Текст книги "Путь Строителя. Книга 3-8 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 86 страниц)

– Во! Давай сделаю! – обрадовался Больд и потянулся к тачке, но я преградил ему дорогу.

– Погоди, давай я сам тебе дам всё, что надо. Вот, видишь кусочки керамики? Ну, красные такие, – указал на черепки от обожжённых пластин. – Сможешь их покрошить? Нужна мелкая мука, чем мельче, тем лучше.

– Ну попробую…

Больд подобрал первый черепок, повертел в пальцах, положил на широченную ладонь и сжал кулак. Раздался короткий сухой хруст, Больд разжал пальцы, и на землю посыпалась ровная однородная пыль красноватого цвета, какой не добьёшься и каменной ступкой за полчаса работы. Если бы кто‑нибудь из прошлой жизни увидел такой способ производства пуццолана, диссертацию бы написал.

– Отлично! А я пока за камнями сбегаю, должны быть на площадке. Только прошу тебя, кроме черепков больше ничего не кроши, хорошо?

– Да тут и черепков хватит! – улыбнулся Больд и подобрал следующий кусок.

Хруст, пыль, хруст, пыль. Он перемалывал керамику с таким увлечением, будто всю жизнь этого ждал. Собственно, может и ждал, потому что работа, в которой невозможно ничего сломать, испортить и за которую не придётся извиняться, для Больда наверняка редкость. А тут наоборот, чем сильнее сожмёшь, тем лучше результат. Нет, всё‑таки Больд не просто человек и даже не человечище. Больд у нас спецтехника широкого профиля, не иначе.

Добежал до площадки, набрал побольше камней покрупнее и несколько поменьше, рассовал по мешку, перекинул через плечо и потрусил обратно. Когда вернулся, Больд уже закончил с черепками. Рядом с ним аккуратной горкой лежала красная мука, и горка эта выглядела так, будто её насыпали из мельничного жёрнова, а не из кулака.

Честно говоря, идеально было бы взять его в бригаду. С такими руками половина тяжёлой работы отпала бы сама собой. Но на самом деле он помогает просто из своей доброты, и вряд ли мне его услуги будут по карману, если договариваться как с остальными. Всё же спецтехника дешёвой не бывает, особенно тяжёлая. А если уж проводить параллели и называть того же Хорга бульдозером, то Больд тянет на карьерный самосвал, и это как минимум.

Ладно, хватит мечтать, пора строить. Приступил к разбору оставшегося. Вытащил последние доски, отковырял скобы, рассортировал древесину на годную и негодную. Годное пойдёт на опалубку, негодное на растопку, а гвозди в карман.

– Дай помогу! – Больд навис надо мной и протянул лапищу к доске.

– Больд, это опалубка. Мне из неё форму делать, она должна быть целой.

– Да я аккуратно!

Аргумент, надо признать, неубедительный, учитывая весь предыдущий опыт знакомства. Но выгонять его из собственного двора совсем нехорошо, а доски из‑под крыльца всё равно треснувшие, хуже уже не будет. Махнул рукой, и Больд с энтузиазмом взялся за дело. Один гвоздь в итоге лопнул, пара брёвен раскрошилась и поломалась, но зато и управились вдвое быстрее, чем я рассчитывал. И вот уже площадка перед домом расчищена, остатки старого крыльца разобраны, и можно начинать.

Возвёл опалубку из того, что уцелело. Половинки брёвен пошли на боковые стенки, сразу оформив очертания нового крылечка. Принёс из поленницы ещё несколько чурок, расколол на плахи топориком, добавил к конструкции. Да, сюда бы нормальные доски, конечно, но Ольд работает в основном на деревенскую стройку, и щиты его нарасхват, так что приходится обходиться тем, что есть.

Со ступенями пришлось поступить иначе. Навтыкал прутьев железного дерева в землю, перевязал между собой, чтобы арматура стояла крепко, и навалил груду булыжников вниз, заполняя пространство первой ступени и основания под всей площадью крыльца. Камни сэкономят раствор, а раствора у меня ровно два ведра известкового теста, горсть песка, черепковая мука от Больда и остатки щебня. Не густо, но на три ступени и площадку должно хватить, если не транжирить.

