор, можно считать, нашелся, ну, вернее его улетевшая голова. Вон она, в самом конце просеки. Мог бы улететь и дальше, если бы не встретил на пути преграду, которая, похоже, не по плечу даже Больду. Здоровенное железное дерево, ствол в три или четыре обхвата, толстенная кора отливает металлом, и прямо в серединке этого ствола зияет оплавленная дыра, внутри которой едва виднеется застрявший топор.
Вот тебе и хорговский инструмент. Как объясняться буду, даже представить страшно. И ведь если рассказать этот бред, все равно поверит, это ж Больд.
– И как выковыривать будем? – поинтересовался у вселенной, просто произнеся вопрос вслух.
– Так это… Давай попробую, может расковыряем, – Больд пожал плечами и полез вперёд по просеке, разламывая под собой всё, что ещё не было разломано.
– Не надо! – поднял обе руки. – Давай этот вопрос я как‑нибудь сам решу, хорошо? А то ты сейчас начнёшь ковырять и в дереве ещё больше застрянет, или вообще дерево на нас свалится. – И это… Ты бы не мог помочь дотащить пару брёвнышек до деревни? Ну а дальше мы сами, можешь не переживать.
– Эх… Ну извини, Рей, я ж не знал, что оно такое слабое… – Больд виновато опустил глаза и уставился на рукоять в своей руке.
– Извини? – я совершенно искренне похлопал его по плечу, точнее, по тому месту, до которого смог дотянуться. – Да спасибо тебе! Ты сейчас всю деревню можно сказать спас!
– Спас? – Больд поднял голову и недоверчиво нахмурился.
– Смотри, – обвёл рукой просеку. Повсюду лежали поваленные стволы, от довольно толстых до совсем молодых, бери, собирай и тащи в деревню. Того, что тут навалено, хватит минимум на неделю работы, и это не считая мелочи, которая пойдёт на армирование. – Нам теперь сырья надолго хватит. А потом, как закончится, можно будет тебя ещё раз попросить?
– Правда? – Больд заморгал, и на широком лице проступило выражение настолько неподдельного удивления, что даже немного неловко стало. – Да конечно можно! Мне‑то скучно дома сидеть. На охоту староста не пускает, а чем заниматься? Ломается всё!
– Ну, тут хотя бы можно ломать со смыслом, – усмехнулся я. – Ну что, понесли тогда?
* * *
Хорг прошёлся вдоль ямы, упёрся ладонью в крайний щит и надавил. Опалубка стоит плотно, без люфта, ольдовская работа не подвела. Присел, провел пальцами по нижнему стыку, где доски упирались в утрамбованную землю, и не нашел ни единой щели. Хотя все стыки надежно замазаны глиной, так что даже будь щели размером с палец, это бы никак не помешало. Но все равно, если бы все в этой деревне работали как Ольд, стройка давно бы закончилась, а у него самого не болела бы голова от необходимости проверять каждый гвоздь лично.
Поднялся, отряхнул колени и перешёл к арматуре. Прутки железного дерева лежали в опалубке ровной решёткой, перевязанные на каждом пересечении тонким прутком. Потянул за один узел, потом за другой, третий. Прутки держат крепко, не скользят и не ослабляют хватку, сойдет. Хорг несколько раз показывал мужикам, как вязать, и те, видимо, запомнили, потому что ни один узел не болтался и ни один пруток не сдвинулся при нажиме.
По дну ямы арматура шла ровно, в один слой, с промежутками в ладонь между прутками. Но в четырех углах, там, где по задумке встанут столбы, из этой решетки торчали длинные штыри, каждый в рост человека или чуть выше. Хорг обхватил ближайший штырь и покачал вправо‑влево. Не шелохнулся, привязан к горизонтальным пруткам в трех точках, и каждая перевязка держит крепко.
Потом обошел остальные три угла и повторил проверку. Везде одно и то же, ровно, туго, без провисаний. Когда зальют фундамент, штыри останутся торчать из камня, и к ним уже навяжут следующий ярус, потом ещё один, и так на всю высоту башни. Но это потом, сначала надо залить и посмотреть, что получится.
Выбрался из ямы и огляделся. Площадка жила своей жизнью, и жизнь эта была шумной, пыльной и суетливой. У дальнего края мужики ссыпали щебень из корыт в общую кучу, рядом двое таскали мешки с песком и укладывали рядком, а чуть поодаль стояли ведра и бочки с водой, штук восемь или десять, уже принесенные с утра.
