Текст книги "Кодекс Магических Зверей. Гепталогия (СИ)"

Автор книги: Александр Сорокин

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 66 (всего у книги 121 страниц)

Глава 10

Отдав вечером очередную партию корма представителю Миры, я присел на табурет у кухонного стола и вернулся к прерванному занятию. Обмакнув перо в чернила, принялся аккуратно выводить на ткани буквы. Крох лежал рядом и наблюдал за мной с сочувствием в глазах, хотя на самом деле он, вероятно, думал: «Я бы с радостью помог, будь у меня пальцы, но их нет, так что я просто побуду тут».

Через несколько часов я отложил перо и окинул взглядом стол. Стопка готовых этикеток, чернильница с остатками коричнево‑черной жидкости, обрезки ткани, моток шпагата и редкие капли застывшего воска. Затем перевел взгляд на испачканные чернилами пальцы и тяжело вздохнул, одновременно чувствуя усталость и радость от проделанной работы.

Мне нужен помощник, которому можно доверить написание этикеток, а в перспективе и простейшую подготовку ингредиентов для корма. Впрочем, этот вопрос пока не первоочерёдный.

Утром, едва успев позавтракать, услышал стук в дверь.

– Кто там? – спросил я, подойдя.

– Марно, – ответил мужской голос.

Отворив дверь, обнаружил на пороге каменщика в пыльном фартуке, с кожаной сумкой через плечо.

– Доброе утро, – произнес я.

– Доброе. Ну что, давайте посмотрим, с чем предстоит работать.

– Конечно, заходите.

Мужчина, однако, не торопился войти, а приблизился к наружной стене у двери и достал из сумки инструмент, похожий на железную линейку с загнутым концом. Вставив его в шов между камнями, слегка покачал, вытащил и внимательно осмотрел кончик.

Затем положил ладонь на кладку, постучал костяшками в разных местах, прислушался и повторил стук, после чего внимательно осмотрел дверной проем.

– Известняк, – сказал он без интонации. – Толщина полтора камня, раствор старый, но крепкий, не сыплется. Куда переносить будем? – уточнил он.

Я провёл его в коридор, к участку стены напротив двери в старую комнату Эйдена. Мужчина снова простучал, задрал голову и осмотрел стык стены и потолочной балки.

– Перемычку предлагаю поставить дубовую, – он похлопал ладонью по верхнему ряду кладки. – У меня есть подходящая, толщиной в две с половиной ладони, выдержит.

– Доверюсь вашему опыту, – сказал я.

Он достал из сумки огрызок мела и принялся наносить на стену пометки, понятные только ему.

Закончив, каменщик направился в главный зал, где вновь принялся осматривать дверной проём. Присев на корточки, оглядел порог, потом встал и ощупал притолоку.

– Проём заложим теми же камнями, которые вынем из нового. Получится ровно и по цвету совпадёт. Итого, – Марно повернулся ко мне. – Как и говорил, работы обойдутся в двенадцать серебряных марок, это вместе с материалами. Управимся дня за три. Если всё устраивает – завтра с утра начнём.

– Отлично, согласен, только давайте перенесем на обеденное время, утром у меня тренировка, – ответил я.

– Хорошо, договорились, – произнёс мужчина и протянул мне руку.

Я пожал её, Марно развернулся и ушёл. Закрыв за ним дверь, я пересчитал деньги. У меня на руках двадцать пять серебряных и сорок четыре медных марок. Даже после того, как я заплачу каменщику, у меня останется вполне приличная сумма!

До вечера полно времени, и я точно знал, как его потратить. Сбегав на рынок, купил всё необходимое для очередной партии корма, не забыв и про порции для своих мохнатых. Вернувшись домой, разложил ингредиенты, взял тряпку, закатал рукава и вышел во двор. Набрав ведро воды из колодца, открыл дверь в кладовую и приступил к уборке.

Сперва я занялся очисткой стеллажей от пыли, которая слоями лежала на поверхностях. Под ней оказалось неплохое дерево, потемневшее от времени, но без следов гнили.

