Текст книги "Кодекс Магических Зверей. Гепталогия (СИ)"

Автор книги: Александр Сорокин

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 71 (всего у книги 121 страниц)

– Привет, Грим, – тихо сказал Хольц.

Он потрепал зверя за ухом, безошибочно найдя точку, где шерсть росла гуще всего, и, достав из сумки шарик обогащённого корма, положил его в миску. Грим в два укуса съел угощение, облизнулся и посмотрел на хозяина с выражением «а добавка будет?».

– Нет, – сказал тренер, слегка улыбнувшись. – Ложись.

Грим фыркнул, развернулся и плюхнулся на лежак. Хольц присел рядом, запустив пальцы в густую шерсть на загривке. Зверь довольно прикрыл глаза, и вибрация стала тише.

Несколько минут они сидели в тишине, затем Хольц поднялся и его лицо изменилось. Мышцы вокруг рта напряглись, складки у глаз, которые при улыбке делали его похожим на доброго деда, превратились в глубокие борозды.

Он снял со стены масляную лампу, зажёг фитиль, подошёл к стеллажу с книгами и старым снаряжением. Нащупав за третьей полкой рычаг, утопленный в каменную кладку, потянул.

– Охраняй, – сказал мужчина, и Грим в ответ тихо рыкнул.

Тем временем часть стены с тихим скрежетом приоткрылась, обнажив узкую лестницу, уходящую круто вниз. Камень ступеней был отполирован до блеска тысячами спусков и подъёмов.

Тридцать две ступени. Он знал их число наизусть, но всё равно считал каждую, пытаясь унять дрожь в руках и отвлечься от мыслей о том, что ждало внизу.

По мере спуска на стенах проглядывались глубокие борозды. Любой пришедший сюда впервые мог бы принять их за декор, но Хольц знал: эти следы оставили когти, способные вскрыть железную дверь. В камне тускло мерцали полосы металла. Укрепление, установленное семь лет назад, когда первая кладка начала превращаться в крошку.

Лестница заканчивалась железной дверью с тремя засовами. Хольц сдвинул каждый привычным движением и потянул створку на себя.

Помещение за дверью оказалось просторным, вырубленным в скале, с низким потолком и грубым каменным полом. Именно ради этого подвала мужчина в своё время и купил этот дом.

Свет лампы скользнул по полу и высветил толстые цепи, каждое звено которых было размером с кулак взрослого мужчины. Они тянулись от вмурованных в стены скоб к центру, где на каменной плите лежал… Зверь.

Даже лёжа он казался колоссальным. Встань он во весь рост, и Хольц не достал бы ему до плеча. Матовая черная шерсть была настолько густой, что свет лампы буквально тонул в ней. Под шкурой перекатывались мышцы, каждая толще человеческого бедра. Лапы венчали когти, от которых на каменном полу остались десятки глубоких рытвин. Массивная голова с тяжёлой нижней челюстью медленно повернулась на свет.

Багровые глаза, налитые кровью, нашли Хольца, и зверь рванул вперёд. От яростного рёва задрожал воздух. Цепи с лязгом натянулись, передние лапы оторвались от плиты, когти вспороли камень, высекая снопы искр, пасть распахнулась, показав два ряда зубов, каждый длиной с указательный палец. Ударная волна веса едва не вырвала скобы, заставив стены застонать от напряжения, но камень выдержал, как и тысячи раз до этого.

Хольц стоял неподвижно, ровно на том месте, где и всегда, в тридцати сантиметрах от предела досягаемости когтей. На камне пола виднелась едва заметная вытоптанная полоска, отшлифованная его подошвами за годы.

Зверь бился ещё несколько секунд. Когти со скрежетом полосовали пол, а рёв отражался от стен, превращаясь в многослойное эхо. Наконец, он затих и осел на передние лапы. Слюна тянулась из пасти на камень. Багровые глаза в упор смотрели на Хольца с такой ненавистью, словно перед ним стоял не хозяин, а главный враг.

– Здравствуй, – тихо сказал Хольц.