Хватит на первый замес, а дальше придется бегать к реке, потому что колодезную воду на раствор тратить староста не позволит. Деревня большая, колодцы далеко не в каждом дворе, а бетона лить столько, что никакой воды не напасешься.
– Эй! – рявкнул Хорг на бородатого мужика, который присел у кучи песка и явно собирался перевести дух. – Ты тут отдыхать пришёл или работать? Бери корыто и тащи ещё щебня, вон та куча вполовину меньше нужного!
Бородач вскочил так резво, будто его ужалили, подхватил корыто и припустил к телеге. Хорг проводил его взглядом и переключился на следующую проблему. Кирпичная мука, ее нужно столько же, сколько известкового теста, а значит вёдер восемьдесят с лишним на один только фундамент… А муки осталось от силы на треть, остальное извели на пробные столбики, хотя там ушло не так много.
Подошёл к мешкам, развязал ближайший и зачерпнул горсть. Мелкая, сухая, красноватая пыль, перемолотая из обожжённых черепков и битого кирпича. Нормальная мука, пойдёт, но слишком мало для того объема, который предстоит залить.
– Где остальное? – повернулся к мужику, который складывал мешки.
– Так нету, мастер, – развёл тот руками. – Размололи всё, что было. Ребята пошли по деревне, ищут черепки, горшки битые, всё, что найдут. Но пока негусто.
– Негусто, – повторил Хорг и скрипнул зубами. Вечно чего‑нибудь не хватает. То песка мало, то извести, то людей, а теперь вот мука кончилась. Вечная история, затыкаешь одну дыру, а из соседней уже течёт.
– Значит так, – он ткнул пальцем в мужика. – Бери двоих, копайте яму на два локтя, забивайте глиной доверху и обжигайте. К утру чтоб была готова. Размелете, будет вам мука, хоть завались. И не стойте с открытыми ртами, идите!
Мужик кивнул и потрусил за подмогой. Хорг посмотрел ему вслед и тяжело выдохнул. Ладно, с мукой разберутся, не впервой. Глины вокруг хоть заройся, а обжечь и размолоть любой дурак сумеет, было бы желание и пара крепких рук.
Вернулся к яме и ещё раз прошёлся взглядом по арматуре. Всё на месте, всё ровно. Штыри в углах стоят как вкопанные, горизонтальная решётка лежит плотно, верёвки не провисают. Можно заливать. Осталось дождаться Рея, потому что без него лить нельзя, и Хорг это понимал отчётливо, хоть и не собирался признавать вслух. Мальчишка что‑то делает с прутками, и после этого раствор держится так, что зубилом не отобьёшь. А без этого арматура сгниёт за год, и весь труд коту под хвост.
– Ворг! – окликнул ближайшего работягу, невысокого жилистого мужика с обветренным лицом. – Сбегай под навес, там горшочек с дёгтем стоит, притащи сюда. Маленький такой, тёмный, не перепутаешь.
Ворг молча развернулся и направился к навесу. Хорг повернулся к куче щебня, прикидывая на глаз, хватит ли на весь фундамент или придётся посылать ещё телегу, и тут до него донёсся разговор со стороны ямы с известью, где двое мужиков месили тесто деревянными мешалками.
– Да я тебе говорю, бес в него вселился! – горячился один, приземистый и широкоплечий, не прекращая при этом помешивать. – Точно тебе говорю! Откуда пацану знать столько? Ты видел, как он вёдра считал? Глянул на яму и сразу выдал, сколько чего сыпать! Я бы в жизни так не угадал, хоть три дня сиди и считай!
– Хватит уже зудеть, Гильк, все уши прожужжал, – второй, постарше и поспокойнее, ворочал мешалку лениво и размеренно. – Отстань ты от пацана. Порадовался бы лучше, что кто‑то тут соображает, а не только лопатой махать умеет.
– Порадовался? – Гильк аж перестал мешать и уставился на напарника. – А ты не задумывался, откуда он это знает? Вот яма. Просто яма! Да в жизни бы с ходу не посчитал, сколько туда чего намешивать. А он раз, и готово, за пару ударов сердца! Это нормально, по‑твоему?
– А почему ты так уверен, что посчитано правильно? – хмыкнул напарник. – Может он от балды брякнул, а ты уши развесил и поверил?
Хорг помотал головой и прошёл мимо, не замедлив шага. Нет, посчитано правильно, в этом Хорг не сомневался ни на медяк. Рей не из тех, кто бросает слова наугад, он всегда знает, о чём говорит, и если назвал восемьдесят пять вёдер известкового теста, значит восемьдесят пять, а не восемьдесят четыре и не восемьдесят шесть.