Затем решил починить ближайший к двери стеллаж. Он заметно покосился, нижняя полка просела из‑за расшатавшегося клина. Вытащив полки, перевернул стеллаж набок, сходил за молотком, выбил старый клин и заменил его найденным на полу. Поставив стеллаж на место, протёр каждую полку тряпкой, смоченной в растворе железнолиста.

Затем тщательно подмел и вымыл пол, сменив воду в ведре несколько раз. В завершение протёр крюки на потолке тряпкой, смоченной раствором железнолиста, и проверил их прочность надёжным способом: повис на каждом, подтянулся и задержался на пять секунд. Раз не упал, значит всё в порядке.

Крох, лёжа на боку у порога, внимательно следил за происходящим. Люмин один разок заглянул внутрь, чихнул от поднявшейся пыли и поспешил наружу прямиком на грядки, где ловко устроился между сочниками, как опытный садовник, проверяющий свои владения.

Вычистив основное помещение, я спустился в погреб. Присмотревшись к каменным нишам, обнаружил в них обрывки ткани, черепок от горшка и какой‑то слипшийся комок, который когда‑то был то ли травой, то ли едой. Собрав весь мусор, выкинул его в «биоопасную свалку».

Вернувшись в погреб, подмел земляной пол, протёр ниши мокрой тряпкой, обработал раствором железнолиста и проверил стены на ощупь. Камень был прохладным и чуть влажным, но без признаков плесени.

Поднявшись наверх, я неторопливо отряхнул колени от мелкой пыли и окинул взглядом проделанную работу. Вот теперь здесь приятно находиться. Оставив дверь распахнутой, чтобы свежий воздух выгнал остатки затхлости, я сделал шаг в сторону следующего здания.

Открыв дверь лаборатории, начал с осмотра оконных проёмов. Деревянные рамы рассохлись, но остались целыми. К моему удивлению, стёкла тоже уцелели, но покрылись толстым слоем грязи. Я принес ведро с чистой водой, ополоснул тряпку и принялся тщательно их мыть. По мере того, как грязь исчезала, в помещение проникали солнечные лучи и становилось светлее.

Затем очистил камин от многолетней золы, удалив все остатки и проверив целостность кладки. Котла нигде не оказалось – видимо, прошлый хозяин тела его продал. Впрочем, это не большая проблема – котлы есть в лавке, а вот камин в лаборатории незаменим.

Следом я провёл мокрой тряпкой по поверхности стола, и та мгновенно почернела от въевшейся грязи. Пришлось несколько раз поменять воду в ведре, прежде чем я наконец смог оценить красоту столешницы. Огромная плита из серого гранита, украшенная снежинками кварца, мерцала в солнечных лучах.

Я протёр столешницу тряпкой, пропитанной раствором железнолиста, и провёл по ней пальцами. В некоторых местах гранит заметно потемнел, пятна от реагентов глубоко въелись в камень, оставив следы, которые уже не стереть. В одном углу я заметил небольшую лунку – видимо, какая‑то едкая капля попала сюда и выела углубление размером с ноготь. Рядом тянулся широкий потёк к краю столешницы и внезапно обрывался, будто кто‑то в последний момент успел поднять емкость с разъедающей жидкостью. Эти отметины, как послеоперационные рубцы, хранили память о прошлых экспериментах.

«Родители» когда‑то стояли здесь, растирали ингредиенты, нагревали котлы и считались одними из лучших.

Напоследок я протёр каждую полку, подмел и тщательно вымыл пол, затем отступил на шаг и осмотрелся. Рабочая поверхность стола в порядке, освещение достаточное, камин в отличном состоянии. Условия позволяют приступить к работе хоть сейчас.

Выйдя во двор, я остановился и вдохнул свежий воздух. Солнце, перевалив через крышу лавки, щедро освещало два чистых, готовых к работе помещения, которые ещё утром были складом пыли и забвения.

Ощущение было таким же, как после подготовки операционной: инструменты разложены, поверхности стерильны, свет выставлен правильно. Лавка постепенно превращалась в нечто, что уже хотелось назвать клиникой.

Крох неторопливо подошёл, ткнулся холодным носом в мою ладонь и поднял взгляд. Люмин прибежал с грядки и направился в кладовую обнюхивать свежевымытый стеллаж.