Он достал из сумки кусок сырого мяса, купленного утром на рынке, и бросил зверю. Мясо со шлепком упало прямо перед мордой. Монстр наклонил голову, его ноздри раздулись, и на мгновение показалось, что он его съест.

Однако зверь наотмашь ударил лапой. Кусок мяса пулей пролетел вперёд и врезался в стену в считанных сантиметрах от головы Хольца, оставив на камне бурый след.

Мужчина даже не моргнул.

Мясо сползло по стене и упало на пол. Тренер молча достал из сумки свёрток ткани, раскрыл его, извлёк порцию обогащённого корма и бросил зверю.

Шарик откатился к передним лапам. Зверь замер, ноздри дрогнули раз, другой. Он наклонил голову ниже, почти коснувшись корма носом. Багровые глаза на мгновение сузились, и где‑то в их глубине, за яростью, безумием, и стеной из боли и забвения, что‑то дрогнуло.

Зверь открыл пасть и аккуратно, почти осторожно, взял шарик зубами.

Раздалось мерное чавканье. В подвале стало по‑настоящему тихо, впервые с тех пор, как Хольц переступил порог.

Тренер опустился на пол и вытянул ноги. Лампа, стоявшая рядом, выхватывала из темноты два силуэта: сгорбленного человека и гигантского зверя, разделённых тридцатью сантиметрами пространства и… Целой пропастью понимания.

Вскоре Хольц бросил второй шарик. Зверь съел и его, так же медленно и бережно, как и первый.

Стоило ему дожевать, и тишина продержалась три удара сердца. На четвёртом ударе багровые глаза вспыхнули вновь. Зверь бросился снова, цепи загремели, когти вспороли камень, рёв ударил в уши. Та же ярость, та же слепая, животная ненависть. Ни проблеска узнавания, ни искры. Ничего от того, кем он был раньше.

По щеке Хольца скатилась слеза, но он не поднял руку, чтобы вытереть её, а просто смотрел на существо, которое когда‑то ложилось рядом с ним у костра в Лесу и опускало голову ему на колени. На того, от чьего рыка лучшие мастера столицы бледнели и отступали. На верного спутника, который шел за ним в любую тьму, на любой слой Леса, и ни разу не дрогнул.

А сейчас зверь смотрел на него глазами, в которых не осталось ничего, кроме желания убить.

Через несколько минут монстр перестал рваться и улёгся обратно, тяжело дыша. Хольц поднялся, забрал лампу и шагнул к двери.

Мужчина задвинул три засова, поднялся, закрыл потайную дверь и прошёл к Гриму. Синий зверь поднял голову с лежака, увидел хозяина, встал, подошёл и ткнулся мордой ему в живот.

Хольц опустился на пол рядом с ним. Грим лёг, положив тяжёлую голову ему на бедро, и тренер механически начал гладить его по загривку.

Его мысли вернулись к мальчишке целителю из Района Отверженных, чей корм впервые за долгие годы пришёлся по душе его… Другу.

Алхимики, к которым Хольц обращался, разводили руками и говорили, что ничего нельзя сделать. Все твердили лишь одно: «Убейте его. Это милосердие».

Хольц закрыл глаза. Грим заурчал, и вибрация пробежала через всё тело.

Вот только никто так и не смог совершить это милосердие… Именно ради того, чтобы помочь своему другу, ещё тридцать два года назад он начал заниматься изучением зверей, и достиг в этом немалых высот, но… Всё было тщетно.

А мальчишка через три дня отправится в Лес с человеком, чьи руки по локоть в крови, и чьи методы… Хольц знал, что целители в отряде Торвальда постоянно погибали. Как знал и нечто большее…

Тренер стиснул зубы.

Мальчишку нельзя отпускать с Торвальдом. Его корм – единственное, что друг из подвала всё ещё ел, и что хотя бы на три удара сердца гасило багровый огонь в глазах зверя, которого Хольц любил больше всех на свете.