Рей изменился, это видно любому, у кого глаза на месте, а не в заднице. Раньше от мальчишки были одни неприятности: таскал всё, что плохо лежит, врал напропалую, работать не хотел и не умел, а если и брался, то портил больше, чем делал. Ленивый, наглый, бестолковый сопляк, от которого Хорг уже подумывал избавиться, потому что держать такого подмастерье себе дороже.
А потом что‑то случилось, и Рей стал другим. Не постепенно, не день за днём, а разом, будто кто‑то щёлкнул пальцами и подменил мальчишку. Собранный, честный, трудолюбивый, и откуда‑то знающий такое, чего ни один подросток знать не должен.
Ведра считает в уме быстрее, чем Хорг пальцы загибает. Арматуру придумал, хотя никто в деревне слыхом не слыхивал о железных прутках внутри раствора. Раствор намешал такой, что Хорг за тридцать лет ничего подобного не видел, и не постеснялся это признать, пусть и только перед самим собой.
Стал ли Хорг забивать себе голову, откуда взялись такие перемены? Задумался, конечно, не каменный же. Но лезть с расспросами не в его обычаях. Захочет Рей рассказать, сам расскажет. Не захочет, значит не расскажет, и нечего тут нос совать.
Невольно усмехнулся и отвернулся к яме.
Бес, говорят, вселился. Ага, как же. Про отца Рея в своё время ровно так же болтали. Хорг помнил это отлично, хоть и прошло столько лет, что многие в деревне уже успели подзабыть. Тихий был мужик, незаметный, ничем не выделялся, и вдруг в одночасье стал другим. Тоже чуть не погиб тогда, и тоже изменился так, что соседи шарахались и шептались по углам. Бес, мол, нечистая сила, порча.
А оказалось, Путь обрёл. И Хорг грешным делом тоже в это поверил поначалу, тоже косился и подбирал слова, пока не увидел собственными глазами, что никакой это не бес, а просто человек, который нашел своё место в мире. Отец Рея потом много чего полезного для деревни сделал, но это уже другая история, и вспоминать её целиком сейчас некогда.
Так вот, если отец обрёл Путь и изменился, то почему бы и сыну не пойти следом? Рей ставит руны на кирпичи и думает, что никто этого не замечает, наивный щенок. Хорг, может, и не практик, но глаза у него пока на месте, и руки, которые тридцать лет кладут камень, разницу между обычным кирпичом и кирпичом после реевых ладоней чувствуют безо всякой магии.
Только вот одно не укладывалось. Путь меняет человека, это Хорг знал и принимал. Но меняет в чём‑то одном. Становишься сильнее, быстрее, чувствуешь то, чего раньше не чувствовал. А Рей изменился целиком. Не просто научился считать вёдра или класть кирпич, а стал думать иначе, говорить иначе, смотреть на мир совсем другими глазами. Будто прожил не пятнадцать лет, а все пятьдесят, и каждый из этих лет провёл на стройке. Разве Путь так меняет человека?
Хорг не знал ответа. И, положа руку на сердце, не особо хотел его знать. Потому что какой бы ответ ни нашёлся, работать от этого лучше не станет, а проблем может прибавиться. Есть Рей, есть стройка, есть фундамент, который надо залить как можно скорее. Остальное подождёт.
– Ну? Долго мне ждать? – рыкнул на Ворга, который тащил горшочек с дёгтем так осторожно, будто нёс кувшин с жидким золотом. – Давай сюда и дуй обратно, там ещё две телеги не разгружены!
Забрал горшочек, свинтил крышку и заглянул внутрь. Тёмная, густая, маслянистая жижа, и пахнет так, что глаза щиплет. Мерзость порядочная, но раствор с этой мерзостью получается такой, что хоть на выставку вези. Кто бы подумал, что древесная смола из железного дерева окажется полезнее всех известных Хоргу добавок вместе взятых.
Поставил горшочек у края ямы, накрыл крышкой и выпрямился. Площадка продолжала шевелиться, мужики таскали, сыпали, месили, и общая картина потихоньку складывалась. Щебня привезли достаточно, песок есть, известковое тесто в вёдрах дожидается своего часа, вода стоит. С мукой пока худо, но к утру обожгут глину, размелют, и этот вопрос закроется. Осталось главное.