Замешал раствор в корыте, подсыпал муки, плеснул воды и щедро капнул дёгтя, насыпал мелкого щебня, в общем, все как обычно. Размешал до ровной серой массы, пропустил через неё Основу, ощущая, как раствор отзывается знакомым теплом, и залил нижнюю ступень.

Раствор тек тяжело, заполняя щели между камнями, обволакивая прутья, и я обстукивал стенки опалубки палкой, выгоняя воздух. Выше лить не стал, нижняя ступень должна хотя бы начать схватываться, иначе перельется сверху.

Влил ещё немного Основы, прощупал раствор. Достаточно крупных узлов пока нет, ничего особенного, просто ровная масса, ещё не набравшая прочности, так что пока ждём.

Пока я возился с раствором, Больд нависал прямо над ухом и громко дышал. Отвертеться от его внимания решительно невозможно, потому что даже когда он молчит, от него исходит ощущение присутствия, которое не спрячешь и не проигнорируешь. Просто стоит и смотрит, как ребёнок в мастерской, только ребёнок этот ростом с хорошего быка.

Спустя час раствор кое‑как начал держать форму, и я принялся за вторую ступень. Переднюю стенку ограничил расколотой плахой, подсыпал щебня, залил, утрамбовал. Потом третья, и снова ожидание, и снова палкой по стенкам, и снова Основа по арматуре. Работа монотонная, но требующая точности, и Больд, надо отдать ему должное, не лез с помощью, просто стоял и тяжело сопел, изредка переваливаясь на месте, отчего земля вздрагивала, а свежезалитая ступень нервно подёргивалась.

Так, почти до самого утра, я сформировал все три ступени. Каждую заливал отдельно, давая предыдущей время схватиться, каждую обрабатывал основательно и руки уже запомнили эту работу преркасно.

И только когда последняя была готова, пропустил Основу через всю конструкцию целиком и нашёл сверху узел. Крупный, отчётливый, куда заметнее тех невзрачных крошек, что попадались до этого. Видимо, для формирования узлов нужен какой‑то минимальный объем, а может я тупо что‑то не понимаю в этой жизни, уж не знаю.

Что ж, будем закреплять опыт. Достал железный прут и принялся выцарапывать руну восстановительного типа на ещё мягком бетоне верхней площадки. На фундаменте башни я уже делал это, и пальцы запомнили рисунок, но каждый новый материал требует поправок. Бетон крыльца чуть жиже того, что лили в башню, узел сидит мельче, так что руну пришлось слегка уменьшить и борозды вести неглубоко, чтобы не продавить до арматуры.

Пустил по бороздам тонкую нить Основы, проверил качество нанесения и в целом остался доволен. Получилось не так ярко, как на фундаменте башни, скромнее, но достаточно.

– Не, ну колдовство же, самое настоящее… – протянул Больд, поняв, что меня уже можно отвлечь. Он подался вперёд, разглядывая борозды на бетоне, и лысая голова блестела в отсветах затухающего костра. – И что, оно будет прямо прочное?

– Не раньше, чем послезавтра, – помотал я головой. Бетон с дёгтем схватывается быстрее обычного, но всё равно не мгновенно, а Основа ускоряет процесс лишь отчасти. – Кстати… А у тебя же есть запасной выход из дома?

– Эмм… Нет. А что, наступать совсем нельзя?

– Тебе с твоими талантами лучше вообще научиться летать, – честно признался я.

– Так я умею! – обрадовался Больд, но тут же посмурнел. – Но только вниз…

– Думаю, минимум до завтра на крыльцо лучше не наступать. Потом положим что‑нибудь сверху и можно будет, но очень аккуратно.

– Да ладно, пару дней как‑нибудь потерплю, – махнул лапищей Больд. – Вон, в шкуру замотаюсь, посплю у костра, как медведь.

Похоже, его это и правда не слишком расстроило. А может, просто привык обходиться без нормальных вещей, и ночёвка у костра во дворе для него не событие, а обычный вторник.