Я сполоснул тряпку, отжал ее и повесил сушиться. Вымыв руки, направился в лавку. Осталось приготовить партию корма на вечер, и можно пополнить запасы ингредиентов для изготовления свежих лекарств.

Решив сперва закончить с кормом, потянулся за ингредиентами, как внезапно услышал стук в дверь. Он прозвучал громко и нервно, кто‑то настойчиво бил в неё кулаком.

Я замер. Крох мгновенно насторожился, шерсть на загривке поднялась дыбом, уши встали торчком, но рыка не было. Люмин испуганно юркнул мне за ноги, прижавшись к сапогу.

Снова стук.

* * *

Когти скользнули по камню, из‑за чего зверь едва не сорвался.

Четыре каменные пластины на его боках треснули, а ещё три отсутствовали, обнажая под собой розоватую, воспалённую плоть, покрытую корками засохшей сукровицы.

Брумиш карабкался.

Переход между Вторым и Первым слоями Леса устремлялся вверх настолько высоко, что зверь не мог охватить взглядом всю его протяжённость. Гладкие стены, отполированные водой и временем, почти не давали зацепок. Лишь изредка ему удавалось отыскать небольшие ниши, в которых он мог поспать и перевести дыхание.

Он карабкался так долго, что ощущение времени полностью размылось. Боль пронзала тело и от каждого рывка перед глазами вспыхивали тёмные пятна, но зверь упрямо продолжал подъём.

Длинная рваная рана на левом боку, полученная ещё на Втором слое, болезненно напоминала о себе. Несмотря на то, что кровь давно остановилась, тонкая корка, образовавшаяся на поверхности, то и дело лопалась от малейшего напряжения мышц.

На третий, или, возможно, пятый день подъёма, на него напала стая летучих хищников.

Существа напоминали змей, но с широкими перепончатыми крыльями, которые хлопали в полёте.

Первый хищник атаковал бесшумно. Брумиш уловил лишь едва заметное движение воздуха, и инстинктивно прижал голову к шершавой поверхности скалы, но тварь ударила в спину и её острые когти впились в уязвимую щель между пластинами. Второй и третий хищники напали одновременно, обрушившись сверху.

Он вжался в холодный камень и перестал двигаться. Тело бронебруса, созданное для выживания в жестоком мире, справлялось со своей задачей: каменные пластины, пусть и покрытые трещинами, надёжно укрывали позвоночник и рёбра от острых когтей. Он терпел, пока звери рвали ему спину, целясь в открытые участки. Каждый укус пронзал тело острой болью, похожей на удар раскалённой иглы, но зверь не издавал ни звука, только тяжело дышал и ждал.

Через какое‑то время они улетели – то ли насытились, то ли потеряли интерес к добыче, которая отказывалась сопротивляться. Брумиш поднял голову и продолжил подъём наверх.

Гораздо позже, когда поверхность камня под когтями стала суше, зверь замер, услышав едва уловимый ритмичный звук, похожий на удары лап существа, каждый из которых заставлял дрожать скалу. Кто‑то поднимался за ним. Медленнее, чем он, но увереннее, будто подъём принадлежал этому существу, и всё, что в нём двигалось, было лишь частью его территории.

Брумиш чудом нашёл узкий лаз шириной в его тело, втиснулся в него, прижался боком к стене, подобрал лапы и замер. Даже сердце, казалось, остановилось, подчиняясь древнему инстинкту его вида: стать камнем.

Звуки приблизились, скала задрожала сильнее, и он ощутил чьё‑то присутствие в нескольких шагах под собой. Существо остановилось.

Прошла секунда, пять, двадцать, минута.

Затем звуки начали отдаляться, и вскоре скала перестала дрожать, но Брумиш еще очень долго не покидал лаз.

Первый слой встретил его светом.

После долгих дней подъёма он распластался на земле, уткнувшись мордой во влажный и мягкий мох. После бесконечного подъёма лежать на мягкой земле оказалось так приятно, что зверь ещё долго не мог заставить себя подняться.

Наконец, он встал и тут же покачнулся. Передние лапы дрожали, а задняя правая, ушибленная ещё при падении на Втором слое, подгибалась, из‑за этого вес приходилось переносить на три здоровые конечности. Треснувшие пластины при каждом шаге терлись друг о друга, издавая скрежет, который разносился по Лесу.