– Эй, лоботрясы! – гаркнул Хорг так, что ближайший мужик подпрыгнул и выронил лопату. – Хватит ворон считать! Вон телега едет, бегом разгружать! А вы, двое, чего застыли? Мешайте давайте, балбесы, раствор сам себя не замесит!
* * *
Тобас сидел на перевёрнутом корыте за мясной лавкой Торба, вытянув ноги и привалившись спиной к нагретым солнцем брёвнам стены. Место удобное, от дома старосты достаточно далеко, от главной тропы не видно, а от лавки тянет вяленым мясом и чесноком, и этот запах перебивает все остальные запахи деревни, включая навозный дух от соседнего загона. Рядом примостились двое приятелей, один на чурбаке, другой прямо на земле, и оба выглядели так, будто лучшего занятия, чем сидеть и плевать в пыль, у них в жизни не бывало.
– Да пускай рубит, – лениво протянул тот, что на чурбаке, невысокий рябой парень с обгоревшим носом. – Если сможет.
– В том‑то и дело, что не сможет, – Тобас сорвал травинку и принялся крутить её между пальцами. – Там без Основы делать нечего, а у Рея её нет и быть не может. Два удара обычным топором, и лезвие в щепки. Хорговский инструмент, конечно, крепкий, но и он не вечный.
– А может Хорг сам и рубит? – подал голос второй, щуплый и длинный, с вечно сонным выражением лица.
– Хорг не практик, – отрезал Тобас. – Ему к железному дереву даже подходить бессмысленно. Да и он у ворот торчит все равно, не до деревяшек ему.
Некоторое время они помолчали и продолжили спокойно плевать в пыль по очереди, а Тобас прикрыл глаза и откинул голову на стену. Тело ныло после вчерашней рубки, руки до сих пор подрагивали, а Основа едва‑едва начала восстанавливаться, тёплым жидким ручейком где‑то глубоко внутри, почти неощутимо.
К вечеру немного наберется, если еще и помедитировать, а завтра можно снова в рощу, снова топором, снова до полного опустошения. И так каждый день, пока отец не решит, что сын достаточно отработал свои грехи. Но лучше уж так, подальше от грязной работы. Там, в роще, можно красоваться перед девицами, показывать сверстникам, кто в этой деревне будет самым сильным. Да и в целом, сейчас Тобасу приятнее находиться как можно дальше от отцовских глаз.
Отец… Тобас сглотнул и отогнал мысль, но та вернулась, как всегда. После той истории с письмом прошло уже достаточно дней, чтобы перестать каждое утро просыпаться с тяжестью в животе, но легче не становилось. Отец не кричал, не бил, просто посмотрел, произнёс одну фразу, и этого хватило, чтобы земля ушла из‑под ног.
С тех пор разговаривает с Тобасом ровно, коротко и только по делу, и в каждом таком разговоре звучит ровно столько тепла, сколько в зимнем камне. Дома Тобас старается бывать как можно реже, уходит с рассвета, возвращается затемно, ест молча и ложится спать, не поднимая глаз. А отец и не удерживает.
Ренхольд, тварь, удрал и оставил всё расхлёбывать ему одному. Тобас скрипнул зубами и сжал травинку в кулаке. Ведь как красиво пел, как складно всё раскладывал: ты будущий староста, ты принимаешь серьёзные решения, печать приложить минутное дело, а дальше я всё улажу. Уладил, значит, на полном скаку, в сторону города.
А Тобас остался с поддельным письмом, с отцовским взглядом и с топором, и каждое утро вбивает в железные деревья остатки собственного достоинства. И ведь злился Тобас не на то, что натворил, а на то, как глупо попался. Позволил себя использовать, как мальчишку, как пустоголового дурака, которому достаточно погладить самолюбие, и он побежит выполнять. Это жгло сильнее отцовского молчания.
– Слышь, Тобас, – рябой кивнул в сторону стройки, откуда доносился стук и крики. – А правда, что они там прутки железные в камень суют?
– Арматура, – бросил Тобас, не открывая глаз. – Реева придумка. Прутки в раствор, раствор застывает, прутки держат конструкцию изнутри.
– И чего, работает?
– Откуда мне знать, я что, каменщик?
Знал, конечно. Видел, как Хорг вертел в руках пробные столбики, и слышал, как тот ворчал с нескрываемым удивлением, что раствор получился крепче всего, с чем ему приходилось иметь дело. Но признавать это вслух Тобас не собирался. Вслух Рей оставался мелким выскочкой, бывшим воришкой, который просто удачно попал в струю. Внутри, правда, картина выглядела не так однозначно, но внутрь Тобас предпочитал не заглядывать.