Собрал инструмент, сложил в тачку, попрощался с Больдом и покатил обратно. Колесо поскрипывало в тишине спящей деревни, холодный ветерок обдувал лицо и забирался под рубаху, и всё тело гудело от усталости…

Заехал во двор, увидел на остывающем горне тарелку с запечённой рыбой. Сурик, не иначе, больше некому. Взял еду, сел, привалившись спиной к тёплому боку горна, и просто закидывал в рот кусок за куском, не разбирая вкуса. В голове пусто, на улице тишина, а на горизонте уже появляется полоска света, тонкая, розоватая, как край раскалённого железа.

Эх, а ведь только как‑то начал налаживать график сна…

Но ни о каком налаживании, как оказалось, можно и не мечтать. Ведь только закрыл глаза, пригрелся о стенку горна и провалился в сон, как послышался топот ног. Приоткрыл один глаз, и сон тут же как рукой сняло, ведь ко мне на участок ворвался взъерошенный Эдвин. Старик пролетел мимо меня даже не посмотрев в мою сторону и скрылся за домом, ну а я попросту не смог перебороть любопытство.

Ну казалось бы, бегает по ночам бешеный старик, что тут такого? Ну да, забежал ко мне на участок, случается всякое. Но он пронесся и даже не обозвал меня, и вот это уже странно… Подскочил, заглянул за угол, и чуть не попал под паровоз. То есть под ноги Эдвину. Тот несся уже обратно и в руках сжимал грубо вырванный прямо с корнями гнубискус. Нет, я может и мог бы подумать, что Эдвин просто лунатик, но теперь эта теория отпала.

– Эй! Ты чего мой огород ворошишь? – крикнул ему, вот только старик даже не повернулся, а побежал дальше. Нет, это уже какой‑то невиданный край наглости, не иначе. Припустил за ним, продолжая на ходу выкрикивать все, что приходит в голову по поводу его выходки и резко замолчал, когда Эдвин забежал в дом Сурика.

А тот сидел на крыльце, лицо зареванное, а взгляд устремлен куда‑то в пустоту…

Глава 6

Молча сел рядом с Суриком на ступеньку крыльца. Мальчишка даже не повернул головы, только шмыгнул носом и продолжил смотреть куда‑то перед собой, в предрассветную серость, в которой уже угадывались очертания соседских заборов и крыш. Спрашивать ничего не стал, потому что есть моменты, когда слова не помогают, а только мешают, и этот момент был именно из таких.

Изнутри дома доносились приглушённые звуки. Ворчание Эдвина, неразборчивое и сердитое, будто старик спорил сам с собой или с кем‑то, кто не мог ответить. Звякнула посуда, что‑то глухо стукнуло, потом зашуршало, и снова ворчание, уже потише, перемежающееся паузами, во время которых слышалось только потрескивание половиц. Один раз Эдвин чертыхнулся так громко и затейливо, что даже Сурик вздрогнул и подался к двери, но я положил ладонь ему на плечо и покачал головой. Мальчишка сник и остался на месте.

Так и сидели. Небо над деревней медленно светлело, розоватая полоса на горизонте расползалась вширь, обещая ясный день, которого никто из нас двоих не ждал. Где‑то за три двора прокукарекал петух, ему отозвался второй, потом третий, и вот уже вся деревня наполнилась утренними звуками. Скрипнула калитка у соседей, стукнуло ведро, кто‑то зевнул так протяжно, что впору было поаплодировать. Обычное деревенское утро, и только мы двое сидели на крыльце и ждали непонятно чего.

Прошло около часа, может чуть больше. Звуки из дома давно стихли, и эта тишина была хуже любого ворчания, потому что ворчание хотя бы означает, что человек работает, а тишина не означает ничего хорошего. Наконец скрипнула дверь, и на крыльцо вышел Эдвин.

Старик выглядел скверно, лицо побледнело, под глазами залегли тени, и весь он как‑то осунулся за этот час, будто из него высосали несколько лет жизни. Покачнулся на пороге, перехватился рукой за косяк и медленно, по‑стариковски тяжело опустился на верхнюю ступеньку. Сел, упёрся локтями в колени и уронил голову, глядя себе под ноги. Несколько секунд просто дышал, глубоко и ровно, будто после долгого подъёма в гору.