Первый биом оказался хвойным массивом. Могучие стволы возносились ввысь, растворяясь в плотном тумане, что нависал над его головой. Густая хвоя глушила все звуки, и Брумиш продвигался в почти полной тишине, слыша лишь скрежет пластин и свое дыхание.

Его путь лежал в сторону свежего воздуха. Инстинкт подсказывал: нужно подняться к людям, к знакомым звукам, туда, откуда спускался его хозяин. Логики в этом было мало, но Брумиш и не умел мыслить логически, а чувство было таким же сильным, как голод, что терзал его изнутри.

Он не ел с тех пор, как отряд Ларка оказался в каменном плену. Пил то из лужи на уступе расщелины, то из ручья на Втором слое. Организм постепенно истощался, подъедая собственные запасы.

Хвойный массив оборвался внезапно. Один шаг, и лапы зверя заскользили по льду. Новый биом встретил его заиндевевшими стволами, снегом, и воздухом, от которого защипало в ноздрях.

Брумиш замер. Гладкий лед под лапами покрывал тонкий иней, в котором когти не находили опоры. Он сделал шаг и тут же поскользнулся, едва удержав равновесие. Рана на левом боку, затянувшаяся тонкой коркой во время пребывания в хвойном массиве, заныла от холода.

Он медленно пробирался вперед, рассчитывая каждый шаг. Вокруг возвышались стволы деревьев, закованные в ледяные панцири, с сосульками длиной с его тело.

Дважды он слышал, как где‑то рядом трещал лед, и каждый раз замирал, прижимая уши, потом шёл дальше.

Ледяные заросли сменились гниющим биомом.

Брумиш почувствовал затхлый запах, забивающий ноздри и горло. Вокруг стояли серые полуразвалившиеся деревья, их отслаивающаяся кора обнажала влажную рыхлую древесину. Почва под лапами стала мягкой кашей, и проминалась при каждом шаге. В воздухе парили мелкие желтоватые споры, заметные в тусклом свете, сочившимся откуда‑то сверху.

Споры оседали на раны Брумиша, вызывая жжение. Лапы горели, будто он ступал по раскалённым углям. Больная задняя нога распухла, сустав стал горячим и тугим, и зверь начал припадать на неё всё сильнее.

Вскоре он остановился у основания мёртвого дерева и привалился к нему боком. Из его пасти тянулась ниточка вязкой слюны, а дыхание было частым и поверхностным, как у загнанного зверя, кем он, по сути, сейчас и являлся.

Если бы кто‑то увидел в этот момент тёмно‑серую тушу с ободранными боками, привалившуюся к гнилому стволу, то принял бы его за мёртвого.

Но глаза зверя были полуоткрыты, и в них, за мутной пеленой боли и истощения, горело что‑то, чему нет названия на человеческом языке – привязанность, долг, необходимость вернуться туда, где ждёт тот, кто кормит, чешет за ухом и… Любит.

Хозяин.

Брумиш с трудом оттолкнулся от ствола и побрел дальше.

Через несколько дней пути, в каменном лесу, где стволы деревьев напоминали базальтовые колонны, а листья походили на кристаллические пластины, издающие тонкий скрежет при каждом движении воздуха, его загнали в угол три приземистых тела, покрытых короткой серой шерстью, с мощными челюстями и маленькими глазами, полными расчётливого голода. Они окружили Брумиша, перекрыв отступление.

Бронебрус повернулся к одному из них, и утробный, вибрирующий рык вырвался из его горла, заставляя дрожать камни под лапами. Предупреждение на языке, который понимал каждый зверь: я ещё могу убить, вопрос лишь в том, успеют ли двое других добить меня после.

Тройка замерла. Ближайший противник оскалился, обнажив кривые жёлтые клыки, а два других переступили с лапы на лапу.

Прошла секунда. Две. Пять.

Вдруг ближайший зверь сделал пол шага назад, потом ещё один, затем развернулся и ушёл за каменную колонну. Двое других бесшумно последовали за ним.

Бронебрус побрел дальше. Лапы тряслись так, что когти скребли по камню с тонким скрежетом.