Хольц открыл глаза и посмотрел в потолок. Он медленно гладил Грима, погрузившись в мысли. Думал о мальчишке, о Торвальде и о том, что порой самые важные решения принимаются в тихих комнатах, вдали от чужих глаз.

Завтра тренер поговорит с Эйденом.

И речь пойдет не о тренировках.

Глава 18

Я понялся с табурета, сорвал травинку и присел рядом с Люмином. Зайцелоп с довольной мордой валялся на спине неподалёку от грядок, подставив пузо послеполуденному солнцу. Стоило мне пощекотать его бок, как он задергал задней лапой. Крох же продолжал дремать у колодца, изредка приоткрывая глаза. Даже в моменты абсолютного покоя он оставался на посту.

Я выкинул травинку, и Люмин тут же перехватил её зубами, победно тряхнув головой. Солнечный зайчик скользнул по его шерсти, и в этот миг я на минуту почувствовал себя совершенно беззаботным – обычным человеком, необремененным ни пропажей дяди, ни грядущим походом в Лес.

– Эйден! – голос Марно донёсся из коридора. – Мы закончили!

Люмин навострил уши. Я поднялся, отряхнул колени и направился в лавку.

Молотки не стучали, пыль не клубилась, толстошкуры не топали снаружи. После трёх дней непрерывного грохота такая тишина показалась непривычной.

Я посмотрел на стену.

Там, где ещё вчера зиял проём, теперь высилась сплошная каменная кладка, покрытая свежей, чуть влажной штукатуркой. Проведя ладонью по поверхности, я не заметил и намёка на то, что здесь недавно была дверь.

Марно стоял рядом, вытирая руки тряпкой. Каменная крошка белела на его фартуке и в складках рукавов.

– Пойдём, глянем снаружи, – сказал он.

Мы покинули лавку через новую дверь и подошли с другой стороны. С улицы стена выглядела так, будто стояла здесь всегда. Оттенок и фактура камня идеально совпадали с остальной кладкой.

– Марно, – я покачал головой, – это… впечатляет.

Каменщик пожал плечами.

– Известняк – материал благодарный, главное подобрать раствор в тон.

Он произнёс это с той же спокойной уверенностью, с какой хирург говорит о наложении швов: ничего особенного, рутина, просто делай правильно и результат будет.

Вернувшись в лавку, я отсчитал девять серебряных и протянул Марно. Он, не пересчитывая, убрал монеты в поясной кошель и кивнул.

– Если решите ещё что‑то переделать, вы знаете, где меня найти.

Лют уже грузил инструменты в корзины, притороченные к спинам толстошкуров. Звери стояли с одинаковым выражением тупого терпения на мордах, которое, видимо, было их единственным проявлением эмоций вообще. Последней в корзину полетела метла, и через пять минут улица перед лавкой опустела. Только следы каменной крошки напоминали, что здесь кто‑то работал.

Я вернулся в лавку и оглядел главный зал. Каменная пыль осела на всём: столе, полках, подоконнике, клетках… Тонкий серый налёт забился в каждую щель.

Нужно убраться. Я принес ведро с колодезной водой, добавил несколько капель концентрата железнолиста и намочил тряпку. Начал с главного зала: протер пол, стол, полки и тщательно вымыл клетки. Тряпка побелела с первого же замаха, пришлось несколько раз менять воду. Закончив в зале, я перебрался в коридор, где отмыл пол и косяки, затем вычистил на кухне очаг и стол. На складе протёр стеллажи, а под конец заглянул в спальню, чтобы навести порядок.

Люмин решил мне помочь. Он следовал за мной по пятам, наступая мокрыми лапами ровно туда, где я только что протёр. Стоило отодвинуть его в сторону, как он обходил меня и вновь оставлял следы. В конце концов этот проказник уселся посреди мокрого участка и уставился на меня с видом абсолютной невинности.

– Люмин, уйди с чистого пола.

Он дёрнул ухом, но остался на месте.

Крох с равнодушием наблюдал за этим представлением из дверного проёма.