Снова помолчали, и утренний ветерок шевелил Эдвину волосы, растрепанные еще сильнее обычного, но Эдвин не обращал на это ни малейшего внимания, что само по себе ничего не значит, потому что он на свою внешность никогда внимания не обращал. Правда сейчас в этой небрежности читалась настоящая усталость, а не показная чудаковатость.

Сурик всхлипнул, подскочил с места и рванулся к двери. Эдвин перехватил его за руку так быстро, что я даже не уловил движения. Просто секунду назад он сидел согнувшись, а в следующее мгновение его пальцы уже сомкнулись на запястье мальчишки, и Сурик плюхнулся обратно на ступеньку, ошарашенно моргая.

– Не скачи, малец, – проскрипел Эдвин. – Жива твоя мамка. Пока что.

Сурик замер, вцепившись взглядом в лицо старика, и губы у него задрожали, но он сдержался, только часто‑часто заморгал.

– Гнубискус на масло пустил, так что какое‑то время мы для неё выиграли, – Эдвин разжал пальцы и вытер руку о колено. – Но не более того. Сейчас отдышусь, ещё пару припарок сделаю, а ты тут сиди и не беспокой её попусту.

Говорил он хрипло, севшим голосом, будто всю ночь кричал или пел, хотя вряд ли Эдвин способен на второе, да и первое вызывает сомнения. Скорее всего просто выложился до предела, и не только физически. Бледность, покачивание, тяжёлое дыхание, всё это я уже испытал на себе, когда потратил слишком много Основы за раз. Похоже, Эдвин влил в лечение всё, что у него было, и может даже больше.

– А что случилось‑то? – не выдержал наконец я.

Эдвин покосился на меня, потом на Сурика, и махнул рукой.

– Захочет, сам расскажет. Ладно, подышал, вроде легче стало. Пойду, может ещё чем смогу помочь.

Покряхтел, уперся ладонями в колени, поднялся и поплелся назад в дом. Дверь закрылась за ним тихо, без обычного Эдвинова хлопка, и это почему‑то подействовало на меня сильнее всего остального. Когда Эдвин не хлопает дверью, значит дело совсем плохо.

Мы же остались сидеть. Утро набирало силу, солнце уже вылезло из‑за крыш и било в глаза, и где‑то на другом конце деревни загремела телега, повезла что‑то в сторону стройки. Хорг, скорее всего, уже на ногах и наверняка ищет меня, чтобы отчитать за опоздание, но сейчас это волнует меньше всего.

– Больна она, – вдруг нарушил тишину Сурик. Голос тихий, ровный, почти взрослый, и от этого ещё тяжелее слушать. – Сильно. Последние несколько лет всё хуже и хуже, а вылечить не можем.

Последние несколько лет. Мать «еле на ногах держится», это я знал ещё от Борна, но думал, что речь про обычную деревенскую хворь, которую не лечат, потому что некому и не на что. Оказывается, всё куда серьезнее.

– Так надо у Эдвина спросить, он вроде в этом разбирается, – я повернулся к Сурику, и внутри шевельнулось раздражение. Нет, я всё понимаю, средневековье, никакой нормальной медицины, до ближайшего города несколько дней пути. Но ведь здесь есть Основа, есть растения с невозможными свойствами, деревья, которые крепче стали, и цветы, из которых старый безумный травник делает масло, способное выиграть время у болезни. Есть магия, в конце‑то концов! А значит и способ вылечить тоже должен быть, иначе какой в ней вообще смысл?

– Спрашивали уже, – Сурик обречённо вздохнул. – Он и рад бы помочь, никогда не отказывает, но не может.

– Не может или не знает как?

Сурик промолчал, и я не стал давить. Некоторое время сидели молча, и я думал. Допустим, Эдвин не может. Ему не хватает знаний, или ступени, или каких‑то редких ингредиентов. Но если Эдвин не знает, это ведь не значит, что помочь невозможно, верно? Это значит только то, что один конкретный травник в одной конкретной деревне на краю мира упёрся в границу своих возможностей. А за этой границей может оказаться всё что угодно.