Глубокой ночью зверь покинул негостеприимный биом. Оказавшись на небольшой поляне, шагов двадцать шириной, окруженной стеной деревьев, Брумиш рухнул на жесткую траву, под которой чувствовалась каменистая почва.

Он пролежал до утра. Когда свет залил поляну, зверь поднялся и, шатаясь, поплёлся дальше. Задняя лапа уже волоклась по земле, оставляя след в траве.

Через три биома он услышал скрип цепей, лязг металла, голоса и остановился.

Укрывшись в ближайших зарослях, Брумиш осторожно подполз поближе и, увидев перед собой небольшую поляну, на которую медленно опускалась металлическая клетка, замер. Бронебрусы обладали уникальным эволюционным преимуществом – способностью к длительной иммобилизации. В дикой природе предки Брумиша использовали эту адаптацию для выживания: они могли впадать в состояние пониженной активности и проводить в расщелинах до нескольких месяцев, пережидая периоды повышенной угрозы от мигрирующих хищников.

Сейчас этот древний инстинкт не подвел Брумиша. Замерев в зарослях папоротника, он минимизировал все внешние проявления жизнедеятельности.

Вскоре клетка медленно опустилась и осторожно коснулась земли, издав приглушенный стук. Люди с опасными зверями покинули клетку. Не заметив притаившегося бронебруса, они почти синхронно повернулись и направились в сторону густого леса, постепенно скрываясь среди деревьев.

Брумиш, затаив дыхание, увидел, что клетка осталась открыта, словно сама судьба подарила ему шанс.

Он бросился вперёд, но на втором шаге задняя лапа подломилась. Бронебрус рухнул, проехавшись брюхом по жёсткой земле. Стиснув зубы от боли, он вскочил на лапы и, прихрамывая, заковылял к клетке. Каждое движение отдавалось тупой болью, но зверь не останавливался. Добравшись, с усилием зашёл внутрь, пробрался в самый дальний угол и замер. Грудь тяжело вздымалась, дыхание вырывалось прерывистыми хрипами, сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

Вскоре клетка дрогнула и поехала вверх.

Подъём длился словно целую вечность. Брумиш закрыл глаза, чтобы передохнуть. В ушах звучали лишь скрип цепей и собственное прерывистое дыхание.

Вскоре клетка плавно остановилась. Бронебрус медленно поднял тяжёлую голову и увидел перед собой силуэты.

Двое стражников стояли у края шахты. Первый, молодой, заметил его, напрягся и сделал шаг вперёд. Внезапно рядом с ним появился боевой зверь с челюстями, способными перекусить бедро.

Собрав остатки сил, Брумиш приготовился драться до последнего вздоха.

Внезапно второй стражник, постарше, с густыми рыжеватыми усами, прищурился и поднял руку.

– Стой.

Молодой замер. Его зверь громко зарычал, но остановился.

Старший осторожно подошёл ближе к клетке, наклонился над зверем, опершись рукой о прутья, и внимательно изучал израненное тело бронебруса.

– Рик, – позвал он, не оборачиваясь. – Он тебе никого не напоминает?

Молодой стражник подошёл, присмотрелся.

– Нет, – ответил он, покачав головой. – Слушай, это просто Лесной зверь – давай убьём его и пойдём обедать.

– Да это же бронебрус Ларка, дурья твоя башка, – сказал старший. – Точно его.

– Уверен? Ларк же… пропал!

– Так и есть, а его зверь, похоже, как‑то выбрался.

Оба стражника смотрели на Брумиша. Зверь, поняв, что его не собираются убивать, лег.

– Нужно отнести его к целителю, – сказал старший.

– К кому? – Рик почесал затылок. – Да и кто будет платить за его лечение? Без обид, но мне это не сдалось – жалования и так не хватает.

– Подожди, – старший стражник прищурился, будто что‑то вспоминая. – Помнишь, несколько дней назад к Спуску приходил парнишка и спрашивал о Ларке? Вроде как его племянник.

– Ну помню, – буркнул Рик.

– Так он штатный целитель Ассоциации! У него лавка в Районе Отверженных, «Кодекс магических зверей» или как‑то так.

Рик посмотрел на бронебруса, потом на старшего.