Через полтора часа лавка блестела, а в воздухе витал запах мокрого камня и лёгкая горечь железнолиста. Я выпрямился, размял поясницу, и почувствовал приятную усталость, которая появляется после простого физического труда.

Внезапно раздался стук в дверь.

– Кто? – спросил я, подойдя.

– От госпожи Миры.

Услышав знакомый голос, я отпер засов, отворил дверь и увидел на пороге мужчину, приходившего каждый день.

– Секунду, – сказал я.

Сходив в погреб за мешком корма, я обменял его на девять серебряных марок.

– Доброго вечера, – сказал я.

Мужчина кивнул в ответ и ушёл. Я закрыл дверь на засов и направился в главный зал. Итак, у меня на руках есть сорок серебряных и четыре медных марки. Такими темпами нужная сумма наберется за пару дней, однако… Перед походом придётся потратиться на ингредиенты для полевой аптечки.

Вот только какие лекарства взять с собой? Полевая аптечка – не кладовая с десятками склянок на все случаи жизни, а компактный набор, где каждый предмет должен оправдывать свой вес. Составлю список самого необходимого.

Так, в качестве кровоостанавливающего возьму кровохлёбку в порошке – это проверенное и надёжное средство. Пользоваться им просто, рану достаточно присыпать сверху, а для приёма внутрь развести в воде. Расход при этом минимальный, мешочек с горстью порошка займёт совсем мало места.

От гноящихся ран возьму порошок кровянки.

В качестве местного обезболивающего захвачу пыльцу шалфея. При нанесении на слизистую она снимет боль на два‑четыре часа.

Также стоит взять что‑нибудь седативное, и тут мне поможет пыльца лунного мурлыки. Мало ли придется лечить зверя, который от боли и страха будет способен оттяпать мне руку по локоть, а вдохнув эту пыльцу, он впадает в состояние покоя и доверия.

Порошок белой глины тоже пригодится, он незаменим для восстановления панцирей, что уже подтвердилось на Брумише.

С антисептиком всё ясно – возьму проверенный раствор железнолиста.

На всякий случай захвачу анестезию. Отвар сонного листа при правильной концентрации погрузит зверя в глубокий сон на час‑полтора, чего вполне хватит для полостной операции в полевых условиях.

Также следует взять кору ледяной ольхи – это респираторный реаниматор, который позволит вывести пациента из наркоза сразу после окончания операции. В Лесу естественное пробуждение – непозволительная роскошь. Промедление даже на несколько минут может обернуться трагедией.

Ну и захвачу чистые тряпки, иглу, нитки и тонкий нож.

Итак, теперь можно сходить в аптеку. Я закинул ранец на плечо и вышел из лавки.

Дойдя до вывески с изображением ступки и пестика, переступил порог аптеки. Меня встретили полумрак, деревянные полки от пола до потолка, и пожилая женщина с седыми волосами, убранными в тугой узел, за прилавком. Подняв глаза, она узнала меня и молча кивнула.

– Здравствуйте. Дайте, пожалуйста, порошок кровянки, корневище кровохлёбки, и чистые тряпки, – произнес я.

Женщина всё собрала и поставила на прилавок.

– Ещё что‑нибудь?

Я задумался, оглядывая полки: сушёные травы в мешочках, настои в глиняных бутылках, мази в горшочках. Стандартный ассортимент районной аптеки – ничего выдающегося, но всё добротное.

Внезапно взгляд зацепился за нижнюю полку. Среди запылённых склянок стояла одна новая, без этикетки, с густой желтоватой жидкостью.

[Обнаружено вещество: Жидкий герметик]

[Свойства: При нанесении создаёт тонкую эластичную плёнку. Обладает лёгким антисептическим действием. Имеет горький вкус, который не дает зверю разлизывать больное место. Время действия: 10–12 часов]

[Качество: Удовлетворительное]

Ничего себе!

– А что это у вас? – спросил я, указывая на склянку.

– А, это, – женщина махнула рукой. – Да принесли недавно пару склянок, сказали полезная вещь, которая заменит тряпки, да вот только… Не берёт её никто, все к повязкам привыкли, да и дорого.