– А мой батя говорит, что Рей ещё и кирпичи какие‑то особенные делает, – длинный почесал затылок. – Мужики на стройке жалуются, мол, странные они.
– Мужики чего хочешь наболтают, – отрезал Тобас и открыл глаза. Разговор уходил в направлении, которое ему не нравилось. Рей то, Рей сё, Рей придумал, Рей построил. Полдеревни только и обсуждает, что этого сопляка и его стройку. А Тобас, сын старосты, практик, который каждый день надрывается в железной роще, рубит деревья для этих же самых башен, на которые все так любовно глазеют? Про Тобаса молчок. Дрова сами собой появляются, видимо.
– Ладно, хватит про Рея, – он потянулся и сел ровнее. – Надоело.
– Так мы ж не про Рея, мы про стройку, – миролюбиво заметил рябой.
– Одно и то же, – буркнул Тобас, и все сразу замолчали.
Издалека доносился скрип телег, лязг лопат и чей‑то зычный рёв, скорее всего хорговский. Стройка жила, копошилась и разрасталась, и даже отсюда, из‑за мясной лавки, чувствовался масштаб происходящего. Люди сновали, таскали, копали, и всё это вертелось вокруг одного человека, который полгода назад таскал мясо с прилавка Торба и считался самым никчёмным пацаном в деревне.
Тобас жевал травинку и смотрел в небо. Мысли ворочались медленно и тяжело, как жернова на старой мельнице. Что‑то менялось в деревне, и менялось не в его пользу. Раньше всё было просто и понятно: он сын старосты, и этого достаточно, чтобы люди слушали, уступали, побаивались. А теперь мужики бегут на стройку по первому окрику Хорга, слушают Рея с открытыми ртами, и никому нет дела до того, чей ты сын и какое у тебя имя. Считается только то, что ты умеешь делать руками, а руками Тобас пока умел только махать топором да раздавать тумаки.
– О, гляньте, – длинный приподнялся и вытянул шею. – Это кто там ковыляет?
Тобас повернул голову. От северного прохода в деревню входил Рей. Вид у него был потрёпанный, лицо в пыли, волосы всклокочены, а на плече он тащил одно‑единственное бревно железного дерева. Небольшое, в руку толщиной, метра два с половиной длиной, и тащил его с таким видом, будто пёр на себе целый сруб.
Тобас хмыкнул и толкнул рябого локтем.
– Смотри. Вот она, великая добыча, один прут за полдня. Говорил же, что он никчемный и без меня вся эта стройка точно встанет!
Рябой гоготнул, длинный тоже оживился и привстал повыше, чтобы лучше видеть. Рей, впрочем, их не замечал, шагал по тропе к южной дырке и явно думал о чём‑то своем.
– Эй, Рей! – не удержался Тобас и крикнул через забор. – Маловато нарубил, не находишь? Я за утро больше приношу!
Рей остановился и обернулся. Посмотрел на Тобаса, потом почему‑то усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что‑то, отчего Тобасу на секунду стало неуютно.
– Думаешь, маловато? – Рей чуть наклонил голову, и голос у него был совершенно спокойный.
А потом из‑за поворота тропы выдвинулось нечто. Сначала Тобас увидел верхушки стволов, торчащие в разные стороны, как иглы у ежа. Потом показалась основная масса, огромная, бесформенная копна железных деревьев, от тонких прутьев до здоровенных брёвен в два обхвата, наваленных друг на друга и перетянутых верёвками. Копна двигалась, покачиваясь при каждом шаге, и за ней почти не было видно того, кто всё это нёс. Только ноги, толстые, как столбы, и руки, обхватившие вязанку снизу с такой непринуждённостью, будто мужик тащил охапку хвороста.
Больд вышел из‑за поворота целиком, и от его шагов мелко задрожала утоптанная земля тропы. Копна на его плечах была такой, что в неё поместилось бы всё, что Тобас нарубил за последние три дня, и ещё осталось бы место.
Рябой приоткрыл рот и забыл закрыть. Длинный сел обратно на землю и уставился перед собой остекленевшими глазами. Тобас смотрел на приближающуюся гору железного дерева и чувствовал, как травинка во рту медленно ломается, потому что челюсть сжалась сама собой.
Рей обернулся ещё раз, окинул взглядом Тобаса с его приятелями и слегка развёл руками.
– Ну что, достаточно?