– Слушай, если зверь выбрался, а хозяин нет… – произнес он.

– Я знаю, – ответил старший. – Именно поэтому давай отнесём зверя к племяннику. Он должен знать.

Глава 11

– Кто там? – спросил я, подойдя к двери.

– Городская стража! – ответил голос, заставив меня слегка напрячься.

Что им нужно? Я открыл засов, распахнул дверь и увидел на пороге двух знакомых стражников с Седьмого спуска, с которыми недавно разговаривал о дяде.

Старший, с густыми рыжеватыми усами, стоял впереди, а молодой, Рик, кажется, чуть позади, переминаясь с ноги на ногу и стараясь не смотреть мне в глаза.

Между ними, на грубой волокуше из двух жердей и натянутой мешковины, лежало подозрительно знакомое неподвижное тело… Отодвинув старшего стражника, я быстро шагнул вперед, присел на корточки и посмотрел на зверя.

Люмин двинулся за мной и принялся обнюхивать… Брумиша! Земля ушла у меня из‑под ног.

Бронебрус выглядел ужасно. Каменные пластины на его боках были тусклыми. Три из них отсутствовали вовсе, обнажая воспалённую плоть и неглубокую рваную рану на левом боку, корка на ней была желтоватой, с зеленоватыми вкраплениями, которые мне очень не понравились. Правая задняя лапа раздута, на спине виднелись трещины в пластинах.

Зверь хрипло дышал, с присвистом на выдохе.

– Здравствуйте, – сказал старший стражник. – Тут такое дело… Совсем недавно на подъёмнике поднялся зверь. Один, без хозяина, – он кивнул на волокуши. – Мы узнали в нём бронебруса Ларка Морриса, и вспомнили, что вы недавно приходили, спрашивали про него.

Один… Последний раз я видел бронебруса в комнате дяди Ларка, в «Седой наковальне», но сейчас вместо здорового, ухоженного зверя передо мной лежит скелет, обтянутый панцирем.

– Парень? – голос старшего стражника доносился откуда‑то сверху. – Ты в порядке?

Я поднялся. Руки не дрожали, голова оставалась ясной. Старался не обращать внимание на ком в горле и холод в животе.

– Срочно несите на стол, только осторожно, не переворачивайте.

Рик взялся за передний конец волокуши, старший за задний. Я придержал дверь, они занесли бронебруса и медленно переложили его на столешницу. Зверь настолько слаб, что даже не вздрогнул.

– Дальше я сам, а вам лучше уйти, – сказал я.

Переведя взгляд на клетки, понял, что для бронебруса они маловаты, однако…

– Вы сможете оставить волокуши? Я заплачу сколько ска… – начал я, но старший перебил меня.

– Конечно, мы всё понимаем. Платить не надо, просто принесите их к Седьмому спуску.

– Спасибо.

Рик шагнул к двери, оставив волокуши у порога. Старший стражник задержался, его взгляд прошёлся по лавке, по полкам, по печатям «КМЗ» на склянках, по клеткам, потом вернулся к Брумишу.

– Удачи, парень, – сказал он негромко.

– Спасибо… – ответил я. – Спасибо, что принесли его.

Мужчина кивнул, вышел и закрыл дверь.

Крох подошёл ближе, обнюхал воздух рядом с бронебрусом и посмотрел на меня. Серебристый отлив шерсти блеснул в свете масляной лампы.

– Охраняй, – сказал я ему.

Крох развернулся и лёг у порога, вытянув лапы, приподняв голову и направив уши к выходу.

Люмин запрыгнул на табурет и замер, наблюдая за мной огромными глазами.

Я засучил рукава, тщательно вымыл руки раствором железнолиста, достал с полок всё, что могло понадобиться, и разложил на столе склянку с мазью, пустокров, кровохлёбку в порошке, простой отвар сонной одури, «кровянку», трутовик берёзовый, чистые полоски ткани, нож и ступку с пестиком.

Посмотрел на Брумиша, лежащего на правом боку. Его грудная клетка поднималась неровными, короткими рывками. Тахипноэ, компенсаторная реакция на боль и кислородное голодание от истощения.