– Отец погиб, когда за лекарством отправился, – Сурик вздохнул, всё так же глядя перед собой. – Собрал денег, взял коня на продажу, поехал в город. Он ведь всё продал, лишь бы маму спасти, понимаешь? Дом у нас большой был, помню, в самом центре деревни стоял. И всё это, лишь бы помочь ей. А разбойники будто знали, что у него с собой настоящие богатства. Напали, всё забрали, до города так и не доехал.

Голос у Сурика не дрогнул, и от этого стало ещё паршивее. Когда человек рассказывает о таком ровно и спокойно, значит он прокрутил эту историю в голове столько раз, что она перестала быть болью и превратилась в сухие, выжженные до костей факты. Отец продал всё, что имел, поехал спасать жену и не доехал. Разбойники забрали деньги, а мальчишка остался один. С тех пор крутится сам, жжёт горны, ловит рыбу и носит мне запечённую форель на остывающий горн по ночам, потому что больше не может ничего сделать.

– То есть лекарство всё же есть? – уточнил я.

– Эдвин ещё тогда говорил, что это бестолковая затея и зря только деньги потеряем, но отец не хотел сдаваться. Хотел нанять лучших, купить лучшие лекарства, вдруг бы помогло? И ведь помогло бы, я знаю!

Последние слова Сурик почти выкрикнул, и голос всё‑таки треснул, как перегретая черепица. Потом он отвернулся и снова замолчал, и я видел, как у него ходят желваки на скулах, совсем по‑взрослому, будто внутри сидит кто‑то старше на десять лет и изо всех сил старается не вырваться наружу.

– Да ничерта бы не помогло, балбес!

Дверь распахнулась, и на пороге снова показался Эдвин. Старик привалился к косяку и смотрел на нас сверху вниз, и, несмотря на бледность и осунувшееся лицо, во взгляде горело привычное упрямое раздражение.

– Так, в дом не заходить, я заразу протравил. На какой срок это поможет, не знаю, но больше ничего не могу сделать. – проскрипел он.

– Нет, погоди, старый, – я поднял руки. – Всегда есть выход, я уверен.

– Вот ты дурной, а? Куда вообще лезешь? – Эдвин нахмурился и ткнул в меня узловатым пальцем. – Зачем пацану ложные надежды даёшь? Тебе от этого удовольствие какое‑то? Всё, хватит, я пошел, – он повернулся к Сурику. – А ты никуда не уходи, слышишь? Пусть отдыхает.

Старик развернулся и потопал к своей избе. Шел медленно, чуть покачиваясь, и со спины казался лет на двадцать старше, чем обычно. Но я не собирался отступать, потому что внутри уже загорелось упрямое и злое чувство, знакомое до боли: когда видишь задачу, которую все вокруг считают нерешаемой, и каждая клетка тела говорит «ну уж нет, так не бывает».

Припустил следом и преградил дорогу. Эдвин остановился, посмотрел на меня и шумно выдохнул через нос.

– Расскажи, что с ней и как ей помочь. – твердо проговорил я, – Вижу же, какие‑то варианты есть.

– Вот же прицепился‑то, а? Не видишь, я устал! И гнубискус свой раздавил! – Эдвин нахмурился ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж. – Знаешь, что бывают безнадёжные болезни? Хворь неясная. У неё в теле растут шишки, и растут так, что вытягивают из неё всю жизнь, понимаешь?

Последние слова он прошипел тихо, почти одними губами, покосившись в сторону крыльца, где остался Сурик. Мальчишка далеко, не услышит, но Эдвин всё равно понизил голос, и на душе заскребло ещё сильнее.

Шишки, которые вытягивают жизнь… Внутри у меня что‑то оборвалось, потому что даже без медицинского образования и даже в этом мире, где нет ни рентгенов, ни МРТ, ни онкологов, такое описание звучит до отвращения знакомо, и в голове само собой всплыло слово «опухоли». Не знаю, доброкачественные или нет, и подозреваю, что здесь этих терминов просто не существует, но суть одна, и суть эта паршивая.