– Дорого это сколько?

Женщина прищурилась.

– Три медяка, – она пожала плечами. – Считай, за сколько сама купила, всё равно пылятся без дела.

Всего три медяка! В полевых условиях повязка на ране зверя – настоящая головная боль. Она может сползти при движении, намокнуть, испачкаться, и каждый раз придется останавливать весь отряд, чтобы сменить тряпку, а если зверь доберется до раны и начнет её разлизывать – вообще конец, любой шов разойдётся.

А такая плёнка, которая будет держаться двенадцать часов, не сползет, и к тому же настолько горькая, что зверь даже не сунется к ране – для похода просто идеальна.

– Давайте все, что есть, – сказал я.

Женщина достала и выставила рядом.

– Тринадцать медных за всё, – подсчитала она.

Я расплатился, уложил покупки в ранец и вышел на улицу. Солнце медленно опускалось к крышам, отбрасывая длинные тени.

Вернувшись в лавку, захватил все, что нужно для изготовления лекарств, и направился в лабораторию, где разложил всё на гранитный стол.

Первым делом решил приготовить отвар сонного листа. Выйдя во двор, подошёл к клумбе и срезал с куста три крупных листа. Захватив котел из главного зала, вернулся в лабораторию и развёл огонь в камине. Затем мелко нарезал листья, пересыпал их в ёмкость, залил водой и подвесил над небольшим пламенем. Варил около пятнадцати минут, постоянно помешивая.

Когда время вышло, снял котёл с огня, дал содержимому остыть до комнатной температуры, процедил отвар в три склянки, плотно закрыл и закрепил этикетки.

Затем принялся перетирать твердый корень кровохлёбки. Под пестиком он поддавался неохотно, поэтому приходилось налегать всем телом, чтобы спустя десять минут получить однородную коричневую пудру. Закончив, пересыпал её в два небольших мешочка и отложил в сторону.

Кровянку я купил в порошке, поэтому просто положил рядом.

Экстракт железнолиста перелил в несколько склянок и смешал с водой.

Подготовил тряпки для дренажей и обработки антисептиком: нарезал на полоски разной ширины, и скатал в тугие рулоны. Иглу и нить принёс из лавки и положил рядом.

Когда закончил, отнёс все на склад в лавке и водрузил на верхнюю полку.

Отойдя на шаг, мой взгляд упал на две склянки, стоявшие на верхней полке дальнего стеллажа. «Сердце Лесного Духа» с переливающимися золотыми искрами в глубине, и «Зов Древней Крови» с маслянистой жидкостью внутри. Элитные зелья для Люмина и Кроха.

Хранить их здесь достаточно глупо. Если кто‑то проникнет в лавку, пока я в Лесу…

Забрав склянки, я вышел во двор и через кладовую спустился в погреб. Идеальное место для хранения! Я спрятал зелья в нише и для спокойствия прикрыл их мешковиной.

Поднялся наверх и выдохнул. Полевая аптечка собрана, зелья спрятаны. Один пункт из списка можно вычеркнуть.

Я проснулся рано. Солнечные лучи пробивались сквозь окно, подсвечивая пылинки в воздухе. Люмин, будто почувствовав мое пробуждение, заворочался рядом и требовательно запищал, а Крох замер у кровати в терпеливом ожидании.

Я вышел во двор, умылся колодезной водой, взял в погребе три порции усиленного корма с Обольстителем, поместил два шарика в миски и поставил перед Люмином и Крохом.

Люмин проглотил свою порцию за считанные секунды, я и моргнуть не успел, как миска опустела. Зайцелоп ткнулся носом в дно, перевернул посуду, обнюхал пол вокруг неё и уставился на меня огромными глазами, прижимая уши и подрагивая нижней губой.

– Ну актёр, – сказал я.

Люмин издал тихий укоризненный писк и лёг рядом с перевёрнутой миской брюхом кверху.

Крох же жевал неспешно и тщательно. Челюсти работали с механической размеренностью, хвост аккуратно свёрнут, а уши расслаблены. Закончив, он вылизал миску, отошёл на пару шагов и сел, глядя перед собой.