Я протянул руки к зверю и почувствовал, как небольшое давление психологического барьера кольнуло где‑то на периферии, но слабо, словно через ватную подушку. Точно, бронебрус C класса, однако… Реакция тела достаточно слабая. То ли это из‑за того, что Брумиш лежал передо мной полумёртвым и не излучал угрозы, то ли из‑за того, что недавно я повысил уровень магических каналов. Ладно, работать можно.

При осмотре головы и пальпации черепных пластин, я не обнаружил трещин. Приоткрыв веко, заметил, что зрачок вяло реагировал на свет, конъюнктива бледная, с синюшным оттенком. У него обезвоживание. Слизистая десен сухая, липкая, бледно‑розовая. Капиллярное наполнение три секунды – плохо, в норме менее двух.

Шея без повреждений, живот при пальпации мягкий. Хотя бы внутренних кровотечений нет.

Система отреагировала, когда я добрался до раны на боку.

[Существо: Каменный бронебрус]

[Класс: C]

[Ранг: 2]

[Состояние: Критическое]

[Отсутствие каменных пластин на левом боку (3 шт.), обнажённая дерма, нагноение, вторичное воспаление, рваная рана, инфицирование спорами; Трещины каменных пластин (4 шт.): целостность структуры снижена на 40%, между ними множественные рваные поверхностные инфицированные раны; Воспаление правого тазобедренного сустава, отёк мягких тканей; Критическое истощение. Потеря массы: ~30%. Обезвоживание: умеренное; Начальная стадия сепсиса (источник: споровая инфекция)]

[Рекомендованные действия: Немедленная санация споровой инфекции. Стабилизация гемодинамики. Закрытие незащищённых участков дермы. Нутритивная поддержка.]

Итак, у зверя развивается сепсис, и промедление смертельно опасно, сперва необходимо обезболить его. Я взял простой отвар сонной одури, осторожно приподнял голову бронебруса и медленно влил целую склянку с жидкостью. Буквально через полминуты тело Брумиша расслабилось, а боль отступила.

Теперь детоксикация. Споровая инфекция уже запустила развитие сепсиса, и прежде, чем лезть в рану, нужно связать токсины. Я взял склянку с отваром пустокрова и закрыл глаза. Магические каналы в груди откликнулись, тепло разлилось по рукам, и я направил ману в жидкость.

Пятнадцать секунд. Тридцать. Минута.

Отвар слегка потеплел, его цвет стал глубже, насыщеннее, и на поверхности проступило едва заметное свечение. Обогащение маной дало плюс двадцать процентов к эффективности. Я разжал челюсти зверя и медленно влил отвар, массируя горло. Глоток, ещё один. Бронебрус в сознании – я специально не стал ему давать классический отвар Сонной одури.

Итак, теперь займёмся споровой инфекцией. Я пододвинул лампу поближе и склонился над раной на боку. Вблизи картина была хуже, чем казалось на первый взгляд. Желтоватая корка подсохшей сукровицы покрывала рану неравномерно, местами она растрескалась, и в трещинах виднелись тонкие, как паутина, зеленоватые нитевидные наросты и нагноение. Споровый мицелий прорастал в ткани, и, если уже добрался до кровотока, то каждый час увеличивал зону поражения.

Я обработал антисептиком узкий нож и начал с верхнего угла раны, где мицелия было больше всего. Каждый нарост подцеплял кончиком лезвия и отделял от живой ткани коротким, точным движением. Резать нельзя, ведь тогда зелёные нити порвутся и споры попадут глубже. Тянуть тоже запрещено, иначе могу вырвать куски здоровой плоти. Оставалось только подцеплять и снимать, слой за слоем, как бинт, присохший к ожогу.

Несмотря на обезболивание брумиш вздрагивал, мышцы то и дело напрягались. Я положил левую руку ему на шею и продолжил работать правой. Каждый очищенный участок тут же промывал раствором железнолиста. Антисептик шипел и пузырился на воспалённой ткани, вымывая остатки спор из микроскопических углублений.

Примерно через пол часа, когда последний зеленоватый нарост лёг на тряпку рядом с остальными, я выпрямился и протёр лицо тыльной стороной ладони. Спина затекла, в глазах задвоилось от напряжения, но рана стала чистой.