– И отцу его я то же самое говорил, чтобы не занимался ерундой, – продолжил Эдвин, и голос его стал глуше. – У него сын есть, вот им и надо было заниматься. А он, видите ли, поеду в город, найду рунологов, потом добуду материалы и пусть сделают ей амулет. А ведь я сам, дурак, рассказал, что слышал когда‑то о таких рунах, которые могут помочь. Да рунологов у нас нет таких!

Старик сплюнул себе под ноги и отвернулся. В голосе звенела застарелая вина, та, что копится годами и не проходит, потому что ты сам дал человеку надежду, а надежда его убила. И неважно, что ты предупреждал, что ничего из этого не выйдет. Неважно, что был прав. Потому что если бы промолчал, может быть, отец Сурика сейчас был бы жив. Или нет, потому что он всё равно бы поехал, такие люди не сдаются, но Эдвин этого знать не может и потому винит себя.

– А вот с этого места поподробнее, – я прищурился. – Что там про руны?

– Бесполезно, говорю тебе. Что про них говорить? Сам же знаешь, что всё зависит от расположения и внутренних каналов, а увидеть их может только сози…

Эдвин резко замолчал. Рот остался приоткрытым, глаза медленно расширились, и несколько долгих секунд старик стоял и моргал, глядя на меня так, будто увидел впервые. Воздух между нами словно загустел, и я физически ощущал, как в его голове со скрежетом проворачиваются шестерёнки, складывая вместе куски мозаики, которые до этой минуты лежали в разных углах.

– Погоди, – выдавил наконец Эдвин. – А ведь и правда…

Старик завис, и другого слова не подберёшь, потому что он стоял неподвижно, с приоткрытым ртом и остекленевшим взглядом, и если бы не мелкое подёргивание левого века, можно было бы решить, что он уснул стоя. Прошло секунд пять, может десять, и за это время Эдвин не издал ни звука, только губы беззвучно шевелились, будто он перебирал какие‑то слова, примеряя их на язык и тут же отбрасывая.

Потом что‑то в его лице сдвинулось. Глаза сузились, брови поползли друг к другу, и я буквально увидел, как за этим лбом, покрытым морщинами и пылью, крутятся невидимые шестерёнки, перещёлкиваясь с одной мысли на другую. Эдвин поднял руку, почесал подбородок, пожевал губами, покосился куда‑то в сторону, потом снова на меня, и наконец выдохнул.

– А ведь и правда может сработать, – повторил он медленно, будто пробуя каждое слово на вкус.

– Что сработать‑то? – не выдержал я. – Ты хоть на пальцах объясни, а то стоишь тут, глаза таращишь, а я как дурак гадаю, что у тебя в голове происходит!

– Лекарство, – Эдвин прищурился, оценивающе глядя на меня. – Которое может помочь. Но это сложно, и я…

– Плевать! Скажите, что надо сделать, я всё сделаю!

Голос раздался из‑за спины, и мы с Эдвином одновременно закатили глаза. Сурик, кто же ещё. Стоит в трёх шагах, кулаки сжаты, глаза красные, нос распухший, и весь вид его выражает такую отчаянную готовность свернуть горы, что хочется одновременно дать ему подзатыльник и обнять.

– Тебе же сказано было никуда не уходить! – Эдвин погрозил ему пальцем. – Малец, ну сколько можно? Я тебе что, в стену говорю?

– Так говорите уже, что делать, – Сурик сжал кулаки ещё крепче, и костяшки побелели. Голос у него дрожал, но не от слабости, а от неистребимого отцовского упрямства. Отец ведь тоже не послушал никого, продал всё и поехал в город.

– Нет, ну раз уж начал вещать, так продолжай теперь, – я развёл руками и посмотрел на Эдвина. – Вариантов как бы нет, малец уже всё слышал.