Положив порцию корма в чистую миску, я зашёл в загон и поставил ее перед Брумишем. Зверь ел свою порцию медленнее всех. Закончив, бронебрус поднял голову, моргнул и тяжело выдохнул. Я присел рядом и осмотрел его.

Отёк с сустава задней лапы полностью спал, при пальпации зверь не дёрнулся.

– Давай пройдёмся, – сказал я и поднялся.

Брумиш медленно встал на все четыре лапы. Я положил руку ему на бок и повёл вдоль стены загона.

Один шаг, второй, третий. Лапы двигались скованно, но равномерно. Пятый. Зверь не хромал, хотя правую заднюю ставил чуть осторожнее остальных. Восьмой, девятый.

На десятом шаге Брумиш остановился, его бока ходили ходуном, из ноздрей вырывалось тяжёлое дыхание, но он стоял и с упрямством смотрел на меня.

– Молодец, – я погладил его по морде. – Немного передохнём и давай обратно.

Зверь моргнул, будто понял меня, и спустя пару минут мы вернулись.

– Достаточно на сегодня, ложись.

Он осторожно опустился на подстилку и положил голову на лапы.

Я вернулся в лавку, сменил одежду, взял рубашку Ларка, три порции корма для Хольца, и, не взяв дневной перекус для зверей, направился на улицу с Люмином и Крохом.

По дороге в Арену мне нравилось наблюдать за районом. Утренняя суета уже набирала обороты: торговцы раскладывали товар на прилавках, женщины тащили корзины, откуда‑то доносился мерный перестук молотка.

На углу переулка сидел на табурете старик‑ремесленник, грея колени на утреннем солнце. Рядом суетился пушистый зверёк размером с котёнка, отчаянно пытаясь залезть в корзину с кожаными ремешками, стоявшую у ног старика. Зверек подбегал к ней, подтягивался, и почти переваливался внутрь, но старик даже не глядя подхватывал его за шкирку и возвращал на землю. Пушистик отряхивался, обегал корзину по кругу, примеривался, и лез снова. И вновь летел вниз.

Люмин остановился, вращая ушами, как локаторами, и уставился на это зрелище с интересом натуралиста, наблюдающего редкий вид существа в естественной среде обитания.

Старик поднял на меня глаза, хмыкнул и кивнул на зверька:

– Двенадцатый раз за утро, я специально считаю.

– Упорный, – заметил я.

– Тупой, – поправил старик с нежностью – Весь в мать.

Мы пошли дальше. Чуть впереди женщина развешивала полоски вяленого мяса. Внизу, стоя на задних лапах, к ним тянулся серый лохматый зверёк размером с крупную кошку. Он вытягивал шею, нетерпеливо перебирал передними пальцами, но всё равно никак не мог дотянуться.

Женщина, не оборачиваясь, шлёпнула его мокрым полотенцем. Зверёк фыркнул, отскочил на два шага и замер. Стоило ей повесить очередную полоску, как он выждал три секунды, подкрался обратно и вновь поднялся на задние лапы.

Женщина обернулась, и зверёк мгновенно сел на попу, глядя в сторону с видом абсолютной непричастности, мол, я тут просто сижу, а мясо… Какое мясо? Я и слова‑то такого не знаю.

Я усмехнулся и прибавил шаг.

Район Отверженных просыпался шумно, хаотично и бестолково, но в этой суете была своя система. Каждый знал своё место и дело. Магические звери встраивались в этот механизм так же естественно, как торговцы, водоносы или мусорные возы. Никакого пафоса арен, никаких турнирных рингов, а просто обычная, и оттого по‑своему ценная жизнь.

Я не заметил, как дошёл до тренировочной площадки. Тренер ждал уже на месте, устремив взгляд куда‑то вдаль.

Его лицо выражало необычайную серьёзность.

– Доброе утро, – сказал я, подходя.