Обработав растровом железнолиста всю область без пластин, посыпал её порошком кровянки, который лег плотным слоем и потемнел. Сверху наложил не тугую повязку из чистой ткани.

Затем приступил к четырём трещинам на пластинах, в которых виднелись следы от чьих‑то когтей. Я обильно промыл их раствором железнолиста и посыпал порошком кровохлёбки. После заживления восстановлю все пластины с помощью порошка белой глины.

Следом пропальпировал заднюю правую лапу. Сустав горячий и отёчный, головка бедренной кости на месте, вывиха нет. При осторожном сгибании крепитации нет, связки целые. Артрит или тяжёлый ушиб, усугублённый тем, что зверь, скорее всего, шёл на трёх лапах, волоча четвёртую. Кость цела, и это единственное, что заставило меня выдохнуть за последний час.

Взяв мазь для снятия воспаления суставов, обильно нанёс её, втирая круговыми движениями, пока она не впиталась. Затем обмотал ногу тканью.

Теперь следует вымыть остатки заразы, которую связал пустокров, однако зверь сильно обезвожен, и этим я могу только навредить. Пока что нужно поддержать организм Брумиша. Измельчив в ступке щепотку серовато‑бурых комочков трутовика берёзового, который являлся иммуномодулятором, сварил отвар в котле, подождал, пока он остынет, перелил в склянку и влил ману. Затем дал бронебрусу, массируя горло.

Отступив от стола, посмотрел в окно и заметил, что небо начало темнеть – значит, прошло больше двух часов.

Я опустился на пол рядом, привалился спиной к ножке и закрыл глаза. Руки начали мелко дрожать – так бывает, когда адреналин уходит. В прошлой жизни после таких операций я иногда выходил в коридор, садился на корточки и сидел минут пять, а коллеги, проходившие мимо, делали вид, что ничего не замечали. Здесь же был пол, деревянная ножка стола и два зверя, которые молча смотрели на меня – Крох лежа у двери, Люмин сидя на табурете.

– Всё нормально, – сказал я им, хотя голос звучал сипло. – Он будет жить.

Крох положил голову на лапы, Люмин моргнул.

Минуту просто дышал, потом поднялся, вымыл руки, убрал инструменты и принялся подготавливать место для пациента.

Я вышел во двор, повернул налево и оказался в недавно отмытом загоне. В нём было три секции, разделённые прочными брусьями до потолка, и средняя идеально подходила для бронебруса. Я застелил пол толстым слоем сена, чтобы ему было мягко лежать, налил в поилку свежую воду и вернулся в главный зал.

Расстелив на полу волокуши, оставленные стражниками, с трудом переложил на них бронебруса. Зверь весил как хороший телёнок, да и каменные пластины добавляли массу, но моё тело стало заметно крепче после повышения ранга. Затем взялся за жерди и тихонько потащил. К тому моменту, как мы оказались у входа в загон, моя рубаха насквозь промокла. Всё‑таки переоценил я себя…

Медленно уложив зверя на сено, заметил, как он приоткрыл глаза. Мутные, тяжёлые зрачки сфокусировались на мне, ноздри слегка дрогнули, втягивая воздух. Брумиш несколько секунд смотрел на меня, затем опустил веки и тяжело вздохнул, как раненый зверь, который, наконец, оказался в безопасности. Бедный бронебрус… Что же тебе пришлось пережить…

Я присел на корточки рядом с ним и положил руку на его морду.

– Ты дошёл, – сказал я тихо. – Молодец.

Он не пошевелился. Спустя несколько минут я поднялся и направился на кухню. Ослабленному организму нужна энергия, которую может дать обогащённый корм. Я достал ингредиенты и сделал четыре порции для плотоядных и две для травоядных.

Взяв один шарик, положил его в миску, размочил водой, размял пальцами в кашицу и отнёс к неподвижному бронебрусу. Присев на корточки, окунул палец в кашицу, мазнул ему по дёснам и немного подождал. Вскоре язык зверя лениво шевельнулся, слизнув корм. Я сделал ещё несколько мазков, и уже через минуту он снова открыл глаза, увидел миску и начал есть сам, медленно, с трудом, втягивая кашицу языком. Он осилил половину порции, закончил и вновь закрыл глаза.