– И правда, теперь уж точно, – Эдвин тяжело вздохнул и потёр переносицу. Помолчал ещё несколько секунд, собираясь с мыслями, и наконец заговорил, обращаясь больше ко мне, чем к Сурику. – В общем, смотри, и надеюсь, ты поймёшь хоть что‑то, хотя я бы этому очень удивился. Есть руна одна, силы передает человеку из материала, но куда попало её не нанесёшь. Нужна правильная живая основа, чтобы энергию держала и отдавала постепенно, а не выплёскивала разом. А есть дерево живое, и оно как раз отлично подходит под эту руну. Отец его, – Эдвин мотнул головой в сторону Сурика, – как раз за рунологом хотел бежать, нанять его, и потом за деревом этим сходить в лес. Да ничего бы не вышло у рунолога бестолкового, знаю я их, городских, только языками чесать и могут! Хотя и без того дерево само по себе может помочь, но взять‑то его сложно. И дерево это еще попробуй достань, больно уж бесявое оно.

Я слушал и одновременно прокручивал в голове всё, что знаю о рунах. Целительная руна на живом дереве в качестве носителя, и для нанесения нужен кто‑то, кто видит внутренние каналы материала. Созидатель, которого Эдвин чуть не назвал вслух и вовремя прикусил язык. Потому что Сурик стоит рядом, и лишние уши в таких делах ни к чему.

– Что‑то вроде плотоядной лиственницы? – уточнил я.

– Ага, как же, – Эдвин хмыкнул. – Вроде, но только бегать умеет.

Бегающее дерево, ну конечно. В мире, где лиственница жрёт всё живое, а глиняные големы гуляют по лесу сами по себе, бегающее дерево звучит почти буднично. Хотя нет, не буднично, потому что лиственница хотя бы стоит на месте и тебе нужно только не подходить к ней слишком близко, а тут, если я правильно понял, дерево само решает, к кому подойти.

– Я пойду! – Сурик снова подался вперёд. – И принесу! От меня не убежит!

– Так кто ж тебе сказал, что оно убегать будет? – Эдвин уставился на мальчишку и ткнул в него пальцем. – Оно за тобой побежит, прощелыга, и раздавит тебя как букашку. Так что не майтесь уже, не получится ничего.

Сурик побледнел, но упрямо выпятил подбородок и не отступил. Я же пытался представить себе бегающее за людьми дерево‑убийцу, и воображение услужливо подкинуло картинку, от которой по спине пробежал неприятный холодок. Одно дело спокойно давить неподвижную лиственницу деревьями, и совсем другое, когда это чудище природы гоняется за тобой на своих корнях. Если ещё и размером с нормальное дерево, то шансов убежать примерно столько же, сколько у мыши от падающего бревна.

– И далеко его искать, дерево‑то твоё с ножками? – я почесал затылок. Всё‑таки стройка идёт полным ходом, и оставлять её хотя бы на день значит потерять темп, а темп сейчас важнее всего. Не говоря уже о том, что мне не стоит тешить себя иллюзиями насчёт собственной боеготовности. Я строитель, а не охотник, и мой опыт столкновений с лесными тварями сводится к одному полудохлому голему и одной очень злой лиственнице. Оба раза я выжил скорее вопреки, чем благодаря, и повторять этот подвиг добровольно не хочется. Но уточнить всё равно надо, потому что если есть хоть малейший шанс помочь, значит надо как минимум понять, насколько этот шанс безумный.

– Не так уж далеко, в один день обернуться можно, – Эдвин махнул рукой. – Я бы и сам сходил, может, кости старые размять, но ведь тут нужен, вон, припарки менять надо, – он снова покосился в сторону дома Сурика и понизил голос. – Да и на ногах еле стою, если честно. Какой из меня ходок сейчас?

– Ничего, скажите где, и я всё сделаю! Принесу это дерево!

– Да замолчи ты уже! – рявкнули мы с Эдвином в унисон, и Сурик дёрнулся, как от пощёчины. В лес он собрался, ага. Мальчишка весом в половину меня, чья главная боевая заслуга на текущий момент состоит в том, что он однажды удачно кинул камень в ворону, пойдёт ловить бегающее дерево‑убийцу. Надёжный план, примерно как решето для переноски воды.

– Надо подумать, кто туда сможет дойти, – я потёр подбородок и повернулся к Эдвину. – Хотя… Есть один на примете, как раз дрова рубить очень даже умеет.