Хольц кивнул. Я протянул ему три порции обогащённого корма и пять медных марок. Он всё принял и, не глядя, убрал в сумку.

Между нами возникла пауза. Обычно в этот момент тренер объяснял план тренировки, но сегодня он молчал.

– Эйден, – сказал он наконец. – Есть разговор.

Люмин прижался к моей ноге, Крох застыл в двух шагах, повернув голову к Хольцу.

– Слушаю.

– Я пойду с тобой в Лес.

Я моргнул.

– Что, простите? – переспросил я, думая, что мне послышалось.

Хольц посмотрел мне в глаза.

– Через два дня я пойду в Лес вместе с тобой.

Я открыл рот, хотел что‑то сказать, но передумал и закрыл его. Спустя несколько секунд заговорил:

– Хольц… Вы тренер, а не добытчик.

– Я тренер с тридцатидвухлетним стажем, – согласился он. – Бывал на Первом слое больше раз, чем ты прожил лет, – он осёкся на мгновение и продолжил: – Я знаю повадки зверей лучше любого добытчика.

Всё это правда, но…

– Зачем это вам? – спросил я.

Хольц сжал челюсти. Желваки проступили под кожей.

– Когда мы вернёмся из Леса, ты выполнишь мою просьбу.

Тишина. Ветер шевельнул пыль на площадке. Где‑то вдалеке раздался рёв зверя.

– Какую? – спросил я.

– Узнаешь по возвращении.

Я покачал головой.

– Нет, так не пойдёт, – уверенно ответил я. – Я не соглашусь на кота в мешке, Хольц.

В глазах тренера читалось глубокое переживание, не свойственное ему.

– Это связано с моим зверем, – тихо сказал он.

Я молчал.

– Он… не в порядке, и уже довольно давно. Извини, но я и вправду не могу сказать подробнее – ты должен увидеть это сам, иначе не поймёшь. Когда вернемся, ты… Должен пообещать, что попытаешься помочь.

Голос Хольца стал тише.

– Многие пытались – алхимики, целители, Мастера, но все говорили одно и то же: «Убейте его. Это милосердие». Тридцать два года мне это говорят.

Последние слова он произнёс почти шёпотом.

– Единственное условие, – Хольц поднял на меня глаза, – абсолютная тайна. Никому и никогда не рассказывай об этом, без исключений.

Я смотрел на него. На напряжённые желваки, на побелевшие кулаки, на глаза, в которых стояла старая боль, как незалеченный перелом, который сросся криво и ноет при каждой смене погоды.

Тридцать два года он живёт с этим, слышит «убейте его», и каждый раз отвечает «нет».

Я целитель и никогда не мог отказать больному зверю, ни в прошлой жизни, ни в этой. Это сильнее логики, осторожности, и инстинкта самосохранения. Если зверь болен – я всегда попытаюсь помочь!

А ещё в Лесу мне не помешал бы человек, который знает повадки зверей, и кому доверяют мои питомцы.

– Хорошо, – сказал я. – Согласен. Когда вернёмся вы покажете мне зверя, и я сделаю всё, что смогу.

Хольц кивнул. Напряжение в его плечах чуть ослабло, будто он выдохнул после долгой задержки дыхания.

– Спасибо, – сказал он.

Я кивнул. Хольц расправил плечи, и на мгновение мне показалось, что разговор окончен, но тренер, направляясь к мешочкам с ложными следами, внезапно замер на месте.

– И ещё одно, целитель.

Он обернулся. Его глаза были холодными, жёсткими – совсем другими, чем минуту назад.

– Будь осторожен с Торвальдом, – произнёс Хольц негромко. – Даже не думай доверять ему, а я… Буду рядом.

Он развернулся, зашагал к мешочкам, и вёл себя так, будто никакого разговора не было.

Я почувствовал, как по телу пробежали мурашки.

– Люмин, – голос Хольца прозвучал с другого конца площадки, – ко мне.

Зайцелоп дёрнул ушами, побежал, и тренировка началась.

А я так и стоял, глядя в спину человеку, о котором, оказывается, не знал почти ничего.